Наши старые раны

Леви проснулся, как обычно, затемно. Кенни уже шумел чем-то на кухне. Неизвестный пока постоялец ничем себя не проявлял. Дрыхнет, наверное. Городские долго дрыхнут. Обычно их, вернее Кенни, гостиница принимала тех, кто останавливался проездом. Они прибывали вечером, ночевали, завтракали в кафе через дорогу и убирались восвояси. Редко кто оставался хотя бы на пару дней. Шиганшина была приграничной дырой. За это Леви ее и любил. С матерью он жил в Митре. У них была шикарно обставленная квартира. Мать обожала бриллианты, дорогие ткани и золото. Сама себя иногда в шутку называла Шахерезадой — за любовь к сказочным богатствам. Вспомнив о матери, Леви поморщился. Тогда, десять лет назад, Кенни посадил его в машину и увез. Сначала они перебрались в Трост, потом сюда. И только тут, в оторванной от страстей мегаполисов дыре на самой границе, у Леви прошли его нервные припадки и отступила поразившая в тот день немота. Леви было тринадцать, и Кенни взял на себя заботу о нем. Квартиру вместе со всей обстановкой, роллс-ройс и бриллианты Кенни продал. Как и Леви, он бежал от воспоминаний. Она была их светом, их любовью, самой нежной матерью для одного и самой любящей сестрой для другого. И когда все случилось, им обоим было слишком больно вспоминать о ней. С пластинками, однако, Леви расставаться отказался. Мать собирала все свои записи. Даже бутлеги покупала, если они попадались ей. Она всегда выпускала пластинки. Диски, стримминги — это все потом. Сначала пластинки. Она хранила их и слушала очень редко. Леви подставил лицо под кран. Холодная вода прогнала воспоминания, и он пошел на кухню. Сколько Леви себя помнил, он всегда был немного… отстраненным, отгороженным от других людей. «Не от мира сего», — говорила мать. «На голову стукнутый», — припечатывал Кенни. Леви любил музыку, любил петь и рисовать. Другие дети были ему не очень интересны, если с ними нельзя было вместе слушать музыку или говорить о ней. Став старше, он полюбил работать руками: вырезал по дереву, паял, мастерил. Мамин роллс-ройс когда-то покорил его своими плавными изгибами, и он увлекся машинами. Эти увлечения мешали пению, но он получал огромный заряд вдохновения, если проводил полчаса над деревянной скульптурой или мотором машины. Пелось потом легче. Так что он выкраивал минуты, иногда часы между занятиями, концертами и репетициями. Мать не возражала. Она сама любила вышивать и говорила, что голосу тоже нужен отдых. Она говорила еще, что его голос — Божий дар. Леви священного трепета не испытывал. Голос был для него таким же инструментом, как стамеска или паяльник. Он умело обращался с ним и наслаждался производимым эффектом. Ему прочили блестящую карьеру, славу, бессмертие. И Леви был уверен, что так и будет. «Прекрати об этом думать», — приказал он себе. Тогда, десять лет назад, после кучи неврологов, психологов, психиатров и даже парочки экстрасенсов, Леви был уверен, что не сможет больше не только петь, но и говорить. Что-то навсегда сломалось в его горле, когда он из середины партера увидел, как мать падает замертво на сцену. Она пела Виолетту, на ней было шикарное черное платье с открытыми плечами. Бриллиантовое колье сверкало в свете рамп. Ей было всего тридцать шесть, она была полностью здорова и могла бы жить еще очень долго… — Чего рожа такая кислая опять? — спросил Кенни и поставил перед ним чашку кофе. — На свою посмотри, — огрызнулся Леви. После завтрака Леви отправился в мастерскую. Вчера пригнали две машины, еще и мотоцикл Эрена стоял, ждал запчастей. К удивлению Леви, у мастерской стояла незнакомая машина. Рядом курил какой-то тип. — Привет! — Незнакомец махнул рукой. — Кажется, вы тут главный? — Ага, — буркнул Леви, открывая дверь. — Что у вас? — Вообще-то, она только из ремонта… Я приехал вчера, а она… — А, это вы у нас постоялец? — Видимо, да. Незнакомец улыбнулся, показывая отличные зубы. Симпатичный. Леви такие нравились. Спокойный, уверенный… С протезом вместо правой руки. Чужие трагедии всегда больно отдавались в душе Леви, напоминали ему о матери. Ему захотелось, чтобы незнакомец ушел, но не прогонять же клиента. — Я Эрвин Смит, — сказал незнакомец. — Ясно. С машиной что? — Стучит что-то. Только из ремонта забрал. — Хреновый ремонт, значит. Загоняй.