Когда ты проснешься

Утро. Холодное. Серое. Где-то за стеной с мрачной настойчивостью жужжала муха — назойливый, живой звук, казавшийся в этой тишине кощунственным и чересчур громким. Её жужжание было напоминанием, что мир не замер, не выключился, а просто стал другим. Более колючим, более тихим, более одиноким. Майк проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. — Вставай. Голос Мурро был глухим, как гром за горизонтом. Парнишка застонал, прикрыл глаза ладонью. Голова гудела, будто вчера он напился, а не просидел полночи под дверью Джокера, прислушиваясь к каждому шороху. — Который час? — прохрипел он в ответ, с трудом разлепляя веки. — Восемь. — Боже... — Майк провёл рукой по лицу, смахивая липкий сон. — Он что, уже проснулся? Мурро молча поднял брови в немом укоре. Ответ и так был ясен: чёрт знает, потому что ещё вчера Джокер заперся изнутри. Майк вообще не был уверен, что за эти жалкие пару часов сна не случилось ничего непоправимого. Но Мурро сказал не переживать, значит, действительно не нужно: Мортон верил ему больше, чем самому себе. Он сглотнул, с трудом поднялся с дивана, на который рухнул под утро. Всё тело ныло, спина одеревенела, а во рту было сухо, будто он наглотался песка. — Кофе есть? — Конечно, на кухне. Мурро уже разворачивался, чтобы уйти, но Майк поймал его за рукав. — Подожди. — М? Только скорее, я собирался покормить Борю, — дедуля остановился, не оборачиваясь. — Тц, успеешь ещё. Лучше скажи, как... — Майк замялся, внезапно ощущая себя мальчишкой, которого вот-вот отчитают за шалости. — Как нам его вытащить? Мурро медленно повернулся. На лице на секунду проскользнула эмоция задумчивости, но после исчезла так же внезапно, как и появилась. — Никак. — То есть? — То есть совсем никак. Просто не трогай. Майк удивлённо захлопал глазками. — Но он же... — Он не ребёнок, — перебил Мурро. — И... не сумасшедший. Просто его шторм ещё не улёгся. Не лезь в бушующую воду, иначе утянет обоих. Сам же прекрасно знаешь. Майк сжал кулаки. — А если он так и не выйдет? — Выйдет. — Откуда ты знаешь? Дрессировщик вздохнул, потянулся к полке за почти пустой пачкой сигарет. Достал одну, закурил, драматично выдохнул дым в потолок. — Потому что рано или поздно всем надоедает бояться. Тьфу ты, чёрт, где же моя трубка... — и с этими словами он ушёл на кухню, оставив Майка одного. — Да что ж вы все такие курильщики бессовестные, — пробурчал тот себе под нос, смотря в сторону клёна за окном. От всей этой ситуации на душе становилось так тоскливо, будто все эти проклятые сигареты в пачке Мурро выкурил он сам: одну за другой, без передышки, до горького пепла на языке и тяжёлого камня под рёбрами. Майк закрыл глаза, чувствуя, как накатывает новая волна вины. Он вспомнил Лондон, вспомнил этого нового, чужого Джокера — вспыльчивого, отстранённого, с мрачным взглядом. И свой собственный страх, который заставлял его отшучиваться, делать вид, что всё нормально. "Он просто не привык", — убеждал себя тогда Майк. — "Пройдет пару дней, остынет, и всё вернётся на круги своя". Глупо. Трусливо. Он видел, что Джокеру плохо, но боялся признаться в этом даже самому себе. Признаться — значит, столкнуться с чем-то настоящим, страшным, с чем он не знал, как бороться. Проще было делать вид, что это просто очередная странность, обычная для него непредсказуемость. Но теперь эта "странность" сидела запертой в комнате, и Майк понятия не имел, как до её обладателя достучаться. Он упустил момент, проиграл, испугался. И теперь пытался наверстать упущенное за пару дней, словно мог одним махом стереть три года молчания и отчуждения. Невольно вспомнился опрометчивый, отчаянный план на вокзале — буквально похитить Джокера, чтобы привезти «домой» для «его же блага». Чья это была идея? Безусловно, его собственная. Но толчком послужили слова Мурро, не так давно сказанные, как бы между делом: «Его бы вернуть, здесь ему лучше было. И нам... Нам с его возвращением было бы спокойнее». Он произносил это с невозмутимой лёгкостью — в тот самый день, когда Майк узнал, что его друг детства, всё это время считавшийся без вести пропавшим, на самом деле живёт всего в пяти часах езды отсюда. Мурро не предлагал методов, не давал инструкций — только бросил в почву отчаяния семя мысли о необходимости возвращения, и этого оказалось достаточно. Мортон, в своём ослеплении желанием всё исправить, ухватился за эту мысль и выстроил вокруг неё самый идиотский план, не думая о последствиях. Он не представлял, каково это — очнуться в доме, который возвращал в ненавистное прошлое одним своим видом, так ещё и оказаться преданным тем, кому ты, казалось бы, мог доверять. Теперь он понимал: Мурро лишь высказал вслух общее, вполне логичное желание, а Майк превратил его в полноценное преступление. И сам заложил первый кирпич в той стене, что Джокер теперь возвёл между ними. — Чёрт, — Мортон провёл рукой по лицу. Он должен был что-то сделать. Но что, если Мурро снова окажется прав? Что, если лучший способ помочь — просто ждать? Отказаться от всех переживаний, волнений и наконец послушать того, кто имеет богатый жизненный опыт в свои пятьдесят с хвостиком? Кофе на кухне остывал. Дождь за окном усиливался. Откуда-то послышалось радостное хрюканье. А Майк решил, что ждать — дело для слабаков. — Эй, ты там жив? — он постучал в дверь. Ответа, как и предполагалось, не последовало. — Джо, ну открой! Ты сутки ничего не ешь, так и загнуться можно! За дверью по-прежнему стояла гробовая тишина. Майк вздохнул, прислонился лбом к прохладной деревянной поверхности и закрыл глаза. В голове крутились десятки фраз — умных, дурацких, злых, трогательных. Но все они казались фальшивыми. — Ты, канеш, извини, я никогда не умел говорить красиво, но... — голос стал чуть увереннее. — Знаешь, Джо... Я не буду притворяться, что понимаю то, что ты сейчас чувствуешь. И не стану врать, что всё будет как раньше. Но вот что я знаю точно: я не уйду. Не потому что упрямый идиот... хотя да, это тоже... а потому что... Потому что три года назад, когда ты исчез, я думал — ну и ладно. Сам решил, сам ушёл. А потом оказалось, что "ну и ладно" — это самое страшное, что можно сказать человеку, который тебе не безразличен. Мортон на секунду замолк, вслушиваясь в свои же слова и анализируя, не слишком ли стрёмно это звучит. — Н-да, так что теперь я здесь, стою у твоей двери. Готовый выслушать всё, что ты захочешь сказать, или просто постоять молча, или получить в лицо — если это то, что тебе нужно прямо сейчас. И, э-э.. Я не прошу прощения. Не жду, что ты вдруг откроешься. Просто хочу, чтобы ты знал — дверь между нами теперь только одна. И она с твоей стороны! — на секунду Майку даже показалось, что он произнёс что-то глубокое и проникновенное — прямо как те герои романов, что то и дело толкают душевные речи. Но эйфория тут же схлынула, оставив после себя и одну-единственную ясную мысль: "Ну и хуйню я только что сморозил..." — В общем, буду ждать тебя внизу! Столько, сколько потребуется, вот так вот. И, развернувшись, пошёл прочь — нарочито громко топая, чтобы Джокер услышал, что он действительно уходит. Чтобы тот знал: это не ловушка, не манипуляция, просто выбор. Майк впервые был настолько доволен собой. Учитывая, что он всегда "решал" проблемы отшучиваясь, сейчас его поступок можно было прировнять к подвигу. Джокер просто не сможет устоять от такого откровения! Белобрысый, с лыбой до ушей, будто он только что перешёл океан пешком, наконец зашёл на кухню и взял свой кофе, за это время превратившийся в айс-латте. За окном продолжали раздаваться счастливые поросячьи визги: кажется, Мурро приготовил для своего питомца что-то поистине вкусное. Между делом Майк уже представлял, как скоро дверь распахнётся и красноволосый появится перед ним — хоть и злой, но тронутый до глубины души. Эта мысль приятно грела и его собственную душу. "Вот увидишь, он выйдет," — мысленно твердил Мортон, сжимая тёплую кружку. Он должен выйти. Он услышал, наконец-то услышал, что Майк не собирается сдаваться, что Джокер ему действительно нужен. Не этот загадочный и мрачный незнакомец из Лондона, а тот самый дурачок, который мог часами слушать рассказы о придуманных вселенных или спорить, что рисовать шедевры ногой тоже вполне возможно. Мысль о том, что, возможно, он хочет вернуть не самого Джокера, а лишь своё старое, удобное представление о нём — ту самую картинку из прошлого, где всё было просто, мирно и понятно — даже не мелькнула в его сознании. Майк с отчаянной, почти слепой уверенностью цеплялся за оставшийся в памяти образ, словно это могло отменить все прошедшие годы и всю боль, через которую пришлось пройти не ему одному. Он не думал, что настоящая помощь — это принять друга со всеми его изменениями и новой, чужой взрослостью, а не пытаться впихнуть его обратно в тесную, но такую родную скорлупу воспоминаний. Блондин с грустью посмотрел на дверь. Ему действительно нужен был именно тот Джокер. Тот, что остался здесь, в прошлом, под слоем пыли, земли и камня. И Майк готов был пожертвовать руками, чтобы его откопать, даже если пришлось бы исцарапать их в кровь. Он потянулся к подоконнику, чтобы отвлечься от дурных мыслей и полюбоваться, как Мурро, этот суровый и вечно серьезный дедуля, ковыряется в грязи с кабанчиком. Зрелище, достойное того, чтобы его видели все. — Вы чё, черти... — кофе едва не пошёл носом. Вместо ожидаемого Мурро за окном маячила алая макушка. Тот самый Джокер, который, по идее, должен был сейчас рыдать в подушку, осознав всю глубину услышанного признания, весело возился с кабаном на заднем дворе. Художник — весь в пыли, зато довольный — пытался отобрать у Бори какую-то тряпку, а тот визжал и бодро носился вокруг, явно считая это лучшей игрой в мире. Майк остолбенел. Внутри боролись сразу несколько чувств: первое — радость, что Джокер вышел сам, без уговоров. Второе — удивление, ведь он играет с Борей как ни в чём не бывало. А касаемо третьего, выходит, что его речь... — Да он же даже не слышал! — Майк аж подпрыгнул на месте. Он уже собирался выбежать во двор, как вдруг за его спиной раздался низкий голос и его буквально пригвоздило к стулу. — Ну и спектакль же ты устроил, Мортон. Юноша вздрогнул так, что чуть не выронил кружку, и резко обернулся. В дверном проеме кухни, скрестив руки на груди, стоял Мурро. — Бля! — вырвалось у Майка, а его рука непроизвольно прижалась к груди. — Ты чего подкрадываешься, как привидение?! Мурро лишь поднял бровь, медленно закуривая: на этот раз не дешёвую сигарету, а элитную трубку из дорогого дерева, которую, по-видимому, наконец удалось найти. Дым кольцами поплыл в сторону коллеги. — Я тут уже минут пять стою. Ты просто слишком довольно улыбался своим мыслям, чтобы меня заметить. — И... и ты знал, что Джо вышел? — Майк аж подпрыгнул от возмущения. — И молчал?! Уголок губ Мурро дрогнул — он, кстати, очень мило выглядел, когда улыбался. — Мы с ним во дворе сидели, говорили о всяком. Майк открыл рот, закрыл, потом снова открыл: — В... Во дворе?! — Ага, в беседке, — невозмутимо добавил Мурро, делая очередную затяжку. На лице Майка застыла смесь ярости, недоверия и глубочайшей обиды. — Вы... вы оба... — он ткнул пальцем сначала в Мурро, потом в сторону двора, где Джокер снова возился с Борей, — Ах! Знаете кто? М-м... Щас... Подходящие слова никак не лезли в голову. Мурро пожал плечами: — Я просто дал ему выбор. Он мог либо сидеть в комнате дальше, либо выйти через заднюю дверь. — И в итоге выбрал кабана вместо меня?! — Кабан хотя бы не толкает пафосные речи, — заметил Мурро, как бы невзначай рассматривая красивейшую люстру. Майк едва не задохнулся от возмущения. — Так это ты его надоумил меня не слушать?! — Нет. Это он сам решил, что твои откровения ему пока не нужны. Повисло молчание. Мортон медленно провел руками по лицу, осмысливая сказанное. Где-то в глубине души он понимал — Мурро, как всегда, прав. Но признать это было выше его сил: в конце концов, его подло выставили дураком, пока он, без малейших шуток, пытался рассказать о своих чувствах. — Знаешь что? — он резко развернулся к двери. — Идите вы оба к черту. Особенно этот... Этот... Но не успел он сделать и шага, как Мурро неожиданно положил тяжёлую ладонь ему на плечо: — Зато он вышел. Майк остановился, бросив недоверчивый взгляд на дедушку. — И даже улыбался, — добавил Мурро, выпуская последнее колечко дыма. — Пока о тебе не вспомнил. Сцена была настолько идиотской, что у белобрысого даже дыхание перехватило. Но внезапно настроение изменилось ровно на противоположное и решение пришло мгновенно. Майк ничего не ответил Мурро, торжественно распахнул дверь и, сделав глубокий вдох, прокричал во двор: — Эй, Джо! Если тебе вдруг интересно — я там, в своей проникновенной речи, назвал тебя попуском! Художник замер, на полпути перетягивая тряпку у Бори. Майк не мог увидеть его лица, так как тот сидел к нему спиной, но по тому, как внезапно обвисли плечи Джокера, как застыли его пальцы, вцепившиеся в так называемую игрушку, было ясно: улыбку с его лица вновь как ветром сдуло. — Пизди больше, — крикнул он в ответ. — Я всё слышал через окно. Пауза. — ...Что? — Оно открыто было, — Джокер вяло улыбнулся, оборачиваясь, но смотря при этом куда-то в сторону, а не на Мортона. — А ты орал, как сумасшедший. Майк почувствовал, как уши наливаются жаром. — И... и что, ничего не хотел ответить?! — А зачем? — Джокер пожал плечами и вдруг швырнул тряпку прямо в Майка, которую тот ловко поймал. — Ты и так сделал всё, что нужно, чтобы я тебя ненавидел. Считай, последний раз в жизни тебе что-то лично говорю. Белобрысый открыл рот, чтобы возразить, но так и застыл с тряпкой в руках. В этот момент его накрыло волной — не злости, не обиды, а чего-то гораздо более острого и ощутимого. Потому что только что, буквально секунду назад и в течении пары мгновений, они говорили так... обычно? Не как пару дней назад у Джокера дома, а как раньше. Как будто художник не исчезал, не запирался в комнате, не смотрел на Майка, как на последнюю сволочь. Они просто кричали через двор, будто ссорились из-за какой-то ерунды — из-за кофе, из-за тряпки, из-за глупых обид. Прямо как в детстве. И это было так знакомо, что у Майка вдруг сжалось горло. Ох, он так скучал за всем этим... За этими дурацкими перепалками, за тем, как Джокер злится. За тем, как он бросает в него всякий хлам, когда слова заканчиваются. Там, в Лондоне, был будто не тот вайб, чтобы прочувствовать это в полной мере. Другое дело здесь — в месте, где они вместе провели большую часть своей жизни и где летящие в тебя вещи ощущалось гораздо приятнее. В этот момент, предавшись воспоминаниям, Майк вдруг с лёгостью принял свои не самые приятные мысли. Да, он боялся. Да, он отшучивался. Но разве это было не единственно верное, что он мог сделать в такой ситуации? Если бы он начал давить и требовать объяснений там, в квартире, Джокер просто сбежал бы вновь. Сбежал бы в себя, и никогда не открылся бы. Не сказать, что и сейчас он много чего может поведать о себе, но результат ведь имеется! Пусть маленький, пусть незаметный, но всё же лучше, чем ничего. Мортону определенно не хватало прежней обыденности, которая теперь казалась чем-то хрупким и безумно ценным. Он знал, что Джокер, который хотел забыть это место, похоронив внутри себя, не разделяет его чувств. И от этого стало так больно, что блондин даже зажмурился. В голове пронеслись нескладные слова, которые Джокер только что сказал: "Считай, последний раз в жизни тебе что-то лично говорю" — и Майк почему-то в это поверил. Захотелось накинуться на друга с объятиями и расплакаться, моля о том, чтобы он не уходил вновь. Однако вместо этого он опять просто смотрел, как Джокер разворачивается и уходит, снова отдаляясь, и чувствовал, как что-то тёплое и колючее распирает ему грудь. Это был не страх, не вина и даже не привычная тоска. Скорее тихое, но абсолютное знание, что его место всегда будет там, где есть этот человек. Где бы тот ни был, в каком бы состоянии ни находился. Сломанный, невыносимый, уходящий — но его. Майк не стал догонять. Не стал кричать что-то вслед. Он просто стоял, пока Боря не ткнулся пятачком ему в колени, требуя внимания. И тогда блондин медленно опустился на корточки, запустил пальцы в жёсткую щетину кабана и тихо сказал: — Ладно, Борь... Кажется, теперь мы вдвоём идиоты. Питомец обиженно хрюкнул, вдалеке хлопнула дверь. Джокер снова исчез. Но на этот раз Майк хотя бы знал, где его искать.