Когда ты проснешься

Сначала Джокер почувствовал холод. Ледяной, липкий, будто его завернули в мокрую простыню и бросили на цементный пол. Потом — запах. Затхлый аромат старого дерева, прогорелой олифы и чего-то сладковато-гнилостного — как будто в углах годами копилась пыль. От этого знакомого сочетания у него рефлекторно сжался желудок. Джокер попытался пошевелиться. Руки не слушались, словно их придавили невидимым грузом. Тело казалось чужим — тяжелым и ватным. Голова раскалывалась на части, пульсирующая боль стучала в висках в такт ускоренному сердцебиению. — М-м… — хриплый, чуждый самому себе звук вырвался из пересохшего горла. Где-то справа скрипнула пружина матраса. Тяжелые шаги — небрежные, с легким пришлепыванием босых пяток по деревянному полу. — О, ты наконец проснулся! Голос Майка. Но не тот привычный, нагловато-веселый, а какой-то... искусственно-мягкий, натянуто-осторожный. Как будто он разговаривал с раненым зверем. Джокер зажмурился, чувствуя, как веки слипаются от липкого пота. Когда он с трудом разлепил их, перед глазами поплыл размытый образ: низкий потолок из некрашеных досок, потемневших от времени. В щелях между ними — черные линии. Голая лампочка под потолком, затянутая слоем пыли и паутиной, где застыли высохшие мухи. Стены, обитые когда-то дешевой фанерой. В углу — треснувшее зеркало в самодельной раме, осколки которого отражали свет уродливыми бликами. Над кроватью висел постер, выцветшее изображение клоуна с неестественно широкой улыбкой. Краска облупилась, придавая лицу жутковатый, полуразрушенный вид. Где-то за стеной капала вода: размеренно, как пыточный механизм. Джокер резко закашлялся. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом старой мебели, табака и чего-то еще — чего-то, что заставляло его кожу покрываться мурашками. Это место пахло... воспоминаниями. — Где… — он попытался сесть, но мир поплыл. Теплая ладонь легла ему на грудь, прижимая к койке. — Не торопись. А то ещё голова отпадёт. Майк. Над ним. Бледный, с синяками под глазами, будто не спал сутки. Мысли не хотели собираться в единую картину, путались между собой и растворялись, как только им на замену приходили новые. Но когда в голове стало немного спокойнее, Джокер резко сел на кровати и даже попытался слезть с неё. — Ты… Ты что со мной сделал?! Резкий рывок — и боль пронзила виски. Он схватился за голову, скрипя зубами. — Успокойся, — Майк потянулся к тумбочке, наливая воду в стеклянный стакан. — Выпил бы сначала. Джокер отшвырнул протянутую ему спасительную влагу. Вода брызнула на пол, стакан покатился под кровать. — Где я? Ты.. Ты... Чёрт! Тишина. Потом — скрип двери. — В доме гостевом, — низкий голос за спиной заставил Джокера обернуться. В дверном проеме, заполнив его собой почти полностью, стояла массивная фигура. Это был Мурро, собственной персоной. Он был одет в выцветшую клетчатую рубашку с закатанными по мощным предплечьям рукавами. Ткань туго натягивалась на его груди, обрисовывая рельеф мышц, сохранившихся несмотря на возраст. На широком ремне болтались связки ключей — каждый, казалось, открывал какую-то потаенную дверь в прошлом цирка. Его лицо напоминало высеченный из скалы бюст — грубые черты, тяжелая челюсть, покрытая седой щетиной. Нос с горбинкой. Глубоко посаженные глаза, цвета выгоревшего денима, они смотрели с неожиданной мягкостью, словно видели перед собой не взрослого мужчину, а все того же испуганного мальчишку с яркими волнами вместо волос. Седые пряди, собранные в небрежный хвост, кое-где выбивались из-за больших, лопоухих мочек. На левой скуле — старый шрам, тянущийся к уголку рта. Когда он дышал, его ноздри слегка раздувались, как у быка перед нападением. Руки были огромными, с расслабленными пальцами толщиной в сосиски, покрытые татуировками цирковой тематики. Джокер помнил, как эти руки могли одним движением поднять двухсоткилограммовую штангу или удержать взрослого человека от рокового шага. Когда Мурро заговорил, его голос напоминал скрип старого дерева. После предыдущей фразы он сделал паузу, изучая реакцию Джокера. — Ты в безопасности. Не переживай. А ведь он почти не изменился. Та же интонация, то же легкое подрагивание левого века. Только теперь в углах глаз собралось больше морщин, а в бороде — больше седины. Но его слова слабо помогли. Джокер замер на мгновение, его пальцы судорожно впились в край матраса. Губы дрогнули, растягиваясь в неестественной ухмылке. — Ха... Сначала это был всего лишь сдавленный выдох. Потом еще один. — Ха-ха... Его плечи затряслись, а в глазах вспыхнуло что-то дикое, почти безумное. — Нет-нет-нет, — он замотал головой, алые пряди падали на лоб. — Это... это просто сон. Галлюцинация. Художник прижал ладони к глазам, с силой растирая веки, словно пытаясь стереть навязчивый образ. — Вы не настоящие. Меня нет здесь. Этого... этого места больше не существует! Он резко вскочил, едва не потеряв равновесие, и отступил к стене, прижимаясь спиной к холодным доскам. — Джо, послушай... — Майк шагнул немного ближе, но остался проигнорирован. — Ты исчез, — он ткнул пальцем в Мурро, рука дрожала как в лихорадке. — Ты умер вместе с цирком. Я... я читал в газетах. Затем повернулся к Майку: глаза по-прежнему широко раскрыты, а зрачки расширены. — А ты... ты просто призрак из моих таблеток. Они предупреждали... предупреждали о побочных эффектах! Его смех стал громче, истеричнее, переходя в что-то среднее между рыданием и хохотом. — Я сплю. Да? Я сплю! — Джокер резко ущипнул себя за предплечье, но когда это не помогло, вонзил ногти правой руки в запястье левой, проводя снизу вверх. — Нужно... Нужно всего-то проснуться... Едва заметная кровь и кусочки кожи остались под ногтями, но комната не исчезла. Майк и Мурро не растворились. — Нет... нет, нет, нет... — его голос превратился в шепот. Джокер медленно сполз по стене на пол, обхватив голову руками. — Этого не может быть... не может... Он замер, уткнувшись лбом в колени; плечи судорожно вздрагивали. Майк сделал ещё один шаг вперёд, его руки дрогнули в неуверенном жесте – ладони раскрылись, как будто готовясь принять в объятия раненую птицу. — Джо... – голос его звучал неестественно мягко, неприятно для Джокера. Он понимал, что это был не тот Майк, которого он знал. Мортон наклонился, медленно, как к дикой собаке, и его пальцы едва коснулись плеч Джокера. Прикосновение обожгло, как раскалённое железо. Джокер дёрнулся, словно его ударили током, и отпрянул назад, ударившись затылком о стену. — Не трогай меня! – его голос сорвался на хрип, в глазах мелькнула паника. – Не подходи! Но Майк не отступил. Его руки снова потянулись вперёд, настойчивые, уверенные – такие же, как тогда, когда он удерживал друга на краю моста, не давая ему броситься вслед за Наташей. — Всё в порядке, – прошептал он, и это было хуже всего. Потому что это была ложь. Ничего не было в порядке. Никогда. Джокер зажмурился, но Майк уже обнимал его – крепко, по-дружески, так, как делал это раньше, когда тому было плохо. Его пальцы впились в спину, прижимая к себе, а подбородок упёрся в макушку. И от этого стало только хуже. Потому что это было слишком знакомо. Потому что так же он обнимал его в тот день, когда всё рухнуло. — Отпусти... – Джокер задыхался, его голос превратился в стон. – Отпусти меня, блять! Он рванулся, но Майк держал крепче. — Ты в порядке, – повторил он, и от этих слов Джокера затрясло. Нет. Нет, он не в порядке. Он не был в порядке уже три года. И это... это прикосновение, эта ложь, это "всё будет хорошо" – всё это было невыносимо. Потому что это значило, что ничего не изменилось. Что он всё так же слаб. Что он всё так же нуждается в чужой помощи. — Я ненавижу тебя, – выдохнул красноволосый, но голос его дрогнул, и это прозвучало как признание. Майк не ответил. Он просто держал бедолагу, пока тот дрожал, и гладил по спине, как когда-то давно. Но Джокер больше не воспринимал это. Мортона будто и не было прямо здесь и сейчас, рядом с ним. Вероятно, белобрысый и вовсе для него умрёт, как только он в полной мере сможет осознать, что произошло. Но пока... — Вы не настоящие, — вновь прошептал он в тишину, словно заклинание. — Вас больше нет. И меня здесь нет. Может, я передознулся? Умер, попал в ад... Но привычный запах, скрип половиц под ногами Мурро, тепло от дыхания Майка — все кричало об обратном. И от этого в груди разрывалось что-то важное, последний оплот рациональности, оставляя только первобытный, животный ужас. Джокер внезапно замер. Дыхание, прерывистое и хриплое, на секунду остановилось. В глазах, еще секунду назад безумных от ужаса, появилась странная ясность. Он медленно поднял руки и уперся ладонями в грудь Майка. — Я же попросил... — его голос был тихим, но в нем дрожала сталь, — отпусти. Мортон попытался сжать объятия крепче, но Джокер резко дернулся всем телом. — Отвали, придурок! Его крик разорвал тишину, эхом отразившись от деревянных стен. Руки, еще минуту назад слабые и дрожащие, обрели неожиданную силу. Он оттолкнул Майка так резко, что тот едва удержал равновесие, отступив на шаг назад. Джокер вскочил на ноги. Спина прижалась к стене, а глаза метались по комнате, ища выход, но видели только ловушку. — Ты не понимаешь... — он говорил сквозь зубы, в глазах едва ли не блестели слёзы. — Ты не понимаешь, что со мной происходит. Никто не понимает. Майк протянул руку, но Джокер шарахнулся в сторону, как ошпаренный. — Не трогай меня! Никогда больше! Он схватил первый попавшийся предмет — пустой стакан с тумбочки — и швырнул в стену. Стекло разлетелось осколками, но никто даже не вздрогнул. — Джо... — начал было Майк. — Молчать! — Джокер схватился за голову, пальцы впились в густые алые волосы. — Вы... вы все тут призраки. Мертвецы. Я похоронил вас три года назад. Он тяжело дышал, грудная клетка вздымалась, как у загнанного зверя. В глазах стояли слезы, но он яростно моргал, не давая им скатиться. — Я не буду... — голос его сорвался, — ...я не буду снова верить в этот бред. Он рванулся к двери, сбивая с ног стул. Его пальцы скользнули по дверной ручке, но прежде чем он успел ее открыть, Мурро одним движением перекрыл выход. — Уйди, — прошипел Джокер, на что Мурро лишь покачал головой. — Нельзя, Джо. — Я сказал, уйди! Он бросился вперед, пытаясь прорваться, но Мурро просто обхватил его своими медвежьими лапами, прижав к груди. — Всё, хватит, — прошептал великан. — Хватит бежать. Мы не хотим тебе зла. Джокер дергался в его объятиях, как пойманная рыба, но силы быстро покидали его. В конце концов он обмяк, и только тихие, бессильные рыдания вырывались из груди. — Вас нет... — шептал он, уткнувшись лицом в грубую ткань рубашки дрессировщика. — Вас нет... вас нет... Но даже он сам больше не верил в эти слова. Майк сжал ладони в кулаки, чувствуя, как дрожь медленно поднимается от кончиков пальцев к локтям. Он стоял, уставившись в щели между половицами. Там, в пыльной темноте, валялся осколок стекла — последний "аргумент" Джокера. "Я всё испортил?" Мысль ударила с неожиданной яростью. Мортон моргнул, ощущая, как что-то горячее и противное подкатывает к горлу. Он сглотнул. — Надо было... — начал он вслух, но Мурро лишь покачал головой, одарив его серьезным взглядом и не выпуская Джокера из объятий. Майк провел ладонью по лицу, будто стирая невидимую маску. Кожа оказалась мокрой — он и не заметил, когда вспотел. "Но я всё равно прав. Он бы сдох там один. У меня... не было выбора." Джокер в руках Мурро теперь напоминал тряпичную куклу — вся истеричная энергия вырвалась наружу, оставив только пустую оболочку. Майк видел, как его плечи перестают вздрагивать, как пальцы безжизненно расслабляются, больше не цепляясь в рубашку Мурро. Майк знал, что после таких срывов, обычно засыпают. Прямо на полу, в углу, где придется. Просыпаются другим человеком — тихим, отрешенным, но хотя бы не рвущим себя на части. — Я... — голос звучал хрипло. Он очистил горло. — Я принесу одеяло. Мурро кивнул, не отпуская истеричку, и отошёл от двери. В его взгляде не было осуждения — только усталое понимание. На кухне Майк ухватился за раковину, вдруг осознав, что ноги подкашиваются. В груди давило тупой болью, как будто кто-то вставил между ребер раскаленный нож и забыл его там. Он глубоко вдохнул. Пахло плесенью и старым деревом. "Он ненавидит меня теперь... По-настоящему." Мысль должна была испугать, но вместо этого белобрысый почувствовал странное облегчение. В ней была какая-то извращенная, горькая ясность. У меня не было выбора, — вновь попытался он убедить себя теми же словами, сжимая раковину крепче. Но оправдание висело в воздухе хлипкой, прозрачной паутиной и рвалось от одного воспоминания о глазах в тот момент Джокера — диких, безумных, наполненных животным ужасом перед этим местом, перед Мурро... перед ним. Майк потянулся к старому крану, чтобы плеснуть воды в лицо, но передумал. Он расправил плечи, сделав еще один глубокий, предательски дрожащий вдох. — Хорошо, — прошептал он пустой кухне. — Ненавидь. Лучше ненависть, чем еще один труп в его биографии. Лучше живой враг, чем мертвый друг, которого он не сумел удержать. Он потом обязательно всё объяснит. И Джокер поймет. Так, как понимал всегда. Мортон нашел одеяло — то самое, клетчатое, в котором они когда-то кутались у гастрольных костров. Встряхнул, выпуская облачко пыли. А когда вернулся в комнату, Джокер уже не рыдал. Он сидел, прислонившись к стене, с пустым взглядом, устремленным куда-то в пространство за окном. Майк осторожно накрыл его плечи одеялом, перед этим получив одобрительный взгляд Мурро. Неуютно становилось от того, что он не мог оставить всё так. Не мог просто уйти от этого взгляда, в котором не было ничего — ни ненависти, ни злобы, только пустота, страшнее любой ярости. Его внутренний шутник, всегда выскакивавший в самый неподходящий момент, судорожно искал хоть какую-то щель в этой стене отчаяния. — Проспись, — сказал он. — Просто знай, что ты действительно в безопасности. Утро... утро все расставит по местам. Он знал, что Джокер посчитает это за ложь, и утро принесет ему только новую порцию боли. Но иногда ложь — все, что у тебя остается. Нужно просто немножко потерпеть. — Я к себе, — пробормотал он, выходя из комнаты. Входная дверь скрипнула за его спиной, выпуская в ночь. Майк не сел, а почти рухнул на прохладные, шершавые доски крыльца, выдохнув всё, что копилось внутри. Воздух снаружи был холодным и влажным, пах мокрой листвой и прелой хвоей. Юноша вдохнул его полной грудью, но от этого легче совсем не стало. Майк вытащил из кармана помятую пачку сигарет, которую стащил у Джокера, пока тот спал. Внутри болталось два одиночных «бычка» и одна целая, последняя. Он зажал её в зубах, чиркнул зажигалкой. Пламя осветило на мгновение его бледное озадаченные лицо, а первая затяжка обожгла легкие, заставив глухо закашляться. — Раньше я воровал у него последнюю конфету, а теперь — последнюю сигарету. Прогресс налицо. Жизнь удалась, ага, — он усмехнулся, закрывая глаза. Какая всё-таки романтика: сидеть на холодном крыльце, курить чужую сигарету и слушать тишину. Не ту, что была в доме — напряжённую и пугающую — а внешнюю, огромную, бескрайнюю. Шелест голых ветвей где-то в темноте, глухой удар капли воды о жестяной поддон, тихое уханье совы в глубине леса. Он не тушил сигарету. Просто отпустил, и окурок упал в мокрую траву, шипя и угасая, как последняя надежда на то, что утро и правда всё расставит по местам. — Фу, ну и мерзость же. И как только он это курит?