Доброй ночи, мистер Гамильтон

Гамильтон поправил очки и принялся читать собственное письмо, едва чернила засохли. Дорогой сэр, Обстоятельства принимают столь серьёзный оборот, что Вы вновь необоходимы республике. Франция не скрывает враждебных намерений; наши суда беспрестанно подвергаются нападениям; торговля, от которой зависит благополучие Америки, несёт убытки. Моря уже небезопасны, и угроза может вскоре достигнуть наших берегов. Конгресс и народ обращают взоры к Вам, как к человеку, чьё имя и опыт способны объединить нацию в эти тревожные дни. Если бы Вы согласились вновь возглавить армию - пусть в форме верховного командующего в ожидании войны, это укрепило бы единство и решимость. Я готов взять на себя все тяготы повседневного управления, набор офицеров и подготовку войск, чтобы избавить Вас от бремени организации и дать возможность сосредоточиться на стратегических вопросах, если Вы сочтете это нужным. Я не сомневаюсь, что под Вашим покровительством армия обретёт дисциплину и силу, а республика - уверенность в собственных силах. С неизменным уважением, Ваш покорный слуга, А. Гам. Александр откинулся на спинку стула. Это было не лучшим письмом, которое он писал Вашингтону, но можно было не сомневаться, что оно возымеет успех. В идеале стоило скидать вещи в небольшой  сундук и отправиться в Маунт-Вернон, чтобы убедить генерала лично. Но сейчас, пока ситуация с Францией лишь накаляется, покидать город не следовало.  Гамильтон аккуратно отложил бумагу в сторону и принялся за два других письма: одно Генри Ноксу и другое Тимоти Пикерингу. Его предложение будет иметь больший вес, если его поддержат и другие соратники Вашингтона. Закончив писать, Александр ещё раз пробежался глазами по всем трем бумагам. Письма получились вежливыми, но с упором на то, что французская угроза — это почти что повтор Войны за независимость. И если кто-то бы решил, что это лишь извращенная метафора, которую Гамильтон эксплуатирует, чтобы напугать нужных ему людей, то этот кто-то бы страшно ошибся. Любое сильное потрясение сейчас угрожало новорожденным Штатам, а уж опасность со стороны Франции невозможно было отрицать даже для Адамса и демократо-республиканцев. Однако признание проблемы явно не полпути к решению этой проблемы, потому как признание угрозы едва ли способствовало решительным действиям со стороны президента. Он не готовился к полномасштабной войне, не торопился создавать флот, пока сотни кораблей грабились и потоплялись французскими каперами. Пусть на публике Адамс твердил о своей готовности начать крупные военные действия, но в кулуарах признавался, что не хочет втягивать страну в войну.  Будто Гамильтон этого жаждал. К этому времени его уже окрестили милитаристом, чуть не помешанным на армии. Но Александру не забыть Вэлли-Фордж, где из-за недостатков ресурсов и планирования солдаты умирали от голода и холода. Так не лучше ли быть готовыми, когда жадные загребущие руки Директории дотянутся до Америки.  - Не стану скрывать, я знаю, о чем вы писали Вашингтону. Адамс сидел в кресле за кабинетным столом. Гамильтон же стоял перед ним, заложив руки за спину. Президент казался еще меньше своего и так небольшого роста. Таким образом Александр чувствовал себя выше во всех смыслах.  - Не стану скрывать, мне это не по душе. Такие люди как Бенджамин Толмедж были необходимы Америке, пока шла война, а теперь шпионская сеть обернулась против собственных граждан? Адамс усмехнулся, отчего его некрасивое лицо исказилось. - А что же, сейчас война не идет? Не затем ли вы писали Вашингтону? Не затем ли вы пришли ко мне?  Гамильтон сделал шаг вперед. - Так вы больше не отказываетесь признавать, что война уже на нашем пороге?  - Я готов признать, что Франция настроена по отношению к нам враждебно, и мы должны дать отпор. Глаза Александра невольно загорелись, и он продолжил с излишним жаром - В таком случае вы должны понимать, что это лишь начало. И мы должны быть готовы, когда войска высадятся на наших берегах и пойдут на наши города. Адамс смерил его взглядом. - Ваша горячность показывает, что мысли ваши продукт не холодного рассудка. А таким мыслям поддаваться нельзя. Гамильтону захотелось напомнить президенту, что не ему рассуждать о том, как принимаются решения в военное время, ведь тот не воевал в Войне за независимость, но он посчитал нужным сдержаться.  Адамс покачал головой.  - Такой подход может стать не только причиной раскола нашей партии, но и привести к концу вашей политической карьеры. - Вы мне угрожаете? - Ну что вы. Просто предупреждаю. - В таком случае я могу идти? - уточнил Александр  - Да, возвращайтесь к работе. Гамильтон коротко кивнул и вышел. Едва за ним закрылась дверь, он закатил глаза и поджал губы. Это же надо было такого человека избрать в президенты. О бедная несчастная страна. - Добрый день. Александр слегка вздрогнул. Прямо перед ним из ниоткуда появился последний человек, которого он сейчас хотел видеть - Джефферсон. Тот отчего-то пребывал в прекрасном расположении духа, чем ещё сильнее ухудшил настрой федералиста. - Я бы так не сказал, - не удержался от едкой ремарки Гамильтон.  - Отчего же? Президент вызвал вас на ковер?  - Я бы не стал использовать данную формулировку, - Александр чуть не скрестил руки на груди. - Я тоже видел письмо. Прежде чем Гамильтон успел выразить свое недовольство, вице-президент продолжил. - И считаю, что вам следует быть осторожнее. Право, было бы обидно потерять такого оппонента из-за простой глупости. Александр опешил. - Вы называете меня глупым? Джефферсон рассмеялся.  - Вовсе нет, но иногда вы склонны идти на поводу у первой попавшейся мысли и не замечать большей картины. К примеру, вы проигнорировали комплимент, который я вам сделал. - А вы думали, я стану вас пламенно благодарить за такое изворотливое оскорбление? Вице-президент цокнул языком. - Видите, о чем я говорю? Вы так быстро формируете о чем-то мнение, так быстро взбираетесь на баррикады. И чем вам так не угодили французы, если вы столь похожи на них? Джефферсон как всегда не дождался ответа и вошел в кабинет Адамса. Спустя два дня на столе Александра появилось ответное письмо. Мой дорогой Гамильтон, Ваше письмо, датированное 8 июля, было передано мне Министром 11 числа. Я соглашусь вновь отправиться на безбрежное поле ответственности и забот, но с двумя условиями: Во-первых, главные офицеры в строю и штабе будут людьми, в которых я смогу быть уверен; Во-вторых, меня не будут вызывать в поле до тех пор, пока армия не окажется в таком положении, что действительно потребует моего присутствия. Нет нужды добавлять, что я рассчитываю на ваше содействие и на вашу помощь в тех трудностях, которые я согласился разделить. Честно говоря, я был бы рад, если бы вместо меня назначили вас или любого другого достойного человека. Ведь никто не принесёт большей жертвы — по крайней мере, жертвы своих личных желаний, — чем мне придётся принести. Ваш любящий, Дж. Вашингтон Гамильтон улыбнулся. Механизм был запущен. И теперь ни Адамс, ни Джефферсон не смогут ему помешать.