Тернии

Ночь была не просто темной. Она была вязкой, как деготь, пропитанной запахами гниющего порта, дешевого спирта и чего-то химически-сладкого, отдающего смертью. Бакуго шел впереди небольшой группы – Киришима, Мина, Кьёка, Денки и неожиданно присоединившийся Тодороки (его ледяная логика оказалась полезной для сужения круга поиска). Они двигались по задворкам промышленной зоны, туда, куда не доходил свет фонарей и куда редко заглядывала полиция. Бакуго вел их уверенно, по карте, сложившейся в его голове из обрывков ее прошлых "прогулок", запахов и его собственных, мрачных догадок. – Бакуго, чувак, ты уверен? – Денки нервно озирался, шаря по карманам, словно ища несуществующие искры. – Тут как в хорроре... И пахнет... не очень. – Заткнись, тупица, – рявкнул Бакуго, но без обычной злобы. Его голос был напряженным, сосредоточенным. Он вслушивался в ночь, внюхивался в воздух. «Где ты, Сакура? Где твоя помойка?» – мысль горела, как уголь. Не презрением, а лихорадочной тревогой. Они миновали знакомый гараж за "Зарей" – пусто, темно. Затем старый склад – тоже тихо. Бакуго почти почувствовал отчаяние. Куда дальше? И тут Киришима тронул его за плечо. – Смотри, – он указал на едва заметную тропинку между двумя полуразрушенными цехами. На земле валялись пустые банки из-под энергетиков с яркими, знакомыми логотипами. И несколько окурков. Один из них – с характерным, темным фильтром. Бакуго поднял его. Пахло не просто табаком. Пахло ее дешевыми сигаретами и чем-то еще... травой? Химией? – Здесь, – прошептал Бакуго, его сердце бешено заколотилось. – Следы свежие. Они углубились в узкий проход, выходящий к огромному, обветшалому зданию бывшего ночного клуба. На ржавой вывеске едва читалось "Фаэтон". Сквозь выбитые окна лился тусклый, мерцающий свет и грохочущая, искаженная музыка. Воздух здесь был густым, удушающим – смесь пота, блевотины, гари, марихуаны и чего-то резко-аптечного, наркотического. Бакуго первым протиснулся через разбитую дверь. Картина, открывшаяся ему, заставила кровь стынуть в жилах. Ад. Это было единственное слово. Заброшенный танцпол был заполнен людьми, но "танцевали" лишь немногие. Большинство валялось по углам, на грязном, липком полу, на развалившихся диванах. Кто-то тупо качался под ритм, кто-то рыдал, кто-то смеялся истерично, кто-то просто лежал без движения. В воздухе висел сизый дым от костров в бочках и самокруток. На столах, на полу – бутылки, шприцы, пакетики, разложенные дорожки белого порошка на грязных зеркальцах. Запах человеческого отчаяния и химического забвения был осязаем. – О боже... – Мина прижала руку ко рту, ее розовая кожа побелела. Кьёка молча схватила ее за руку. – Черт... – пробормотал Киришима, показав шок. – Это же... – Денки не мог закончить, его глаза бегали по кошмарной сцене. Тодороки стоял неподвижно, его гетерохромные глаза широко раскрыты, левая рука непроизвольно сжалась в кулак, покрываясь инеем. Бакуго не слышал их. Его взгляд сканировал толпу, сердце бешено стучало: «Где ты? Где ты?!» И тут он увидел Лину. Ядовито-розовые волосы, грязная, рваная юбка. Она сидела на корточках у стены, тряся плечом чьей-то неподвижной фигуры. – Лина! – Бакуго рванул вперед, отталкивая одурманенного парня, который попытался загородить ему путь. – Где она?! Где Рин?! Лина подняла на него мутные, расширенные зрачками глаза. – А... герои... – она хрипло засмеялась. – Приплыли... спасать? Опоздали... Она уже... улетела... Бакуго схватил ее за руку, дернул. – Где?! Покажи, тварь! Боль заставила Лину скривиться. Она нехотя кивнула головой в самый дальний, темный угол заколоченной барной стойки. – Там... Она... не буди. Ей хреново... Бакуго отшвырнул ее и бросился туда, Киришима и Дэнки – по пятам. Он нашел ее. Рин сидела, сгорбившись, прислонившись к грязной стене. Ноги были подогнуты, голова безвольно упала на колени. Руки свисали вдоль тела, ладони раскрыты. Она была неподвижна. Слишком неподвижна. – Рин... – прошептал Киришима, и в его голосе прозвучал ужас. Бакуго опустился перед ней на колени, не обращая внимания на мерзкую липкость пола. Он осторожно, дрожащими руками, приподнял ее голову. Лицо... Бледное, как бумага, с синюшными тенями под глазами, которые казались впадинами. Губы были сероватые, полуоткрытые. Изо рта сочилась тонкая струйка слюны, смешанной с чем-то желтым – рвотой? Дыхание... Бакуго прислушался, затаив дыхание сам. Оно было – редкое, поверхностное, хриплое. Но было. Она была жива. Чудом. – Жива... – выдохнул он, чувствуя, как по спине бегут мурашки облегчения, смешанного с новым витком ужаса. Он осмотрел ее. Темная одежда – грязная, пропахшая потом, дымом и рвотой. На шее – следы старых синяков, не до конца скрытые. Но хуже всего были руки. Рукава кофты были закатаны до локтей. На бледной коже внутренней стороны предплечий... Бакуго замер. Там был целый лес тонких, красных линий. Старые, заживающие шрамы. И свежие, неглубокие, но многочисленные порезы, некоторые – воспаленные, другие – слегка подкравливали. Они шли параллельно, аккуратно, как страшные отметины на полях отчаяния. Следы ее борьбы с болью, которую он добавил своей жестокостью. – Что... что с ней? – Мина опустилась рядом, ее голос дрожал. Она хотела прикоснуться, но боялась. – Боже, ее руки... – Передоз, – сухо констатировал Тодороки, склонившись над Рин. Он осторожно прикоснулся тыльной стороной ладони к ее лбу. – Температура низкая. Пульс слабый, нитевидный. Нужна скорая. Сейчас же. – Он уже доставал телефон. Бакуго не слышал. Он смотрел на ее лицо. На эту маску страдания и полного опустошения. Он видел следы слез, смешавшиеся с грязью на щеках. Видел синяк на виске, который она не смогла скрыть. Видел, как тонкое тело время от времени вздрагивало в мелкой, беспорядочной дрожи. Она была не просто больна. Она была сломлена. Раздавлена. И он был одним из тех, кто наступил на нее каблуком. В его груди что-то оборвалось. Не гнев. Не презрение. Глухая, всепоглощающая волна вины и стыда, такой силы, что его чуть не вырвало. «Я назвал ее мусором... Я сказал, чтобы она убиралась... А она... она просто пыталась выжить. В этом аду. И я... я загнал ее обратно». Его собственные слова – "слабая тварь", "никчемная" – обрели жуткую, невыносимую реальность, глядя на этот почти труп в грязи. – Сакура... – его голос сорвался на хриплый шепот. Он осторожно, как что-то невероятно хрупкое, поддел ее под плечи. – Держись... Идиотка... Держись... Он попытался поднять ее. Она была легкой, неестественно легкой. Ее голова безвольно откинулась назад. Из полуоткрытого рта вырвался слабый стон, больше похожий на предсмертный хрип. – Бакуго, осторожно! – Киришима бросился помогать, поддерживая ее ноги. – Скорая уже в пути, Тодороки вызвал! – Отойди! – резко крикнул Бакуго, но не в гневе, а в отчаянии. Он прижал ее к себе, стараясь согреть своим теплом ледяное тело. Он чувствовал под пальцами ребра, проступающие сквозь тонкую ткань. Чувствовал слабые, редкие удары сердца. Чувствовал запах смерти и грязи, исходящий от нее. И это был не запах "помойки", как он думал. Это был запах его вины. Он поднялся, держа ее на руках. Она висела как тряпичная кукла, безвольная, с мокрыми от слюны и слез волосами, прилипшими к лицу. Бакуго пошел к выходу, не обращая внимания на ошарашенные, злые или пустые взгляды окружающих. Киришима расчищал путь. Мина плакала. Кьека и Денки шли по бокам, как охранники. Тодороки шел впереди, его ледяная рука готова была заморозить любого, кто попытается помешать. Лина поднялась им навстречу, ее лицо было искажено злобой и страхом. – Куда вы ее?! Она наша! Она не для вашего чистенького мирка! Вы ее сломаете еще больше! Бакуго остановился. Он посмотрел на Лину. Не с ненавистью. С чем-то вроде усталого понимания. «Она уже сломана. И мы все помогли». – Она умирает, – сказал он хрипло, глядя прямо в мутные глаза Лины. – Твоя подруга. Она умирает здесь, в грязи. И ты считаешь это помощью? – Он не стал ждать ответа. Он шагнул вперед, неся свое бремя – легкое тело Рин и невыносимую тяжесть вины. Он вышел из клуба "Фаэтон" в холодную ночь. Сирены скорой уже выли где-то близко. Бакуго стоял, прижимая к себе безжизненное тело девушки, чье падение он ускорил. Он смотрел на ее бледное лицо, на синяки, на следы слез и порезов. И впервые за всю свою жизнь Кацуки Бакуго почувствовал себя не сильным. Он почувствовал себя убийцей. Пусть не физическим, но моральным. Он загнал раненое животное в ловушку. И теперь он держал в руках почти труп. «Держись, Сакура», – мысленно молил он, чувствуя, как его собственное тело дрожит от напряжения и шока. «Держись, идиотка. Дай мне шанс... попытаться исправить. Хотя бы попытаться». Но глядя на глубину ее падения, он с ужасом понимал, что исправлять может быть уже нечего. И это осознание было самым страшным ударом. Сильнее любого взрыва.