Дети войны

Я был превращен в джинчуурики до ещё рождения. Моя мать отдала жизнь когда я родился, а Мой отец Раса посчитал это выгодым вложением сделать из свего сына оружие. Ведь кто лучше, чем сам Казакаге, сможет контролировать его? Никто не скорбел. Отец, Четвёртый Казакаге, лишь холодно отметил: "Хорошо. Теперь демон запечатан надежнее". До четрых лет я никак не мог понять почему от меня шарахаются, бегут или отводят взгляд. Я улыбался детям на улицах — они прятались за родителями. Я тянулся к брату и сестре — они вздрагивали от моего прикосновения. Я старался быть правильным, послушным, я был честным, я был тем кого от меня ожилали видеть. Но... Даже моя семья избегали меня. Боялись, отводили взгляд, прятались. Я начал злится не на других — я злился на себя, потому что думал: "Это я делаю что-то не так. Если бы я был лучше, они бы не боялись". Я учился, я старался. Я оттачивал свои песчаные техники до предела, до автоматизма. Стать идеальным шиноби — как меня учили, как всех нас учили. Даже ещё больше. Чем лучше я выполнял миссии, тем чаще слышал шёпот за спиной: "Он ненормальный… Это не ребёнок, а монстр". Я учился как того требуется. Я хотел быть нужным, важным. Я думал что если ещё немного постараюсь, то возможно... Возможно они скажут "Спасибо", " Ты важен", "Мы слышим тебя", "Ты больше не одинок". Я не научился говорить это вслух, но я чувствовал это. А в ответ получал только тишину, страх и раздражение. Вместо этого — шёпот за спиной: "Чудовище", "Песчаный демон", "Он однажды всех нас убьёт". Чем сильнее я становился — тем больше меня боялись. Чем больше я старался — тем дальше от меня отворачивались. Или ещё хуже они притворялись. Я видел это ясно как день. Эти были ещё хуже. Они врали и притворялись что хотят быть со мной, но я слышал как они смеялись над "выродком", когда я по их мнению уходил достаточно далеко. Отец научил меня первому правилу выживания шиноби: "Эмоции — это слабость. А слабых убивают". Первые уроки были... наглядными. "Плачешь? Значит, ты ещё не понял. Давай повторим" — его песчаные клыки впивались в мои плечи, пока я не переставал дрожать. "Злишься? Отлично. Значит, тебя можно сломать" — и тогда в тренировочном зале внезапно "случайно" активировались смертельные ловушки. "Доверяешь? Глупец" — на следующее утро тело того самого джоунина, что тайком принёс мне лекарство, нашли в песках. Без головы. Если вся деревня видела во мне чудовище, то дядя Яшимару... он был другим. Или так мне хотелось верить. Единственный родной человек, который не отшатылся от моего прикосновения. Брат моей погибшей матери. Единственный, чьи руки не дрожали, когда он поправлял мне волосы. Он приносил мне сладости, которые я любил, и смеялся, когда я неловко пытался их есть, пачкаясь в сахаре. "Ты похож на неё", — говорил он иногда, поправляя мои волосы. Я не помнил матери. Но в эти моменты мне казалось, что если закрыть глаза, то можно представить, каково это — быть любимым. А потом... Он сам бросил в меня кунаем. Я даже не успел понять. Песок среагировал быстрее, чем мои мысли. Только резкий звук — хруст, будто кто-то раздавил спелый фрукт. И тишина. А потом я увидел его. Яшимару лежал на земле, его тело неестественно выгнуто, шея перекручена под невозможным углом. Его глаза, ещё секунду назад тёплые и добрые, теперь смотрели в небо, пустые и остекленевшие. И тогда он заговорил. Не сразу. Сперва только хрип, пузырящаяся кровь на губах. Но я услышал. "Прости... Гаара..." За что? За то, что предал меня? За то, что заставил убить себя? За то, что оказался таким же, как все? Потому что в тот момент, когда Яшимару упал, я наконец понял. Никто никогда не любил меня. Не мать, отдавшая жизнь за "оружие". Не отец, видевший во мне только инструмент. Не дядя, который выбрал атаковать меня. Меня не спасут ни сила, ни покорность. Меня вообще никто не спасет. Я всегда был один. Я никогда не стану для них своим. Потому что я — не человек. Я — угроза. Я был рождён монстром. И монстры не заслуживают любви. Но если уж мне суждено быть оружием… То я стану самым страшным из всех. Потому, что этот страх был хотя бы искренним. В последующие годы, будучи полностью предоставленным самому себе, я начал слышать его. Сначала голос был едва слышен — шепот из глубины сознания, похожий на шум ветра в пустыне. Но чем больше я оставался один, тем громче он звучал. И до ужаса знакомым. Потому что это был мой крик. Тот самый, что годами копился где-то под рёбрами, сдавленный, задавленный, но так и не умерший. Только теперь он звучал громче — будто кто-то усилил его, пропустив через сотни лет такой же боли. "Они бросили тебя. Они предали. Они заслуживают смерти." Шукаку не просто говорил — он кричал той же болью, что и я, но с яростью, которой у меня не было. Но чем больше я уставал — от взглядов, от шепота за спиной, от собственных мыслей — тем слабее становилось мое сопротивление. Я перестал спать. Не потому, что боялся кошмаров. А потому, что боялся проснуться. Потому что каждый раз, когда я пытался забыться, голос становился реальнее моего собственного. И иногда, в моменты между сном и явью, я отпускал контроль. И тогда песок двигался сам. Он тек, как чернильная река, затягивая всё на своём пути. Стены комнаты покрывались царапинами. Пол трескался под тяжестью песка, который сжимался в когти, шипы, челюсти. А я... Я просто смотрел. Потому что в эти мгновения я не чувствовал боли. Только тихое облегчение, будто кто-то наконец закричал вместо меня. "Уничтожь их. Сотри в пыль. Пусть узнают, каково это — быть никем" И самое страшное? Иногда я слушался. Не потому, что хотел убивать. А потому, что этот голос был единственным, кто не бросал меня. Даже если он кричал, чем заставлял думать. Даже если он разрушал меня и всё вокруг. Он оставался. Когда весь мир отвернулся. Я думал, что стал сильным. Что научился не чувствовать. Что боль — это просто сигнал тела. Перестань реагировать, и она исчезнет. Гнев — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Доверие — это миф для слабаков. Я думал, что стал идеальным оружием. Холодным. Точным. Безопасным для тех, кто дергает за ниточки. Но это была ложь. Я никогда им не стал. Я всё еще дрожал когда оставался один. Я все ещё чувствовал, когда никто не увидит. Я всё ещё держал этот лёд в груди. Однажды, когда очередной "испытатель" из Совета попытался спровоцировать меня, мой песок среагировал. Я почувствовал его дрожь. Услышал прерывистое дыхание. Увидел капли пота на висках. И... отпустил. Я не перестал чувствовать. Я просто запер всё это так глубоко внутри, как страшную тайну, как сокровище которое сам боялся. Настолько, что даже сам поверил в свою пустоту. Но песок... Он всегда знал правду. Я думал, что так будет всегда. Что я один такой – проклятый сосуд, песчаный демон, одиночество которого глубже пустынных барханов. Пока не встретил его. Наруто. Я почувствовал его раньше, чем увидел – кожей, нервами, песком, что всегда знал правду. Не глазами, а ноздрями, как зверь чует своего. Он пах не потом. Не грязью. Не дешёвым рамэном. Он пах одиночеством. Тем самым – едким, горьким, въевшимся в кости. Таким знакомым, что у меня свело желудок. Я не поверил сначала. Не может быть, чтобы кто-то ещё... Но когда он орал что-то про дружбу, размахивая руками, я видел как его глаза слишком широко раскрыты – будто боится, что если моргнёт, его снова не заметят. Как его улыбка слишком растянута – шрамы на щеках трещали от напряжения. Как его кулаки сжимаются, когда кто-то смеётся – не от злости. От привычки. Он был зеркалом. Кривым, потрёпанным, но... моим. И когда он полез на меня с кулаками – не из-за приказа, не из-за славы – а потому что не мог иначе... Я понял. Мы – одно и то же. Два демона в человеческой шкуре. Две пустоты, пытающиеся заполниться чужим признанием. Только он ещё верил, что это возможно. А я... Я просто стоял, и песок в моей тыкве шептал: "Убей. Он такой же, как ты. Значит, он тоже обречён". Но когда его кулак врезался мне в лицо – не ради победы, а потому что он чувствовал мою боль – впервые за десять лет... Я почувствовал что-то кроме песка во рту. Этот идиот... Он дрался за меня. За того, кого даже я сам уже перестал считать человеком. И впервые за долгие годы задышал. Не выжил. Не существовал. Одиночество разъедает душу куда сильнее открытой ненависти. Ненависть хоть даёт цель — ты знаешь, против кого направлять гнев. Но когда вокруг лишь пустота и отчуждение... Ты начинаешь ненавидеть самого себя. Я думал, что обречён вечно быть изгоем. Пока не осознал — я не одинок в своей пустоте. Но разве это утешение? После того как Орочимару осквернил тело моего отца, использовав его как марионетку для проникновения в ряды шиноби Песка, деревня погрузилась в хаос. Предательства. Резня. Клановые стычки. И тогда неожиданно даже для самого себя — я стал тем, кто удержал деревню от полного краха. Не из благородства. Не ради власти. Не потому что жаждал быть героем. И уж точно не потому, что внезапно полюбил этих людей. Просто даже после всего — я так и не смог окончательно убить в себе ту часть, что всегда поднимала песчаный щит вместо убийственного клинка. Ту слабую, глупую часть, что всё ещё верила будто я больше не один. Я ненавидел их. Ненавидел за страх, за ложь, за трусость. Но когда пришёл момент — я защитил их. Потому что, видимо, где-то глубоко внутри я всё ещё был не монстром. А просто мальчишкой, который слишком долго ждал, чтобы его наконец увидели. Дни нестабильности растянулись в месяцы. Я наблюдал — сначала с безразличием, потом с циничным интересом — как те, кто ещё вчера шёпотом называл меня "уродом" и "песчаным демоном", теперь улыбались мне на улицах. Как будто не было тех лет, когда их дети прятались при моём появлении. Как будто не существовало ночей, когда я слышал, как они советовали друг другу "прикончить это чудовище, пока не поздно". Я не верил в их внезапную доброту. Слишком много крови и предательства прошло между нами. Но я начал понимать их - как тот кто изучает иную форму жизни. Общество оказалось сложным организмом, где страх и лесть — две стороны одной медали. Я стал Кадзекаге не потому что хотел. Потому что не осталось достойных кандидатов — все либо погибли, либо скомпрометировали себя. Потому что моя нейтральность была удобна — я не принадлежал ни к одной фракции. Потому что старейшины ошибочно приняли моё безразличие за покорность. Они ждали послушную марионетку. Получили правителя, который помнил каждый их шепот за спиной. Видел их истинные лица под масками вежливости. Играл в их игру, но по своим правилам. Они так и не поняли. Я не простил. Просто научился использовать их страх лучше, чем они использовали моё одиночество. Старейшины быстро поняли ошибку. Их интриги разбивались о моё ледяное спокойствие. Угрозы - о полное отсутствие страха. Лесть - о невозмутимость того, кто уже потерял всё. Именно моя холодная эффективность прекратила междоусобицы. Они боялись больше меня, чем друг друга. Я восстановил экономику. Я вырезал коррупционеров без эмоций. Сделала Песок сильнее. Деревня процветала. Не потому что я любил её. А потому что ненавидел беспорядок. По ночам, когда песок за окном пел свою вечную песню, я иногда вспоминал того мальчика, что всё ещё ждал, кто-нибудь скажет ему: "Ты не один". Но во дворце Кадзекаге эхо шагов звучало особенно громко в пустых коридорах.