Когда ты проснешься

Тишину ночи разорвал звон разбитого стекла. Джокер вскочил с дивана, едва не наступив на Монти, который моментально превратился из обиженного комка шерсти в боевого зверя — уши прижаты, хвост трубой, глаза горят в темноте, как два фонарика. На часах было 4:33. — Что за... Из кухни донесся глухой удар, затем шарканье — будто кто-то неуклюже пытался подняться. — Ой-ёй, — за дверью послышался приглушенный голос Майка. — Кажется, я нашёл твою бутылку виски. Вернее, она нашла меня... Перед хозяином квартиры открылась картина, достойная самого абсурдного представления: Майк сидел посреди осколков, обнимая полуживую бутылку, с выражением глубочайшего сожаления на лице. Его шапочка съехала набок, а на лбу краснел свежий след от встречи с полкой. — Чёрт возьми, Мортон... — голос Джокера звучал хрипло, сдавленно, будто его пропустили через мясорубку. Он провёл рукой по лицу, ощущая, как где-то за грудиной сжимается горячий ком недовольства. Мало того, что ему не удалось поспать вчера, так ещё и сегодня не дают расслабиться. — Боже, — он начал, но слова застряли в горле. Майк поднял на него взгляд, внезапно осознав масштаб катастрофы. — Эээ... Я могу объяснить? Джокер резко развернулся, схватил со стола полотенце и швырнул его прямо в лицо Майку. Похоже, это уже второе проклятье за последние сутки: теперь белобрысый будет не только любимчиком дверей, но и всяких летящих в его сторону занимательных штук. — Молчи. Затем, стиснув зубы, Джокер опустился на корточки и начал подбирать осколки — слишком резко, слишком агрессивно, так что один из них впился в палец. Капля крови упала на кафель. — Ой, ты пореза—.. — Я попросил, помолчи. Тишина. Только звонкое пение птичек за окном и воздушные шаги Монти, наблюдающего за этим цирком с безопасного расстояния. Когда последний осколок полетел в мусорку, Джокер встал, потянул Майка за руку и поволок в сторону дивана. — Эй, я могу сам— — Заткнись и ложись. Иначе за виски будешь платить натурой. Он швырнул на Майка одеяло, намеренно не глядя ему в глаза. — Если ты хоть раз пошевелишься до утра — я выброшу тебя вместе с остальным мусором. Майк замер, осознав, какие жестокие границы выстроил хозяин квартиры. — ...Спокойной ночи, Джо! Но Джокер не ответил. Он вернулся в свою комнату и уставился в потолок. Виски. Осколки. Идиотские шутки. Как будто ничего не изменилось. Как будто они старые друзья. Монти прыгнул ему на колени, тычась мокрым носом в подбородок. Джокер провёл рукой по кошачьей шерсти, чувствуя, как дрожь в пальцах постепенно стихает. Завтра всё закончится. Или начнётся?

***

Утром по квартире пронёсся душераздирающий крик. Джокер в ужасе сел на кровати, сжимая плед. — Ооооо, моя прелеееееееееееесть, — за стеной раздался фальшивящий на три октавы голос Майка. — Господи... — Джокер лёг обратно и зарылся лицом в подушку. Майк нашел чёртову гитару, о наличии которой и сам Джокер позабыл с момента переезда. Она была расстроена и звучала просто ужасно, особенно в дуэте с горе-певцом. Это было хуже, чем скрип мела по доске или царапанье вилкой по фарфоровой тарелке. — E intanto il tempo se ne va-a, — Майк заорал как котяра мартовским вечером, что было втрое противнее. — E non ti senti più bambina!!! Где-то залаяла собака. Слушать это было невозможно. Мелодия казалось знакомой, но Джокер практически не слышал гитару из-за гроловопрострелительного вокала, поэтому судить не мог. Он с трудом оторвал себя от кровати, словно его конечности были залиты бетоном. — Боже, за что мне это, — пробурчал он, спотыкаясь о разбросанную одежду. Монти, прижавший уши и свернувшийся в углу, посмотрел на него с немым укором. Джокер доплелся до двери и толкнул её с такой силой, что она ударилась о соседнюю стенку. Музыка резко оборвалась. — О! Ты проснулся! — Майк сиял, будто только что дал концерт в Лас-Вегасе, а не пытал гитару и соседей. — Как тебе мой утренний серенад? Джокер посмотрел на него мёртвым взглядом, потом на гитару, потом снова на Майка. — Мне кажется, тебе стоило её настроить... — Не, бред. Художник пожал плечами, не сводя взгляд с Мортона. Он не доставал эту гитару с того момента, как забрал её с собой из цирка. Смотреть на неё было, так скажем, небезопасно, если вспоминать советы психиатра по поводу "избегания триггерных тем, предметов и всего прочего". Хотя, если так рассуждать, сам белобрысый был одним большим триггером. Отвратительно. — Хей, а помнишь, в Будапеште, когда мы... — Нет. Не помню. Джокер впервые в жизни настолько сильно захотел заткнуть Майка. Он боялся погружаться в прошлое, зная, чем всё это может закончиться. Но с другой стороны... — ...когда мы украли эту гитару у жонглера? Джокер на секунду завис. С другой стороны, невозможно всю жизнь провести в страхе из-за старых травм. Даже если больно, даже если неприятно, нужно идти дальше. Он так устал вздрагивать от теней прошлого... Устал каждый раз запираться в ванной, когда мир становился слишком громким. Устал от самого себя. — Она не украденная, — наконец выдавил он, глядя куда-то мимо Майка. — Мы её... одолжили. — На пять лет? Раздался смешок. Потом тихий перебор струн — на этот раз без пения. Джокер закрыл глаза. Мелодия не зря показалась знакомой. Это была та самая песня, которую они частенько играли по вечерам после выступлений, сидя у костра и обмениваясь рассказами. Она была не единственной, но почему-то самой родной. Даже в исполнении майка, даже на расстроенной гитаре. Однако как бы не было хорошо, красноволосый балбес всё равно оставался в напряжении, прислушиваясь к самому себе: страх, что он вот-вот потеряет над собой контроль, впадет в истерику, или, что ещё хуже, набросится на давнего знакомого — не пропадал. Он сидел под кожей, как вездесущий паразит, не дающий спокойно существовать своей жертве. Аккорды в песенке были довольно простыми, но звучали волшебно. Мортон доигрывал первый куплет, который Джокер привык слышать в исполнении Мурро. С его звучным, бархатистым голосом. А вот и припев уже на подходе: такой мелодичный, нежный, который... — Прекрати, — Джокер схватился за деку, прижимая струны к дереву так, чтобы звук растворился как можно быстрее. По спине пробежал холодок, всё произошло слишком быстро. — Почему? Я хорошо играю! Один момент — пальцы Майка ещё скользят по струна, смешная ухмылка играет на его губах. Следующий — мир сузился до точки. Появился звук. Сначала он просто заглушил гитару — гул в ушах, нарастающий, как приливная волна. Потом поглотил всё остальное: скрип стула под собой, ворчание Монти, даже собственное дыхание. Только этот гул. Сердце заколотилось так яростно, что Джокеру показалось — ребра не выдержат. Появился холод. Джокер почувствовал его раньше, чем осознал, что дрожит. Ледяные иглы под кожей, мурашки, бегущие по спине. Руки жили отдельно — пальцы впились в деку гитары так, что ногти побелели, но он не мог разжать их. — Эй, ну ладно-ладно, не буду больше... Чего ты? Дыхание сорвалось с ритма — короткие, рваные вдохи, как у загнанного зверя. Воздуха не хватало. Лёгкие горели. Периферия поплыла, как в плохом кино. Майк что-то говорил, но губы двигались слишком медленно. А потом... Запах. Горящее дерево. Пахнет гарью. Где-то за гранью реальности послышалось мяуканье кота. Монти? Точно. Ничего из этого нет. Ничего подобного не существует. Больше не существует. Пол ушёл из-под ног. Нельзя, чтобы Майк узнал. Нельзя, чтобы он догадался. Только не сейчас, не здесь, ещё слишком рано. — Что-то у меня... Живот заболел, — говорить внятно было настоящим мучением, но выбора не было. Джокер держался за реальность всеми конечностями, насколько это было возможно. Он старался выровнять дыхание, успокоить сердцебиение, направить мысли в другое русло. Взгляд заметался по комнате, пока не зацепился за трещину на деке. — Сука! — голос превратился в сдавленный шёпот. За спиной ледяной кафель, впереди мутное зеркало. Под ногами холодный пол и махровый коврик. Как Джокер оказался в ванной, он уже и сам не помнил. Где-то в его подсознании щёлкнуло: трещине на деке появилась в тот же день, когда она умерла. Та же трещина была на зеркале в гримёрке. Она же была и на клоунской маске. Буря, которая, казалось бы, уже уходит, маячила на горизонте снова. Трещина была везде: на гитаре, на кафеле, в его голове. Джокер ухватился за раковину, но отражение в зеркале не повторило движения. Оно улыбалось – широко, неестественно. Бедолага хотел закричать, но из пересохшего горла вырвался только хрип. Это происходит не впервые. Такое уже было, но настолько давно, что Джокер потерял счёт дням. Отражение подняло руку. Холодные пальцы коснулись его лица сквозь стекло. — Джокер? – голос Майка пробился сквозь кошмар, но звучал уже слишком далеко. Темнота. Тишина. И только эта чертова трещина, тянущаяся через весь мир. А потом – резкий стук в дверь. — Эй, ну хватит! Не злись. Я тут новый анекдот придумал! Монти заскребся в дверь, требуя завтрака. Майк заржал за той же дверью над собственной шуткой, которую еще даже не рассказал. Отражение гримасничало – слишком широкий оскал, слишком белые зубы, совсем не его лицо. — Ты же помнишь? – шептал Лжеджокер сам себе. Голос звучал точно как его собственный, но слишком правильным, будто кто-то учился говорить, копируя его. — Как красиво горели те ленты в тот вечер? Пепел. Крики за кулисами. Мурро, тянущий его за руку. Её лицо, настолько тоскливое, что внутренние органы невольно сжимались в комок. Джокер зажмурился, но картинки не исчезали – они проецировались прямо на внутреннюю сторону век. Капля. Горячая, солёная. Он не сразу понял, что это слёзы. Они текли сами, без его разрешения, оставляя жгучие следы на щеках. — ...ну и потом этот клоун говорит: "Да это не мои штаны!" – голос Майка пробивался сквозь кошмар, как радиопередача из другого мира. И Джокер был ему благодарен: это было единственное, что связывало его с реальностью. Её нужно было ухватить. Джокер сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Точно! И как он мог забыть, что боль — лучшее средство. Она всегда помогала вернуться. Художник поклялся себе ещё год назад, что никогда не вернётся к этому, но... Ногти вонзились в кожу с привычной, почти механической точностью. Сначала — просто белые полосы на внутренней стороне руки. Потом — тонкие красные нити, выступающие под кожей. Ещё сильнее. Ещё глубже. Кровь появилась не сразу. Ощущалось лишь жгучее тепло и чёткие линии, прочерченные по запястьям. Якоря, которые должны были удержать его здесь. — Мя-я-в! Мяв! — судя по звуку, Монти кружился вокруг двери, то и дело пытаясь просунуть лапу в щель. Ещё. Ноготь зацепил тонкую кожу у основания большого пальца. Алая капля выступила, круглая и совершенная. Реальность — вот она! Джокер зажмурился, вдыхая запах меди — резкий, ясный, неоспоримый. Иллюзорный двойник начал растворяться, голову стали заполонять его собственные мысли. Теперь путь к спасению очевиден: нужно было дотянуться до телефона, который всегда был рядышком для подобных ситуаций. Юноша судорожно запустил руку в карман. Пальцы скользили по стеклянному экрану, слепые от слёз, и вскоре нашли нужный контакт: «Психиатр :р» Звонить было нельзя, иначе Майк услышит, поэтому дрожащими пальцами Джокер набрал одно короткое сообщение: «снова, прямо сейчас. Во сколько можно?» — и ответ пришёл почти сразу. Или же время исказилось настолько, что 10 минут для любимчика дурки прошли меньше, чем за секунду. «10:30.» То есть, через час. Джокер устало откинул голову назад. Всё закончилось. Трещина затянулась. Теперь он слышал шипение чайника за дверью, постукивания ложки о чашку и отдельные фразы Майка, которые, судя по всему, были предназначены коту. Всё хорошо. Всё наладится. Но если Мортон ещё хоть раз возьмёт что-то из его квартиры без спроса, Джокер отрубит ему руки, и до отъезда он не доживёт. Мученник наконец вошёл на кухню, тщательно вымыв руки и сполоснув лицо ледяной водой — никаких следов психического самоистязания, только чуть покрасневшие глаза, которые можно списать на недосып. Такое происходит не впервые, поэтому, можно сказать, что он преисполнился в познании и стал настоящим мастером маскировки. Майк, развалившись на стуле, с аппетитом уплетал бутерброд с колбасой, а Монти сидел рядом, выпрашивая свою долю — он повернул голову в сторону хозяина и окинул его довольно странным взглядом. «Всё в порядке», — сказал себе Джокер, наливая чай, стараясь не смотреть ни на кота, ни на содержанку. Майк с набитым ртом спросил, почему он так долго был в ванной, на что Джокер лишь пожал плечами, пробормотав что-то о засорившейся раковине и о том, насколько адски у него болит сейчас желудок. Майк, вроде бы, клюнул. В конце концов, эта версия если звучала достаточно убедительно. Но теперь перед Джокером встал новый вопрос: как уйти к психиатру, не вызвав подозрений? Оставить Майка одного в квартире было всё равно что оставить ребёнка с зажигалкой в пороховом складе. Он допил чай, размышляя. Сказать, что идёт за продуктами? Слишком банально, да и Майк наверняка захочет присоединиться. Сослаться на работу? Но Майк знал, что Джокер безработный. Вариант «вынести мусор» отпадал сразу — на это уйдёт пять минут, а не полтора часа. В голове крутились мысли одна нелепее другой, но время шло, а решение так и не приходило. Майк, между тем, закончив завтрак, с довольным видом развалился на диване и включил телевизор, устроившись так, будто собирался провести здесь весь день. В руке он сжимал яблоко, которое умудрился стащить из хрустальной вазы на столе. Джокер стиснул зубы. Он обещал себе, что сегодня Мортона уже не будет в его квартире, но лучше это дело оставить до завтра. Всё самое страшное, что могло произойти, уже произошло. Возможно, правда стоило рискнуть — в конце концов, что такого могло случиться за пару часов? Разве что Майк решит «прибраться» и случайно спалит квартиру, или перепишет на себя, или решит подстричь Монти, или... Ладно. И, собственно, почему он должен оправдываться? Майка вообще ебать не должно, они друг другу никто! А если с квартирой что-то случится, Джокер вытрясет из него всё до последней копейки. Пусть хоть кредит на мать берёт. «Ладно», — подумал художник, глядя, как Мортон смеётся над какой-то телепередачей из разряда «дел судебных», даже не подозревая, какой убийственный хаос творится у его товарища в голове. Джокер остановился на входе в гостиную, опираясь плечом на арку и рассматривая маникюр. — Слушай, Мортон, мне нужно уйти. На пару часов. Майк лениво оторвался от телевизора, заинтересованно приподняв бровь: — О-о, таинственные дела? Или, может, свидание? И без меня?! — Зубной, — Джокер намеренно сделал голос плоским, отводя подозрения. — Ага, конечно, зубной, — Майк фыркнул, переключая канал. — В воскресенье. В десять утра. Очень убедительно. Монти осторожно вильнул хвостом, оценивая ситуацию. — Тебе-то какое дело? — Джокер резко повернулся, чувствуя, как раздражение подкатывает к горлу. — Ну, вообще-то, — Майк потянулся за яблоком, которое секунду назад лично положил на стол, — если ты собрался смыться, оставив меня наедине с этим хвостатым террористом, — он кивнул в сторону Монти, который тут же зашипел, — то я хотя бы заслужил правду. Или ты боишься, что я твои трусы примерять начну? Джокер уставился в потолок, перекатываясь с пятки на носок. — Ты уже начал. — То была экстренная ситуация! — Майк возмущённо развёл руками. — Я мёрз, как суслик в холодильнике! Монти, почуяв накал страстей, грациозно запрыгнул на подоконник, заняв нейтральную позицию. — Ладно, — Джокер резко выдохнул. — Я еду к врачу. К обычному. Ты доволен? Майк замер с яблоком в руке на полпути ко рту. Его взгляд с загадочным прищуром внезапно стал слишком внимательным. — ...Ты в порядке? Простой вопрос. Идиотски простой. Но он застрял где-то между рёбрами, как заноза. — Да. — Джокер резко отвернулся к двери. — Не спали квартиру. — А если мне понадобится сырок? — Майк крикнул ему вдогонку. — Стерпишь. — А если очень? — Тогда прыгай в окно! Дверь захлопнулась. Монти многозначительно посмотрел на Майка. — Что? — Майк развёл руками. — Я просто спросил! Кот презрительно фыркнул и уткнулся носом в хвост.

***

Джокер сидел, ссутулившись в кресле, его пальцы нервно перебирали край рубашки. — Доктор Лэймс, я... я просто устал, — его голос звучал неуверенно, как будто ребенок оправдывался перед мамочкой. — Я думал, что всё наладилось, вроде бы так и было, но теперь снова... У меня опускаются руки, я не хочу переживать всё заново из раза в раз. Доктор Лэймс, мужчина лет пятидесяти с аккуратной седой бородкой, отложил планшет и внимательно посмотрел на пациента. Его кабинет был строгим, но не без уюта — книги в шкафу, дипломы на стенах, запах кофе и дерева. — Я понимаю, это нелегко, но... Доктор Лэймс откинулся в кресле, сложив пальцы домиком перед собой. — Ваши галлюцинации — это защитный механизм психики, — начал он спокойно. — Когда травма слишком сильна, мозг буквально "отключает" реальность, подсовывая вместо неё образы из подсознания. Это не значит, что вы сходите с ума. Это значит, что ваша психика пытается справиться с непосильной нагрузкой. Он взял со стола модель мозга, показывая жестом на височные доли. — При ПТСР и диссоциативном расстройстве нейронные связи здесь работают иначе. Добавьте к этому биполярный фон — и получите идеальный шторм. Но, — доктор поднял палец, — это лечится. Как минимум, контролируется. Лэймс открыл электронную карту, начав печатать назначения: — Во-первых, увеличим дозу ламотриджина до двухсот миллиграмм — стабилизируем состояние. Во-вторых, добавим паксил на ночь — он снизит тревожность и уберет навязчивые мысли. Он повернул монитор, чтобы Джокер видел схему: — Первые две недели возможна сонливость, но потом организм адаптируется. И главное — никакого алкоголя с этой схемой. Доктор распечатал рецепты и протянул их: — Через месяц посмотрим динамику. Если галлюцинации повторятся — добавим легкий нейролептик, но пока не будем торопиться. Он встретился с Джокером взглядом: — Вы справитесь. Просто дайте лекарствам время подействовать. А, и ещё — самоповреждение — тревожный сигнал. Это попытка заземлиться, когда диссоциация заходит слишком далеко. Но есть другие методы: дыхательные техники, ледяной душ, резинка на запястье... Неужто вы забыли, что мы уже обсуждали тот, который может помочь? Парнишка замялся, отводя взгляд в окно, и не решаясь признаться самому себе, что из всевозможных способов он действительно выбрал самый простой: вновь сделать себе хуже. — Я пытался сосредоточиться на деталях... Перечислить материалы, из которых состоят предметы вокруг меня. Э-э.. Тот счёт, о котором вы говорили... Он помогает только при стрессе, я пробовал. Говорить, что на самом деле Джокер попросту забыл об этом, было позорно. В ответ доктор лишь вздохнул, снимая очки и протирая их нижней частью халата. Наверное, он всё понял. И от этого бедолага съежился, сильнее вжимаясь в стул. — Давайте договоримся — в следующий раз, прежде чем вредить себе, вы позвоните мне. Джокер молча кивнул, глядя себе под ноги. — И главное — избегайте триггеров. Пока ваша психика в таком хрупком состоянии, любые напоминания о травме могут спровоцировать приступ. Даже музыка, даже запахи. Когда Джокер взял рецепты, доктор добавил уже более мягко: — И попробуйте не изолироваться. Даже простая прогулка с тем вашим котом — уже терапия. Мозгу нужны новые впечатления, чтобы перекрыть старые травмы. — Угу, — Джокер сунул бумажку в карман и встал. В дверях обернулся. — А когда это... пройдёт? Доктор покачал головой: — Дорогой мой Джокер, мы уже говорили об этом. Это не так работает. Мы не стираем травму — мы учимся с ней жить. Но станет легче. Поверьте. — Ладно, спасибо. И дверь захлопнулась. Джокер возвращался домой, где его ждало то, чего психиатр велел избегать: живое напоминание о прошлом со всеми дурацкими шуточками, ностальгическими загонами и просто напросто бесячей рожей. Теперь это был либо прыжок через пропасть — либо падение в неё. И он уже не знал, что страшнее.