Дети войны

Я был гением. Это значит, что в четыре года я уже понимал законы этого мира. Любовь к клану — это долг. Гордость за деревню — это условие выживания. Брат — это слабость. Я помню, как отец впервые повёл меня на тренировочное поле. — Шиноби должен быть сильным, Итачи. Сила — это ответственность. Его рука лёгкая на моём плече. Тёплая. Я кивнул. Я всегда кивал. Я был лучшим. Не потому что хотел — потому что должен был. Когда в пять лет я увидел, как умирает товарищ по академии — случайный сюрикен, нелепая ошибка — я не заплакал. Я спросил: — Почему он не увернулся? Учитель похвалил меня за хладнокровие. Но я просто не понял. Если есть слабость — её надо устранить. Если есть угроза — ликвидировать. Если есть проблема — решить. Это же так логично. Война научила меня главному: не бывает «невинных». Трехлетний ребёнок с кунаем — угроза. Старик, дрожащими руками тянущийся к свитку — угроза. Беременная женщина, прячущая за спиной сюрикен — угроза. Я видел, как «безобидные» убивали моих товарищей. "Я сделал всё правильно." Это была моя мантра. Мой щит. Мой единственный способ не сойти с ума. Мне было пятнадцать, когда они поставили условие: "Или ты убиваешь клан, или клан убивает деревню." Я не сомневался. Не потому что я жесток. Не потому что не ценил их. А потому что уже видел войну. Видел, как дети гибнут в переулках. Как целые семьи исчезают за одну ночь. Как ненависть передаётся из поколения в поколение, пока не остаётся только пепел. Той ночью, когда мои руки тряслись (всего один раз, я быстро это подавил), я думал не о «морали». Я считал проценты. "Я выбрал меньшее зло". Разве это не логично? Одна ночь ужаса — или годы гражданской войны? Я посчитал. Я взвесил. Я решил. Я повторил это перед зеркалом, когда впервые надел плащ ANBU. Я шептал это, пробираясь по тёмным коридорам родного дома, запах крови уже висел в воздухе. Я кричал это в лицо Саске, когда он плакал над трупами. "Я сделал всё правильно." Я верил в это. Коноха — это деревня. Хрупкая, жесткая, но единственная, что удерживает мир от хаоса. Клан Учиха стал угрозой. Они роптали. Они готовили переворот. Они выбрали гордость выше стабильности. Я видел их собрания. Слышал, как отец говорил о «чести клана», а дядя точил меч. Они были готовы утопить деревню в огне, лишь бы доказать свою значимость. Значит, они уже были предателями. Я просто… опередил их. Я лекведировал их. Перерезал им глотки. Потому что война не спрашивает, кто невиновен. Потому что если бы они победили, Коноха сгорела бы дотла. Разве можно колебаться, когда на кону тысячи жизней? Мать которая прошептала: — Мы понимаем… Но они не понимали. Они думали, что это «жертва». Нет. Это была оптимизация. Отца, который смотрел мне в глаза и сказал: "Горжусь тобой". Тётушек, стариков, даже того мальчишку из Академии, который случайно зашёл в дом. Но это не было убийство. Я вырезал гангрену, чтобы не погибло всё тело. "Лучше один клан, чем вся деревня." Я верил в это. Я оставил в живых только Саске. Не из жалости. Не из любви. Потому что он был частью нашего плана. Если погибнет весь клан — будут вопросы. Если выживет один ребёнок — это трагедия, но не заговор. Если он возненавидит меня — у него будет цель расти сильнее. Он станет оружием Конохи. В один день он поймёт... Я стал монстром — и это было нужно. Я видел, как Саске бежал по лужам крови. Как его крик разрывал тишину ночи. Как он проклинал меня. Я не дрогнул. Потому что так было надо. Потому что если бы он увидел мою боль — он бы усомнился. А сомнения убивают быстрее, чем клинок. Я всё равно был прав. Я не спал три дня после резни. Не из-за «угрызений совести». Я проверял расчёты: Не осталось ли угроз? Все ли доказательства уничтожены? Достаточно ли ненавидит меня Саске? Всё было правильно. Я не сошёл с ума, не убил себя. Я не просто человек, а идеальный шиноби. Когда я присоединился к Акацуки, Хирузен смеялся: — Ты же знаешь, что они тебя предадут? Я знал. Но это тоже было расчётом. Если я внедрюсь, то смогу контролировать. Если я буду казаться предателем, настоящие предатели раскроются. Если я умру "как предатель" Саске станет сильнее. Всё расчитано, всё идеально. Я прав. Если в стае крыс завелась чума — ты не убиваешь крыс. Ты подбрасываешь им отраву и ждешь, пока они сами перегрызут друг друга. Я был этой отравой. Я вошёл в их ряды без колебаний. Они думают, что я — предатель, изгой, готовый жечь Коноху ради себя. Идеальная легенда. Кисаме ухмыляется, когда я молчу с его шуток. Он считает меня высокомерным. Хорошо. Пусть думает так. Орочимару ушёл — слишком жаждал силы, слишком ненадёжен. Мне это на руку. Чем меньше переменных, тем проще контроль. Тоби болтал ерунду, но за его маской дурака скрывается что-то… нечеловеческое. Я пока не определил что. Но это неважно. Моя цель — не они. Лидер говорит о «мире через боль». Идеалист. Глупец. Пейн просто оружие, а не лидер. Но всех их можно использовать. Я просчитал всё, кроме того, что Саске выйдет из-под контроля и своей болезни. Он не стал шиноби деревни. Он не принял мой план. Он выбрал свой путь — хаотичный, нелогичный, разрушительный. Я думал, что смогу контролировать его ненависть. Что она будет гореть ровно настолько, насколько нужно — как пламя в печи, которое я регулирую. Но огонь вышел из-под контроля. Он не просто возненавидел меня. Он возненавидел всё. Коноху. Товарищей. Людей живущих там. Даже самого себя. Я забыл, что он — не я. Я мог отрезать свои эмоции. Он — нет. Я видел смерть как необходимость. Он видел её как предательство. Я не могу его остановить. Потому что, сам сделал его таким. Я умер от болезни. Не от меча, не в бою — я сгнил заживо. Я улыбался. Потому что всё шло по плану. И я не сомневался. Даже когда кашлял кровью, глядя на Саске… Я знал, если бы пришлось выбрать снова — я сделал бы то же самое. Потому что другого пути не было. Коноха выстояла. Значит, я был прав. А его падение… Это уже не моя ошибка. Это его выбор. Я был оружием. И оружие не сомневается. "Я сделал всё правильно." Я верю в это. Я должен верить. Иначе… Иначе я просто маньяк, убивший семью за "высшие идеалы". А герои не бывают маньяками. Правда?