Тернии

Белая тишина больницы превратилась в камеру пыток. Каждый писк аппарата, каждый шаг за дверью, каждый приглушенный голос медсестры – все напоминало Рин, что мир за стенами палаты знает. Знает ее позор. Знает ее слабость. Знает, какая грязь скрывается под маской «ученицы геройского курса». Стыд был живым существом, грызущим ее изнутри, острее любой физической боли от порезов или капельницы. Психиатр приходил снова. Говорил о «поддержке», «лечении», «шаге за шагом». Рин смотрела в окно, на темнеющее небо. Ее ответы были механическими. «Да». «Нет». «Может быть». Внутри бушевал единственный импульс: «Сбежать». Уйти от этих жалеющих взглядов, от вопросов, от белых стен, кричащих о ее сломленности. Уйти туда, где можно снова спрятаться в апатию, в грязь, в знакомое забвение. Где не надо никому ничего объяснять. Где ее принимают сломанной. Ночь. Больница погрузилась в полусон. Дежурная медсестра склонилась над бумагами на посту. Рин осторожно отсоединила датчики с груди, сердце колотилось как бешеное. Иглу капельницы вытащить было больнее – капля крови выступила на коже, но она стиснула зубы. «Тише. Быстрее». Она сбросила больничную рубашку, нашла свою собственную, грязню футболку, в которой ее привезли. Брюки не нашла. Неважно. Она натянула больничные штаны поверх. Босиком. Холод линолеума обжег ступни. Дверь палаты скрипнула предательски громко. Рин замерла у порога, прислушиваясь. Тишина. Она скользнула в темный коридор, как тень, используя навыки, за которые ее когда-то хвалил Айзава. Теперь они служили побегу от помощи. Ирония была горькой, но не останавливала. Она знала план – через пожарный выход в конце коридора, в парковую зону. Оттуда – в город. К Лине? К Тексу? Неважно. Лишь бы не здесь. Она миновала пост медсестры, прижавшись к стене. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Каждый шаг отзывался слабостью в ногах, головокружением. Тело еще не оправилось от передоза, от лекарств. Но адреналин и страх гнали вперед. Пожарная дверь. Она толкнула ручку. «Тревога», – промелькнуло в голове, но дверь открылась беззвучно. «Повезло». Холодный ночной воздух ударил в лицо. Она вышла на крыльцо, босая, дрожащая. «Свобода?» Нет. Бегство. Она спустилась по ступенькам на мокрую от росы траву. Надо было пересечь парковую зону, добраться до забора... Шаги за спиной. Быстрые, тяжелые, решительные. Рин обернулась, сердце упало. Кацуки Бакуго стоял в нескольких метрах, застыв как изваяние. Он не спал. Он дежурил на парковке, не в силах уйти, мучимый виной. И увидел бледную, почти призрачную фигуру, выскользнувшую из пожарного выхода. Босую. В больничных штанах и грязной футболке. С забинтованными руками. – Сакура! – его голос громыхнул в ночной тишине, но в нем не было злости. Был ужас. – Ты куда?! Стой! Рин не думала. Она рванула прочь, к темноте деревьев. Бежала, спотыкаясь о кочки, чувствуя, как трава режет босые ноги, как слабость подкашивает колени. «Не видеть его! Не слышать!» – Стой, черт возьми! – Бакуго бросился за ней. Он был быстрее, сильнее, не ослабленный болезнью и отчаянием. Он догнал ее легко, схватив за плечо, прежде чем она успела скрыться в кустах. – Куда ты?! Ты с ума сошла?! Рин вырвалась с силой отчаяния, повернулась к нему. Ее лицо, бледное в лунном свете, было искажено гримасой ужаса и ненависти. Ненависти к себе? К нему? Ко всему миру? – Отпусти! – ее крик был хриплым, раздирающим. – Отстань от меня! Оставь меня в покое! Я не хочу тебя видеть! Никогда! Он не отпустил. Он крепче сжал ее плечо, но не грубо. Скорее... удерживая, чтобы она не упала. – Не смей бежать! – он говорил резко, но в его голосе не было привычной агрессии. Было что-то новое. Отчаянное. – Ты только что чуть не сдохла! Ты в больнице! Ты не можешь просто уйти! – А что мне делать?! – закричала она в ответ, и слезы, которых не было в палате, хлынули потоком. Они текли по ее щекам, горячие и соленые, смешиваясь с грязью. Ее тело тряслось от рыданий. – Сидеть там?! Ждать, когда все придут и увидят, какая я... какая я сломанная?! Уродливая?! Ничтожество?! Как ты и говорил! – Она пыталась бить его свободной рукой, но удары были слабыми, беспомощными. – Ты был прав! Я грязь! Я мусор! Я слабая! Я не могу справиться! Я тусуюсь с отбросами и травлюсь, чтобы забыть! Я именно та, кем ты меня назвал! Доволен?! Теперь отстань! Оставь меня гнить там, где мне место! Ее слова, выкрикнутые сквозь рыдания, были ножом для Бакуго. Он видел ее боль, ее стыд, ее полное самоуничтожение. И знал, что это – его рук дело. Но вместо того чтобы отшатнуться или закричать в ответ, он сделал шаг вперед. Второй. И обнял ее. Не жестко. Не романтично. Скорее... как щит. Как якорь для тонущего. Он прижал ее дрожащее тело к себе, игнорируя ее слабые попытки вырваться, игнорируя то, что она мокрая от слез и росы, что она воняет больницей и старым потом. Он просто держал. Крепко. Пока ее рыдания не перешли в глухие, разбитые всхлипы. – Заткнись, – прошептал он ей в волосы, его голос был грубым, но лишенным злобы. Впервые. – Просто заткнись, Сакура. Я... – он сглотнул комок в горле. – Я облажался. Жестоко. Глупо. Я судил тебя, не зная... не понимая ничего. Я видел грязь, но не видел... не хотел видеть боль под ней. Я был мудаком. Полным, абсолютным мудаком. – Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. Его красные глаза в лунном свете горели не гневом, а жгучей решимостью и... болью. – Но ты не мусор. Ты не ничтожество. Ты – Рин Такахаши. Ты прошла через ад и все еще держишься. Пусть как можешь. Пусть с ошибками. Но держишься. И место твое – не в канаве. Оно – в U.A. С нами. Рин смотрела на него, не веря своим ушам. Слезы все текли, но рыдания стихли. – Они... они все знают... – прошептала она, ее голос был сломанным. – О порезах... о... о клубе... Они будут презирать... Жалеть... Я не вынесу... – Никто не посмеет, – сказал Бакуго твердо. Его взгляд стал стальным. – Никто. Ни слова осуждения. Ни капли жалости. Я... – он запнулся, словно признаваясь в чем-то немыслимом. – Я встану между тобой и любым, кто посмотрит косо. Я объясню... если надо. Но никто не тронет тебя. Никто. – Он сжал ее плечи. – Я отведу тебя обратно. Не в палату. Домой. В общежитие. К твоей комнате. К... к нормальной жизни. Шаг за шагом. Но ты должна дать шанс. Себе. И... – он отвернулся, его щеки горели. – И мне. Дай шанс исправить то дерьмо, что я натворил. Рин стояла, все еще дрожа, но уже не пытаясь вырваться. Его слова не стыдили. Не исцелили боль. Но они... дали точку опоры. Слабое, дрожащее ощущение, что она не совсем одна в этом позоре. Что есть кто-то, кто видел самое худшее... и не оттолкнул. Кто взял на себя часть ее вины. Кто обещал... защищать? Она не верила до конца. Слишком глубоко было падение. Слишком силен страх. Но сил бежать больше не было. Физически и душевно. Она была пустой, разбитой скорлупой. И его решимость, его неловкая, но искренняя попытка исправить... это было все, что у нее было. Она медленно, едва заметно кивнула. Без слов. Ее голова опустилась, волосы упали на лицо, скрывая слезы. Она не могла смотреть на него. Бакуго вздохнул. Глубоко. Он осторожно снял свою куртку и накинул ей на плечи, поверх тонкой футболки. Потом, после секундного колебания, нагнулся. – Залезай, – сказал он хрипло. – Босиком не дойдешь. Рин посмотрела на его спину, нагнувшуюся, чтобы нести ее. Ирония была оглушительной. Тот, кто назвал ее мусором, теперь предлагал стать ее носильщиком. Ее щитом. Она не двигалась. – Сакура, – его голос был тише, но тверже. – Залезай. Это не про слабость. Это про... логистику. Или что-то ещё. Просто залезай. Она осторожно, как будто боясь обжечься, обвила руками его шею. Он подхватил ее под колени, поднял. Она была легкой, как перо. Он пошел, неся свое бремя – не как трофей, а как обет. Она прижалась лицом к его спине, скрываясь от мира, от стыда, от всего. Ее слезы текли по ткани его футболки. Он шел молча, его шаги были твердыми по мокрой траве. Дорога назад только начиналась. Она была длиннее и сложнее, чем путь к этому ночному парку. Но первый шаг был сделан. Он нес ее. Не к победе. К шансу. К долгому, трудному выздоровлению. И в этой тишине, под холодными звездами, между плачем и решимостью, зарождалось что-то хрупкое. Не прощение. Еще нет. Но перемирие. И начало пути из бездны.