Black Iris

ЖИВОКОСТЬ (Delphinium elatum)

Значение: нежность, искренность и открытое, честное сердце. Эти цветы символизируют беззаботное веселье, а их фиолетовые соцветия олицетворяют опыт первой любви.

. . .

—…Ты не серьезно. Пирсинг в брови Виктора блеснул золотом в свете фонаря, когда он приподнял её. Тихий вызов. — Если бы это была шутка, ты бы уже смеялся, — сухо заметил он. — Учитывая, что я чертовски смешной. И Джейс действительно рассмеялся — мягко, выдохом, даже несмотря на то, что рассматривал шлемы в руках Виктора с явным смятением. — Я… эм, я никогда раньше не ездил на мотоцикле. — Большинство людей не ездили, — сказал Виктор. Его голова чуть склонилась набок, и прядь тёмных волос соскользнула ему на лоб. — Ты нервничаешь? — Немного, — признался Джейс. — Тогда тебе повезло оказаться рядом с опытным водителем, который никогда не допустит, чтобы с тобой что-то случилось, — мягко улыбнулся Виктор. — Иди сюда. Чёрт. Ладно. Внутри у Джейса всё перевернулось. Медленно он сошёл по ступеням, двигаясь словно в полусне навстречу этому зову. Второй шлем, который протянул Виктор, был почти точной копией его собственного, даже с тёмным визором, играющим то бирюзовым, то фиолетовым в тусклом свете. Единственным отличием были наклеенные на него голографические стикеры… котов? Джейс усмехнулся. — Дай угадаю: последний, кто носил этот шлем, была Паудер. — У неё есть привычка оставлять следы везде, куда бы она ни шла, — отозвался Виктор, откладывая свой шлем на гравий и удерживая трость согнутым локтем. Он поднял взгляд на Джейса с ожиданием. — Можно? Сжавшись внутри от напряжения, Джейс молча наклонился вперёд, позволяя. Шлем опустился на его голову осторожно, почти благоговейно. Джейс держал руки по швам, пальцы то сжимались, то разжимались, пока он наблюдал за Виктором сквозь затемнённый поликарбонат визора. За мягкой складкой на его неровном носу, за длинными ресницами и за тем, как тёплое золото его украшений совпадало с оттенком глаз. Нервы Джейса пели от каждого прикосновения пальцев Виктора к линии его челюсти, пока тот искал ремешки, чтобы закрепить застёжку. Если он заметил, как у Джейса дёрнулся кадык или сбился дыхательный ритм — никак это не выдал. — Ну как? — спросил Виктор. Джейс слегка покрутил головой. — На удивление удобно. С удовлетворённым гулом Виктор поднял свой собственный шлем и надел его, а затем направился к мотоциклу, припаркованному сразу за «Камаро». Джейс никогда толком не разглядывал его вблизи — все эти гладкие линии, корпус, отражающий мир в искажённых рябях тёмно-фиолетового хрома. На боку байка был закреплён зажим, в который Виктор защёлкнул трость… …а потом одним плавным, почти небрежным движением перекинул ногу и сел в седло так, что Джейс на миг забыл собственное имя. — К-как… — голос у него предательски сорвался на подростковый хрип. Он кашлянул. — Как давно ты ездишь? Руки Виктора двигались с безупречной точностью по рулю. Он завёл зажигание, выжал сцепление, и байк проснулся под ним низким, рычащим гулом. — Чуть больше десяти лет, — ответил он и носком кроссовки убрал подножку, удерживая байк на здоровой ноге. Повернулся к Джейсу, шлем сверкнул. — Ну? Ты идёшь? Джейс посмотрел на узкую полоску сиденья, оставшуюся позади Виктора, и почувствовал, как внутри всё скрутило. — Э-э… Д-да. Да, только… — он неуверенно махнул рукой, не находя слов. — Положи руку мне на плечо, чтобы удержать равновесие. Отлично. Просто великолепно. Джейс сделал именно так и только молился, чтобы Виктор не чувствовал, как его нервы трещат по швам сквозь ткань худи. — Видишь ту подножку чуть ниже? — продолжил Виктор спокойно. — Поставь на неё ногу и используй, чтобы удержать равновесие, когда будешь закидывать другую ногу на сиденье. Представь себе стремено, когда садишься на лошадь. Во рту у Джейса пересохло, пальцы на плече Виктора сжались сильнее. — Ты так говоришь, будто это очень просто. — Так и есть, честно. Нужно только довериться мне. Господи, а ведь Джейс доверял. Безоговорочно. Абсолютно. Он верил Виктору так, как сам не понимал, и уж точно не смог бы объяснить кому-то другому. С шумным выдохом Джейс поставил ногу на подножку и шаг в шаг выполнил инструкции, с неожиданной лёгкостью забравшись на сиденье. Мотоцикл почти не шелохнулся под добавившимся весом — факт, о котором Джейс предпочёл не задумываться, иначе пришлось бы представить силу внутренних мышц бедра, необходимую, чтобы его удержать. Нет, его и так отвлекала их близость. Тонкая, крепкая линия тела Виктора упиралась в него, и Джейсу ничего не оставалось, кроме как раздвинуть ноги шире и устроить их по обе стороны от бёдер Виктора. Низкое гудение заведённого мотоцикла пробирало до костного мозга, и Джейс, чертыхнувшись себе под нос, внезапно понял, что совершенно не знает, куда, чёрт возьми, девать руки в такой ситуации. Будто уловив его замешательство, Виктор протянул руку назад и без слов направил его ладони к своей талии. Ох. — Всё хорошо? — спросил Виктор сквозь рёв двигателя. Джейс уронил голову на его плечо и мысленно проклял преграду шлема, не дававшего их коже соприкоснуться. Он кивнул, абсолютно уверенный, что его сердце вот-вот пробьёт грудную клетку, как кувалда. Интересно, чувствовал ли Виктор, как оно колотилось о его спину? Как Джейс едва держался, чтобы не разорваться по швам. Закрыв глаза, он вцепился пальцами в ткань худи на животе Виктора. Боже, он был прав. Мягкий, как сон. Тёплый, как вздох. —…Джейс? — Мм? — Джейс слегка поднял голову. — А… Д-Да. Да, всё… да, хорошо. Двигатель рыкнул громче. Джейс ощутил лёгкое касание пальцев по тыльной стороне своей руки. — Готов? — Угу. — Держись крепче. Мотоцикл дёрнулся вперёд с такой силой, что из Джейса вышибло воздух и желудок перевернулся в кувырке. Будто свободное падение без страха удара о землю. Взрыв адреналина, который пронзил каждую мышцу, каждый нерв, заставил его подавить сдавленный возглас и буквально прилипнуть к спине Виктора. — Спокойно, — сказал Виктор, сжав его бедро. — Я держу тебя. Джейс едва собрал в кучу мысли, чтобы хоть немного разжать мёртвую хватку на человеке перед ним. — Правда?! Он ощутил, как грудь Виктора содрогнулась от глубокого, раскатистого смеха. — Всегда. Рука медленно, с явным нежеланием, убралась с его бедра, и Джейс едва не попросил вернуть её обратно. Даже в шлеме летний ветер гремел в ушах, трепал одежду, пока Виктор уверенно вёл мотоцикл по пустой улице и через центр города, двигаясь в такт машине так легко, словно это было продолжением его тела. Каждый поворот приносил новый приступ головокружительного восторга. Асфальт казался ближе, чем когда-либо в «Камаро». Джейс ощущал каждый бугорок, каждую неровность дороги с пугающей ясностью, пока мир несся мимо в ослепительном калейдоскопе форм и огней. — Куда мы едем? — перекричал он шум мотора и ветра. Виктор бросил на него короткий взгляд через плечо. И даже в голосе сквозила улыбка. — Увидишь. Пейзаж мелькал и исчезал перед ними в одно мгновение — автокинотеатр, универсальный магазин, сияние неоновой вывески «Shimmer» и цветочный магазин рядом, — пока знакомые улицы не уступили место окраинам города. Полям, лесам и залитой лунным светом ленте асфальта, тянувшейся бесконечно вперёд под небом, усыпанным звёздами. Будто сама вселенная разверзлась только для них двоих — двух комет с синими хвостами, рассекающих тьму. Виктор прибавил газ, и они полетели ещё быстрее, и ощущение было непохоже ни на что, что Джейс когда-либо знал. Дикое, захватывающее. Воздух пах иначе — чище, ярче, слаще. Почти как… цветы? По обе стороны загородной дороги стояли кизиловые деревья, у которых заканчивался сезон цветения. Их опавшие лепестки устилали асфальт плотным белым покрывалом, похожим на рассыпанный сахар. Когда мотоцикл Виктора пронёсся под ними, вихрь ветра взметнул лепестки в небо, словно салют, — Джейс ахнул. Он откинулся чуть назад, запрокинул голову, глядя, как лепестки кружат вокруг них, как конфетти. И вдруг Виктор накрыл его ладонь своей и стал уводить её от себя. Паника пронзила Джейса, он сжал бёдрами Виктора. — Эй-эй! Что ты— — Тсс. Доверься мне. Джейс доверял. Слишком сильно. Чертовски сильно. Виктор выпрямился и прижался к нему спиной, удерживая руль левой рукой. Правую, вместе с рукой Джейса, он медленно вывел наружу, навстречу ветру, затем вверх, словно в танце. Вместе они тянулись к лепесткам, как беззаботные дети, ловящие снег в метель. Джейс чувствовал их прикосновения к ладони, к кончикам пальцев. Его губы расползлись в беззвучной улыбке. А потом он засмеялся. Засмеялся. — Вот так, — пробормотал Виктор, их шлемы легко столкнулись. — Видишь? Бояться нечего. — Это… потрясающе, — прошептал Джейс, улыбка была такой широкой, что глаза защипало от влаги. Не думая, он отпустил талию Виктора и раскинул руки в стороны, словно птица в безумном полёте. Откинул голову назад и выкрикнул изо всех сил, пьяный от восторга: — ЭТО НЕВЕРОЯТНО! Призраки утреннего кошмара рассеялись в его памяти, растворились в щелях и трещинах. Он больше их не чувствовал. Не здесь. Не сейчас. Не с теплом тела Виктора, которое стало его якорем. Не с ветром, землёй и небом, покорными им двоим. Джейс не помнил, когда в последний раз чувствовал себя так раскованно. Так безгранично. Так свободно. Виктор мягко вернул обе руки на руль, и ладони Джейса снова легли ему на талию. Но теперь это было не отчаянное хватка в жизнь, а бережные объятия чего-то бесконечно ценного. — Спасибо… — выдохнул Джейс, уронив голову ему на плечо, ком встал в горле. Он крепче обнял его. — Спасибо. Спасибо. Виктор снова коснулся его шлемом. Это было понимание. Они ехали мили, дорога петляла вверх по склону лесистого холма. Виктор сбросил скорость только тогда, когда они достигли вершины, рядом с чем-то вроде придорожного магазина. Он подкатил мотоцикл под мерцающую вывеску круглосуточной лавки у заправки и заглушил мотор. Джейс спрыгнул первым, шатаясь, ноги ещё дрожали от адреналина. Ветер коснулся влажных волос на его шее, когда он снял шлем и положил его на сиденье рядом с Виктором, который сделал то же самое. — Повеселился? — спросил Виктор мягко, слезая куда изящнее, чем Джейс, и взяв в руку трость. Джейс вместо ответа рухнул на траву, влажную от росы, раскинув руки и ноги в клевере и одуванчиках. Виктор встал между его ног и усмехнулся. — Понимаю это как «да». — Чёрт… возьми. Это было безумие, — прохрипел Джейс, смеясь сквозь сбившееся дыхание. Он прикрыл глаза ладонью. — Ты сумасшедший. Не верю, что мы ехали так быстро! — Неплохо для «придурка», м? Джейс расхохотался за ладонями. — Да уж, совсем неплохо. Виктор стукнул кончиком трости ему по голени. — Пошли. — А? Куда? Сейчас? Виктор не ответил, просто шагнул через его ноги и направился к свету лавки, не оставив Джейсу выбора, кроме как вскочить и поспешить следом. Над дверью звякнул колокольчик, их встретил поток прохладного воздуха от дряхлого вентилятора на стойке между кассой и витриной с лотерейными билетами. Улыбка Виктора не исчезла, пока он вёл Джейса через липкий линолеум к задней стене, мимо полок с чипсами и шоколадками. Гул морозильника с мороженым добавлялся к какофонии радио с хитами и местных новостей, доносящихся из древнего телевизора с «ушами»-антеннами. Они остановились у пёстро раскрашенного аппарата. — Слёрпи? — Джейс улыбнулся, приподняв бровь. — Серьёзно? В полночь? Виктор скосил на него взгляд. — А что, тебе сахар только по выходным разрешают, Талис? — Заткнись, — фыркнул Джейс, слегка толкнув его плечом. Он смотрел на яркие баки с наполовину замёрзшей жижей, вращающейся за стеклом, и чувствовал щемящую ностальгию. — Чёрт… я не пил это с детства. Виктор молча взял бумажный стакан и протянул ему, предлагая набрать вишнёвый ледяной сироп. Джейс нажал на рычаг и наблюдал, как густая красная струя льётся в стакан, наполняя воздух резким запахом. Краем глаза он заметил, что делает Виктор: наливает в стакан лимонно-лаймовый слой, затем — виноградный, потом колу, голубую малину, рутбир, вишню, крем-соду, апельсин, и снова лимон-лайм. Он шёл по всей линии, пока стакан не наполнился радужными слоями до краёв. Джейс уставился на него в ужасе. — Виктор… что это за херня? Виктор вскинул бровь и надел крышку-купол на стакан. — «Болотная вода». Джейс моргнул. — Когда смешиваешь все вкусы вместе, — пояснил он с улыбкой. — Ты что, никогда не слышал? — НЕТ?! — Жаль, ты многое потерял. — на кассе он сунул в стакан толстую трубочку, размешал и сделал большой глоток. Жидкость тревожно грязного цвета поднялась к его губам. — Хочешь попробовать? — Ни за что. Это выглядит так, будто на вкус как расплавленные восковые мелки. Виктор рассмеялся. — Ну… ты не совсем ошибаешься. На улице они двинулись по узкой тропинке за магазином, петлявшей сквозь рощу белоствольных осин. Их шаги вели к тёплому свету фонаря за деревьями, и вот роща раздвинулась, словно золотая кулиса, открыв бескрайнее ночное небо. У Джейса перехватило дыхание. Обзорная площадка. На самом краю вершины холма, откуда открывался вид на одеяло огней — их маленький городок, уютно устроившийся в чаше долины. Виднелись ряды крутых крыш домов, шпиль старой церкви, озеро — словно серебряная монета в центре, отражающая серп луны, как зеркало. По краю обрыва тянулись перила из старого дерева, утопающие в высокой траве и диких цветах: колючие маки, живокость, золотарник, кружевная морковь и чертополох. — Чёрт возьми… — прошептал он, поражённый видом. Несколько старых деревянных столов для пикника стояли в небольшой поляне, и Виктор направился к тому, что был ближе к краю. Он устроился на столешнице, свесив больную ногу к скамье, а вторую подогнув под себя. Отложив трость, похлопал рядом, приглашая Джейса сесть. Дерево под ними было испещрено годами резьбы: имена, сердца, странные символы и надписи, понятные только тем подросткам, которые оставляли их здесь, сохраняя частицу себя и своей дружбы на вершине мира. Джейс машинально подумал о том, какой была бы его жизнь, вырасти он рядом с мальчиком, которого встретил под дубом. Он представил себя двенадцатилетним — как они вместе вырезают свои инициалы на дереве, с липкими от «Слёрпи» и дешёвых конфет пальцами, с обветренными щеками, усыпанными веснушками. Он представил их дурачества и смех, как несётся вверх по холму на велосипеде, а Виктор сидит на руле, раскинув руки. Он представил, как рвёт цветы вдоль изгороди и вплетает их в волосы Виктора, пока тот делает наброски. Представил, как они обмениваются школьными записями и лежат плечом к плечу, считая звёзды. Он представил себя глупым и юным, целующим Виктора впервые — быстрый поцелуй, вспыхнувшее лицо, неуверенность и неловкость. А потом — старше. Сотый поцелуй, в который погружаешься привычно, как в дыхание. Да. Этот вариант Джейс представлял особенно часто. Он резко выдохнул, отгоняя фантазии, и уселся рядом с Виктором. Их колени столкнулись в том самом, старом, знакомом касании двадцатилетней давности. Некоторое время они молчали, довольствуясь просто тем, что были рядом, потягивая свои «Слёрпи» и глядя на искрящийся внизу мир. В кустах стрекотали сверчки, меж деревьев мигали светлячки. — Здесь потрясающе, — сказал наконец Джейс, проглотив очередной глоток кислой вишни. Виктор повернулся к нему. Открыл рот, чтобы ответить. И вдруг рассмеялся. Джейс смотрел на него, улыбаясь сквозь недоумение. — Что? — Твои губы, — Виктор усмехнулся, прикрыв рот пальцами. — Они… э-э… очень красные. — Да? А язык? — Джейс высунул его. Виктор покачал головой, улыбаясь. — Ещё хуже. Зубы тоже розовые. А что насчёт моего? Когда он повторил действие Джейса, дело было не только в тёмно-фиолетовом оттенке языка… …а в неожиданном золотом блеске металла прямо в середине. — …Виктор. Темные брови изогнулись. — Джейс. Ему понадобилось время, чтобы собраться. — У тебя что, блядь, язык проколот? — Оу, — Виктор фыркнул. — Да. — Да? Это всё, что ты можешь сказать? — Это правда так удивительно, учитывая мою профессию? — он неопределённо повёл рукой по своему телу. Телу, которое Джейс в этот момент воображал абсолютно без всех этих мягких слоёв одежды. Чего ему делать точно не следовало. Он поёрзал. — Н-ну, наверное, не так уж и удивительно, но… Виктор опёрся ладонью о стол и откинулся назад с лёгким вздохом. — К тому же, штанга в языке, пожалуй, самый безобидный из моих скрытых пирсингов. В голове Джейса скрежетнула игла по пластинке. Он уткнулся лицом в ладони, чувствуя, как тело горит до кончиков ушей. Стол задрожал от тихого, едва сдерживаемого смеха Виктора. — Что-то не так? — Нет, — глухо ответил Джейс, прячась. — Всё прекрасно. Просто прекрасно. Ты идиот. — Или «придурок», если точнее. — Ты никогда этого не забудешь, да? Виктор ухмыльнулся и сделал громкий глоток своей «болотной жижи». Не говоря ни слова, Джейс слез со стола и направился к дикорастущим цветам у обрыва. Особенно к живокости, что росла пышными гроздьями среди зарослей. Это были одни из самых красивых цветов, какие он видел: нежные звёздчатые лепестки, переливающиеся от глубокого фиолетового к ярчайшему голубому, тесными рядами тянулись вдоль тонкого стебля. Он присел, собрал маленький букет и вернулся к Виктору, который наблюдал за ним с лёгкой, любопытной улыбкой. — Что это у тебя? — спросил он, и вопрос прозвучал знакомо. Джейс снова сел рядом, щёки горели. Он положил живокость на стол. — Цветы. — Ага. Это я вижу. — Виктор провёл кончиками пальцев по синим лепесткам. Джейс смотрел на него пристально. Сглотнул. — Из них получился бы красивый венок. Тёплый, медовый взгляд Виктора поднялся к нему и столкнулся с его собственным, и воздух меж ними будто щёлкнул — как озон перед грозой. Волосы на затылке встали дыбом. — Научишь меня? — прошептал Виктор. Боже, сердце Джейса чуть не разорвалось от этого. — Да… Да, Виктор. С удовольствием. Они начали вместе выбирать самые лучшие цветы, складывая их в аккуратные кучки. Затем Джейс показал, как осторожно соединять основания стебельков, переплетая их в крошечные узлы, чтобы не сломать. Знакомая морщинка на носу Виктора появилась почти сразу, когда он сосредоточился на задаче. Джейс хотел только одного — разгладить её поцелуем. Почтительным. Почти молитвенным. — Аккуратнее… — тихо сказал он, наблюдая за ловкими, длинными пальцами Виктора, что обращались с цветами с предельной осторожностью. Настоящее прикосновение художника. — Вот так. — О! — Виктор тихо ахнул, когда ему удалось соединить два цветка. Он поднял цепочку с гордостью. — Получилось. Блядь. Джейс и не подозревал, что способен на такое чувство обожания. Ему хотелось вскочить, выбежать к краю обрыва, заорать в небо, лишь бы выплеснуть давление, сжимающее грудь. — У тебя талант. Смущённая улыбка, с которой Виктор продолжил плести венок, могла стать его погибелью. — Я вот думаю… — заговорил Виктор спустя время, мягко, под стрёкот сверчков. Он взял новый цветок. — А шахматная партия сегодня… У неё был какой-то особый смысл? — Мне нужен повод, чтобы вызвать друга на игру? Виктор бросил на него выразительный взгляд. — Когда партия разворачивается в переулке, без всякого объяснения, на рассвете? Да, думаю, повод нужен. — Справедливо, — рассмеялся Джейс, пожимая плечом с лёгкостью, будто и не провёл ночь напролёт, выверяя каждую деталь до последней мелочи. — Ты работаешь слишком много, Виктор. Больше, чем кто-либо из тех, кого я встречал. А я… — он покачал головой. — Не знаю. Я просто подумал, что партия в собственном ритме будет для тебя передышкой. Чем-то ненапряжным, что можно делать с удовольствием между клиентами. — Ты прошёл через всё это только для того, чтобы я… повеселился? Джейс кивнул. — Если совсем коротко, то да. Ты страстно относишься к своей работе, и я никогда не хочу тебя отвлекать. Но мне понравилось проводить с тобой время вот так. — Ты уже провёл со мной немало времени, Джейс Талис. — Недостаточно. Я жадный человек. — М-м. — Виктор не поднимал глаз, но трудно было не заметить, как его зубы прикусили нижнюю губу. Он крутил стебель цветка между пальцами. — И… э-э… лютик, что ты мне оставил? — Цветы — это моя фишка, если ты не заметил, — он задержал дыхание. — Тебе понравилось? И снова эти глаза. Это столкновение дыханий. Это напряжение, трещащее в воздухе, как перед молнией. Джейсу даже показалось, что щеки Виктора порозовели, когда тот кивнул. Ты тоже ему нравишься, — эхом вернулся в голове голос Пау. — Очень понравилось, — прошептал Виктор. — Каждая деталь. У Джейса сжалось в груди. — Хорошо. Я… я рад. Я так хочу тебя поцеловать. Позволишь ли ты мне, если я попрошу? Или возненавидишь, если я не спрошу и просто сделаю это? Боже, я так боюсь всё испортить, Виктор. — Я часто приходил сюда, — сказал Виктор, и ветер тронул пряди его волос, касавшиеся плеч. — Тогда, когда… — он поморщился, покачал головой. — Когда моя мать тяжело болела. Здесь мне было легче. Казалось, что сюда не доходят жестокости мира. Я мог оставить своё горе внизу, у подножия холма, и сидеть здесь часами — с блокнотом, со сладким напитком — и просто… притворяться. — его ладонь скользнула к центру груди. — Притворяться, что я снова тот самый я, до того как печаль, злость и усталость перекроили меня в незнакомого человека. Джейс слишком хорошо знал это чувство. — И даже если горе всё равно ждало меня внизу, — продолжил Виктор, — каждый раз, забирая его обратно, я чувствовал, что оно стало чуточку легче. По сердцу Джейса разошлись тонкие трещины, когда он смотрел на то, как Виктор глядит вниз, на огни города, с таким сдержанным и охраняемым выражением. Будто в нём оставалось ещё столько несказанного. — Когда я увидел тебя сегодня ночью на балконе, — продолжил Виктор, снова повернувшись к нему, — я понял, что тебе это место нужно так же, как когда-то нужно было мне. Я не стану утверждать, что знаю, какая тьма гонит тебя из сна каждую ночь, Джейс, но… надеюсь, что, приведя тебя сюда, я помог. Хоть немного. Джейс бы отдал всё, чтобы прикоснуться к нему. Взять его за руку, заключить в объятия. Но момент был слишком хрупким для такого смелого шага. Поэтому он только прошептал: — Помог. Горло Виктора дрогнуло, и татуированная бабочка там будто ожила и готова была вспорхнуть. Он кивнул и снова опустил взгляд на живокость. — Тогда я тоже рад. Джейс смотрел на него — освещённого серебром луны, словно в короне. Он почти видел те крепостные стены, которые Виктор выстроил вокруг себя. Видел, как они гнутся, трещат, но не рушатся, сколько бы раз Джейс ни ударял молотом. Каждый раз, когда он думал, что сделал трещину в фундаменте, Виктор уже был там, поспешно укрепляя его. Каждый раз, когда Джейс пытался подойти ближе, земля уходила из-под ног. Ты прямо передо мной, и всё равно в милях отсюда. В тебе есть что-то, о чём ты не говоришь. Но это нормально, Виктор. Это нормально. Тебе не нужно ничего произносить, пока ты не готов. Я подожду. Сколько бы ни понадобилось, я подожду. А пока я хочу отдать тебе единственное, что у меня есть. Себя. — Я сплю с цепочкой на двери спальни, — признался Джейс. Пальцы Виктора замерли на стебле. Он медленно поднял голову. Нахмурился. — …Почему? Джейс печально улыбнулся. — Это долгая история. Но я хочу поделиться ею с тобой, если позволишь. Брови Виктора сдвинулись. Он кивнул. И Джейс, с тяжёлым сердцем, начал.

. . .

Жил-был мальчик, который любил снег. С этого и начался рассказ Джейса. Мальчик так любил снег, что когда абуэла подарила ему блестящие красные санки на десятый день рождения, мать тут же забронировала им поездку в Фрельйорд, чтобы он мог испытать их там. В месте с бревенчатыми домиками у подножия горы, с гирляндами огней, натянутыми между верхушками елей. Там были подъёмники, костры и столько какао с маршмеллоу, сколько мог выпить ребёнок. Он был счастлив. На следующее утро мальчик и его мать тепло оделись и потащили блестящие санки вверх по одной из троп, ведущих к учебным склонам. Дорогу помечали оранжевые флажки — самые безопасные участки. Внизу тянулся запах еловых ветвей и дыма из труб, день был ярким и морозным. Именно поэтому буря застала их врасплох, как это обычно бывает в горах. Всего за несколько мгновений флажки исчезли в метели. Мальчик и его мать потеряли ориентиры, снег валил такой стеной, что стало невозможно понять, где кончается земля и начинается небо. Ели выглядели, будто чёрные мазки углём по бумаге, миражи, проступающие из белёсой пустоты и вновь исчезающие в ней. Всё остальное было лишь белым. Бесконечным, ослепляющим белым. Они бродили часами, держась за руки, пытаясь отыскать путь вниз, но лишь уходили всё дальше в беспощадную глушь. Когда стемнело, они нашли прибежище в мелкой пещере, выемке в скале, что укрыла их от колючего ветра. Мальчику казалось, что он никогда не мёрз так сильно. Иней облепил его тело, онемели щеки, слёзы застывали на коже, жгли и кололи. Челюсть болела от силы, с какой стучали зубы, даже после того как мать сняла перчатки и натянула их на его руки, пытаясь согреть песнями. Метель стихла лишь спустя часы. Их нашли почти через двое суток. Тем утром мать потеряла сознание от переохлаждения. Но мальчику удалось на излёте сил пробраться через сугробы и помахать рукой спасательному вертолёту, что кружил над горами. Его уложили на носилки, санки оставили в снегу. У матери отняли два пальца — «третья стадия обморожения», сказали медики. Сам мальчик заработал тяжёлую пневмонию и месяц провёл в больнице, с разъеденными кашлем лёгкими и горлом в кровь. Все твердили, что им повезло выжить. Только вот мальчик совсем не чувствовал себя везунчиком. Скоро начались кошмары. Короткие, жестокие сны — метель, холод, вой волков. Он вскакивал с криком, пока мать не прибегала к его постели. Врачи и терапевты уверяли: пройдёт. Нормально для ребёнка после такого. Не нормально было другое. То, к чему кошмары привели. «Тяжёлая форма стресс-индуцированного сомнамбулизма», — постановили врачи. Мальчику это казалось излишне громоздким словом. По сути… он просто бродил во сне. Разве нет? Сначала он лишь слонялся по дому, в полусне представляя, что всё ещё затерян в метели. Сползал с кровати, бродил босыми ступнями по коридору, искал выход из воображаемого снега. Утром мать находила его свернувшимся под столом или забившимся в кладовку, словно он пытался согреться. А потом он стал выходить наружу — слишком уж сообразительным был даже во сне. Ничего не стоило его маленьким рукам отпереть двери. Каждый раз его находили всё дальше от дома. Сначала — на крыльце. Потом — в мамином цветнике. Потом — на тротуаре. И даже, однажды, на другом конце квартала, за сараем соседа. Мать спасло лишь то, что она установила на все двери цепные замки, высоко, вне досягаемости маленьких пальцев. И завела сигнализацию, код которой знала только она. Годы ушли на терапию, лекарства, на бесконечные зигзаги между улучшениями и срывами, особенно зимой, когда мальчику казалось, что метель снова дышит ему в затылок. Но со временем стало легче. Сомнамбулизм прекратился. На какое-то время мальчик постарался жить нормально. Кошмары редели, он высыпался, снова чувствовал себя человеком. Он окреп. Завёл друзей. Занимался спортом и тянул кружки. Закончил школу с отличием, поступил в Академию Пилтовера на кафедру наук, с полной стипендией. Это было редкое достижение, и он не собирался его упускать. Все ожидали, что он возьмётся за семейный бизнес, но мальчик хотел большего. Хотел быть чем-то большим, чем сломанный ребёнок с красными санками, который теперь боялся снега. Он был уверен, что справится. Что сможет жить в общежитии один. Прошли годы без происшествий, и он решил: значит, он достаточно силён. Рядом — университет, ресурсы, шанс доказать себе и миру, что он достоин. Достоин матери, отдавшей пальцы ради его жизни. Он взвалил на себя столько, что это стало саморазрушением. Жил на кофе, дрожал над конспектами, ночами не спал, гордился синяками под глазами, как медалями. Всё ради цели — стать магистром экологической инженерии. Чтобы его имя на дипломе стерло всё то, что произошло в горах. Но всё изменилось в одну зимнюю ночь. Потому что, конечно, именно так и должно было быть. Накануне защиты он до рассвета ходил по комнате, зубрил речь. В воздухе стоял холод, кофе давно перестал бодрить. Он заснул прямо за столом, лицом в тетрадь. Проснулся он не там. Нет. Очнулся в трёх милях от общежития. На краю моста. Он не помнил, как туда добрался. Как его измотанное тело смогло пройти весь город и перелезть через перила. Как его мозг решил, что этого достаточно, и позволил проснуться. Он только знал, что ещё никогда не боялся так сильно. Четыре полицейские машины окружили мост, прожектора вертолёта выжгли ему глаза. Его пижама трепалась на ветру, ступни стояли на краю, и все думали, что он собирается прыгнуть. И на одно крошечное мгновение — он почти подумал об этом. Эта мысль сломала его. Его увезли в больницу — психиатр, гипотермия. Когда «опасность миновала», отправили к декану. Университетские психологи, бесконечные вопросы. Газеты назвали его «сумасшедшим». Академия боялась за репутацию и уговаривала его «развеять слухи». Взамен обещали заново собрать комиссию по защите диплома. Но мальчику уже было всё равно. В его голове буря победила. Она взяла верх. И он вернулся в общежитие, молча собрал книги, бумаги, мечты, запихнул их в чемодан. И ушёл.

. . .

Долгое время Виктор не знал, что сказать. Вокруг них мир словно притих, уступая место истории Джейса, чтобы та прозвучала без помех. Даже сверчки смолкли, даже ветер, шептавший в листьях осин за их спинами, затаил дыхание. Единственный звук, громче голоса Джейса, был треск Викторова сердца — оно ломалось надвое, будто поверхность замёрзшего озера в первый тёплый весенний день. — После этого я снова переехал к маме, — пробормотал Джейс, глядя в пустоту, не замечая, что маленькие соцветия живокости уже давно соскользнули из его ладони. — Помогал ей в семейной лавке, как мог. — плечи его опустились. — Тогда я был… не в лучшем состоянии, мягко говоря. Но работа с цветами понемногу возвращала мне ощущение смысла. Хоть что-то, что я не мог так же бездарно загубить, как всё остальное. А если я и в этом облажаюсь? — слова, сказанные Джейсом накануне, прозвучали у Виктора в голове. Теперь всё встало на свои места. — Но проблема в том, что когда худший момент твоей жизни показывают по телевизору на весь мир, потом всегда идёт за тобой, — Джейс мотнул головой и коротко, горько рассмеялся. Смех этот оставил во вкусе воздуха между ними нотку жёсткой, ядовитой горечи. — Спасибо социальным сетям и нашим местным новостям: меня стали узнавать. На улице. В мамином магазине. Друзья, родственники. И все они делали это… лицо. Даже не знаю, как объяснить. Это было что-то вроде… самой интенсивной жалости, какую можно показать, ещё и с этой дурацкой кривой улыбочкой сверху… — «Онкологическое лицо», — негромко сказал Виктор. Джейс нахмурился. — Что? — То выражение, которое ты описываешь. Люди его делают, когда узнают, что у тебя рак, и внезапно не понимают, как себя с тобой вести, — пояснил Виктор мягко, осторожно, поглаживая внутреннюю сторону запястья, будто до сих пор ощущал там фантомную тяжесть больничного браслета. — Улыбнуться? Сказать что-то утешительное? Или лучше вообще не поднимать тему? Эта их внутренняя борьба всегда читается в лице. В том, как они избегают взгляда. — он кашлянул. — Мы с матерью называли это «онкологическое лицо», но, думаю, оно подходит к любой ситуации, когда люди не знают, как справляться со своим собственным дискомфортом от чужой беды. Всё, что я знаю: быть тем, на кого так смотрят это… — Ужасно, — подсказал Джейс. — …Да. В глазах Джейса заблестели слёзы. Дыхание сорвалось дрожью. — Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня так. Никогда. — Ох, Джейс… — Виктор цокнул языком и подался ближе, дерево под ними скрипнуло. Он осторожно взял венок из живокости, который успел закончить, и возложил его на голову Джейсу. Лепестки засияли ярко-фиолетовыми искрами в его тёмных волосах. Лицо Виктора стало до невозможности мягким. — Я последний человек на земле, кто мог бы так смотреть. Пальцы Джейса задрожали, когда он коснулся цветов и переплетённых стебельков, словно ему нужно было убедиться, что всё это действительно существует. Слёзы теперь текли свободно, скатываясь по его щекам и впитываясь в бороду. Виктор обхватил его лицо ладонями, стирая влагу, и Джейс издал тихий, надломленный звук, уткнувшись носом в его ладонь. Глухой всхлип. — Прости… — Тише, тише, не надо, — прошептал Виктор, смахивая слёзы с его ресниц. — Ты самая смелая и добрая душа, которую я когда-либо знал. Спасибо, что доверил мне свою историю. Клянусь, — голос его стал твёрже, — я сохраню её в безопасности. — Я знаю, что сохранишь, — всхлипнул Джейс, дотянувшись до одного из цветов, оставшихся на столе. Виктор задержал дыхание, когда тот заправил прядь его волос за ухо, коснувшись пальцами кожи. От этого непривычного, почти священного прикосновения по телу Виктора пробежала дрожь. Он почувствовал, как Джейс закрепил голубой цветок у его виска. Почувствовал, как задержался в этом месте на долю секунды — рядом с пульсом, что забился так быстро, будто готов был вырваться наружу. — Ты и твоя слабость к цветам в моих волосах… — выдохнул Виктор. В ответ Джейс улыбнулся так, что свет коснулся его глаз. На миг Виктору показалось, что он смотрит прямо в солнце. Он вспомнил — с нежностью — мальчика, которого однажды рисовал в своём альбоме: щербатого, сияющего от счастья. Я расскажу тебе свой секрет, Джейс… подумал он. Если бы я был смелее, я попросил бы тебя поцеловать меня. Прямо здесь, прямо сейчас. Я пал бы на колени и умолял об этом, как ни о чём прежде. Но я не смелый человек, Джейс Талис. Всю жизнь я только убегал. А ты заслуживаешь большего. Джейс разглядывал его, будто хотел что-то сказать, но вместо этого подавил зевок в рукав худи. Виктор опустил руки, сложив их на коленях, словно увядшие лепестки. — Ты должно быть очень устал. Джейс кивнул. — Пойдём домой. Пора спать. Джейс криво усмехнулся, в глазах мелькнул прежний огонёк. — Уложишь меня в кроватку? — Мечтай, — парировал Виктор, вставая с глухим стоном. Суставы ныли, опирался он на трость сильнее обычного — знал, что расплатится за это утром. И всё же протянул руку. И когда тот красивый мальчик взял её — сонный, синие цветы в волосах, но улыбающийся так тепло… Виктор понял, что выдержал бы любую боль ради этого момента. Они держались за руки всю дорогу домой. И не сказали об этом ни слова.

. . .

— Эй. Земля вызывает цветочного мальчика. Щёлчок пальцев в перчатке прозвучал прямо у лица Джейса, выдёргивая его из задумчивости. Он резко поднял голову: — А? Экко стоял в проёме боковой двери, на фоне солнечного света, льющегося внутрь. Бровь у него была приподнята. На бедре он держал увесистое ведро со свежесрезанными подсолнухами. — Я спрашивал, куда их поставить? — О. Точно, извини, э-э… — Джейс неопределённо махнул рукой вправо. — Туда. Экко хмыкнул и не спеша поставил подсолнухи на указанное место, рядом с ящиками с гортензиями и чертополохом. Вытер руки о джинсы и заявил: — Без обид, но выглядишь ты как выжатый лимон. Джейс только буркнул: — Да ну. — Не спал, что ли? Джейс не ответил. Он снова нырнул в воспоминания о прошлой ночи. Конфетти из лепестков и терпкая вишнёвая сладость на языке. Пикник на краю стола и сердце, переполненное надеждой, когда он распахнул себя до самого дна, пока его призраки не вылились к ногам Виктора, словно кровь. Тогда он до смерти боялся — осуждения, или, ещё хуже, жалости. Боялся, что Виктор станет ещё одним человеком в длинном списке тех, кто начнёт видеть в нём лишь хрупкий сосуд, который нужно беречь, как фарфоровую чашку, треснувшую в десятках мест. Но потом Джейс вспомнил неожиданный вес венка на голове. Вспомнил выкрашенные чернилами пальцы, смахивавшие горячие слёзы с его ресниц. Это была не жалость. Это было принятие. Спасение. Ты — самая смелая и добрая душа, какую я когда-либо знал… Их руки не разъединились всю дорогу домой. Лишь у крыльца, когда они встали между своими дверьми. Даже усталый, Виктор выглядел неземным — с маленьким синим цветком у виска, со стеснительной улыбкой, когда его большой палец мягко скользнул по костяшкам Джейса. «Спокойной ночи» прозвучало тихо, почти на выдохе. Хромота в шаге была тяжёлой, но последний взгляд через плечо перед закрывшейся дверью заставил пульс Джейса сорваться в бешеную скачку, будто ему снова пятнадцать. Боже, как же ему хотелось последовать за Виктором. Прижать его к стене прихожей и вдохнуть его горячие вздохи, вкусить мягкий, проколотый язык. Подхватить его на руки и унести наверх, лечь рядом, кожа к татуированной коже. Вместо этого он уснул один, с вытянутой рукой, ладонью на холодной стене, что отделяла их спальни. Проснулся от будильника с адским спазмом в плече. С болью. Болью. Свист Экко вернул его в реальность. — Ого. — Что? — Джейс моргнул. — Да так, — Экко усмехнулся. — Просто опять улетел в свои сопливые грёзы. — Ничего я не улетал. — Ещё как, — тут же встрял знакомый голос. Оба обернулись: в дверном проёме стояла Паудер, держа в ладонях Дорис. Сегодня её волосы были заплетены в тугую голландскую косу до пояса, украшенную теми же бабочками-заколками. — Доброе утро, болваны. — Утро, — пробормотал Джейс, подавив зевок в рукав и начиная готовить себе чай в электрическом чайнике. Экко только молча следил за ней, пока она прошла внутрь и плюхнула свой маленький горшок с эхеверией прямо на стол рядом с кружкой Джейса, едва её не опрокинув. — Дорис в депрессии, — объявила она. — И тебе придётся её починить. Джейс приподнял бровь, насыпая сахар в апельсиновый пеко. — В депрессии… это как? — Она теряет цвет, — надула губы Паудер. — И я заметила, что кое-какие лепестки начали сохнуть вчера. Все хрусткие, как бумага. — она ткнула ему в лицо пальцем. — Если ты продал моему отцу дохлую растюху, клянусь, рисунок хера на твоей тачке будет наименьшей проблемой. Экко поперхнулся. Джейс отставил кружку и подтянул растение ближе, чтобы как следует рассмотреть. В солнечном свете и правда было видно: нижние листья потеряли цвет, сморщились, превратились в сухие корочки. Он улыбнулся. — С Дорис всё в порядке. Паудер отшатнулась, будто он её ударил. — В порядке?! — Ага. — Джейс открыл ближайший ящик. — Это совершенно нормальный и здоровый процесс у эхеверий: растение вытягивает жизнь из нижних листьев, перераспределяя накопленные питательные вещества для новой поросли. — достал длинный металлический пинцет и протянул Экко. — На, покажи ей. Экко уставился на него так, будто у Джейса внезапно выросла вторая голова. — Чего? — Ты же знаешь, что такое резорбция листьев? — Конечно, я знаю, что такое резорбция листьев. — Ну так? — протянул Джейс, подавая ему пинцет. — Поможешь даме? Мне нужно тут всё разобрать перед открытием. Глаза Экко сузились, руки он упрямо скрестил на груди. Смотрел он почти испепеляюще — если бы не розовый румянец, заливающий уши, выдавая его с головой. Паудер демонстративно прочистила горло: — Эм… Алло?? Моя Дорис тут в критическом состоянии. Джейс приподнял бровь: — Ты слышал даму. Экко фыркнул, выхватил пинцет и обошёл стол. Джейс оставил его за делом, а сам принялся перетаскивать доставленные цветы в главный зал, но ухо держал настороже. Слышал, как Экко мягко объясняет процесс, пока аккуратно убирал сухие листья, словно осенние с ветки. Когда Джейс позже выглянул обратно, он увидел Паудер — она нависла над столом, обе ладони на краю, смотрела с вниманием кота, поймавшего луч лазера. Косы спадали через плечо. — Значит, ты говоришь, Дорис… ест саму себя, чтобы стать сильнее? — Ага. И красивее, — кивнул Экко. Джейс едва удержался от улыбки. В глазах Паудер мелькнули искорки: — Это пиздец как круто. Экко тихо рассмеялся и стряхнул с почвы последние сухие остатки, потом опрыскал листья водой из пульверизатора. — Вот. Теперь ей должно быть гораздо лучше. Он подвинул горшок к Паудер, и она сразу прижала его к груди, словно это котёнок или ребёнок. Голос у неё стал мягкий, полушёпот неверия: — Ты её спас. — Да ладно. Я просто подрезал, — Экко пожал плечами. Он вложил пинцет в её ладонь. — И ты сможешь. Делай такую чистку раз в месяц — и ей будет комфортно в горшке. Уверен, Джейс не против. Пальцы Паудер сжали инструмент в его руке. Никто не отдёрнулся. Никто не сказал ни слова. Они просто смотрели друг на друга — в этой тишине, такой знакомой Джейсу. Юной, безнадёжно жадной, наполненной тем самым «хочу, хочу, хочу», но слишком боязливой, чтобы произнести это вслух и не разрушить хрупкое, что уже возникло. Господи. Он словно в зеркало смотрелся. Джейс нарочно кашлянул и зашёл внутрь за своим чаем. — Всё нормально? Оба отпрянули друг от друга, будто ошпаренные. Незаметно. — Д-да, просто… — Экко прокашлялся, спрятав лицо под козырёк кепки. — Мне пора на маршрут, а то опоздаю. Увидимся на следующей неделе. Пока. И исчез — вылетел из мастерской так быстро, что и глазом моргнуть не успеешь. Паудер же осталась, уставившись в пустоту, где только что был Экко. Джейс поднял чай и мягко толкнул её плечом: — Так что? Собираешься избавить беднягу от мучений и сказать, что он тебе нравится, или нет? Паудер бросила на него вялый взгляд, щёки у неё горели. Она крепче прижала Дорис. — Всё сложно. — Серьёзно? По-моему, ваша влюблённость с орбиты видна. С самым серьёзным видом она ткнула пинцетом ему в грудь: — Кто бы, — сказала она сладко, потом ткнула в себя: — Говорил. Джейс рассмеялся: — Туше. Он направился к задней двери, куда манил гром рифов — из «Shimmer» доносился симфонический дэт-метал. Но уже на пороге его остановил голос Паудер. Три слова, от которых сердце сжалось в груди. — Его там нет. Не нужно было уточнять, кого «его». Джейс медленно обернулся: — Что значит «нет»? А где же ещё? — Дома, наверное, — пожала плечами. — Сегодня утром позвонил, отпросился. У Джейса скрутило живот. — …Почему? — Не моё дело. — Но если предположить? — О боже, и ты ещё говоришь, что мы с Экко перегибаем? Он посмотрел на неё умоляюще. Паудер закатила глаза так сильно, что они едва не исчезли под челкой. — Он звонит только когда у него обострение, — сказала она. — Значит, раз он дома, — боли сильнее обычного и нужно отлежаться. Доволен? В памяти Джейса вспыхнула вчерашняя походка Виктора — тяжёлая, с видимой болью, когда они возвращались домой. Так что…Нет. Нет, он не был доволен. Вот почему, спустя почти десять мучительно долгих часов, Джейс оказался на крыльце, залитом лунным светом, у таунхауса Виктора — в одной руке пакет с горячей едой на вынос, в другой — букет подсолнухов и красных роз. Он постучал. Подождал. Тишина. Тишина. Ботинок нервно застучал по холодному камню. И вдруг — шорох. Глухие удары трости по паркету, приближающиеся всё громче, пока у Джейса не закружилась голова от наплыва ожидания. Щёлкнул замок, и чёрная дверь приоткрылась. У Джейса подкосились колени. Виктор стоял на пороге, подсвеченный мягким светом лампы в прихожей. На нём был старая фанатская футболка с фиолетовым принтом — скелет кролика, надпись THE BIRTHDAY MASSACRE почти стёрта. Рукава грубо отрезаны, и теперь все татуировки на руках виднелись целиком — тянулись по жилистым бицепсам до самых плеч. На нём были серые спортивные штаны и разноцветные не парные носки. А волосы… собраны в небрежный пучок крабомиком в виде синей бабочки Морфо, влажные пряди закручивались у подбородка от вечерней жары. Господи Боже. Господи Боже. Господи, блядь, Боже… — Джейс? — Эм… привет, — выдохнул Джейс, неловко помахав пакетом с едой навынос, на котором красовался помятый логотип ближайшего китайского ресторанчика. — Я, ну… я услышал, что ты плохо себя чувствуешь, так что принёс тебе суп — кислый и острый. Виктор облокотился на дверной косяк, уголки губ дрогнули. Смягчились. — Суп. — И пельмени, но… в основном суп. А ещё цветы. — Цветы? Ну, это уже совсем не похоже на тебя. — Тсс, — улыбнулся Джейс. Он так увлёкся мягким ритмом Викторовой подколки, что только через секунду заметил Рио, устроившуюся у него на плече, словно меховая накидка. И тут Джейс едва не поперхнулся. Потому что эта чёртова кошка была в шапочке для душа. В пузырчато-розовой шапочке для душа. Ещё и с пушистым халатом в тон. Джейс прикусил щёку изнутри. — Эмм… я, кажется, прервал день спа в курятнике? Виктор хмыкнул и почесал Рио под подбородком. — Хозяйка дома как раз собиралась принять свою ежемесячную ванну. Потому что от неё уже несёт протухшими кукурузными чипсами. Рио возмущённо пискнула, и Виктор прижался губами к её шее в утешение. С нижней ступеньки Джейс украдкой отметил всё: как улыбка Виктора дрожала на грани сдержанности, как резко выделялись костяшки пальцев, сжимающих серебряный набалдашник трости у бедра. Было очевидно — он держал свою боль близко и тихо, будто это тайна. Будто это неправильно. Будто это что-то постыдное, если не спрятано от глаз. — Разрешишь помочь? — прошептал Джейс, звуча абсолютно разбитым в своей надежде. Ему было всё равно. Виктор лишь распахнул дверь чуть шире. Джейс вошёл следом.

. . .

Джейс выглядел образцом благочестия, опустившись на кафель ванной, с закатанными до локтей рукавами зелёной хенли. — И что… мне тут, собственно, делать? Вид Рио, которая таращилась на него снизу вверх из чугунной ванны, явно был не из привычных: её розовая тушка утопала в паре дюймов горячей воды, и кошка при этом выглядела абсолютно невозмутимой. Виктор, устроившийся на крышке унитаза прямо за спиной Джейса, спрятал ухмылку за ладонью. — Искупать её? Джейс медленно обернулся и одарил его взглядом. — Спасибо. Очень дельный совет. — Хочешь, покажу? — Нет-нет. Ты отдыхай. Я справлюсь. Просто… — Джейс вытянул руки вперёд, зависнув ими над кошкой, совершенно не зная, с чего начать. Прокашлялся. — Как? — Ты когда-нибудь втирал маринад в мясо? На это Джейс откинул голову назад и рассмеялся вслух, громко и звонко, так, что смех отозвался эхом в кафеле. Виктору аж грудь сжало от этой музыки. — Да иди ты! — Я серьёзно! — Виктор взял с раковины отложенные заранее перчатки для пилинга и положил их Джейсу на плечо. — Надень, намыль вот этим жёлтым средством и… — И просто потереть? — Именно. Спинка, животик, подушечки лап, кончик хвоста. Все закоулки. Потом смоешь душем. Рио коротко пискнула в знак согласия, её острые уши торчали из-под душевой шапочки. — Ну ладно, — пробормотал Джейс, наклонившись глубже над бортиком ванны. Он осторожно повёл ладонями по её бокам, намыливая розовую морщинистую кожу приятно пахнущей пеной. — Вот так, малышка. Видишь, всё не так страшно? Сейчас у нас тут будут чистота и благоухание нарциссов. Сложив ладони на набалдашнике трости, Виктор тихо любовался этой нежностью. Хотя, если уж быть честным с самим собой, взгляд его снова и снова упрямо соскальзывал туда, куда ему лучше бы не смотреть. На мощные плечи, на изгиб позвоночника, на то, как волосы Джейса завивались у затылка, стоило воздуху чуть потеплеть. И снова — эти чёртовы ямочки на пояснице, мелькнувшие там, где рубашка задралась. Проклятье. Эти маленькие впадины, будь они неладны. Виктору до боли хотелось коснуться их. Руками. Губами. — Она удивительно спокойно это терпит, — заметил Джейс, намыливая Рио под подбородком. Та заурчала так громко, что гул эхом отразился в чаше ванны. — Для кошки-то. — Она избалована донельзя и любит внимание. Хотя когда была котёнком, сидеть смирно в воде отказывалась, пока я не начинал петь ей колыбельные на чешском. — Серьёзно? — Нет. Джейс резко повернулся и мотнул запястьем, окатив Виктора облачком мыльной пены и капель. Тот отшатнулся, выдохнув серию прерывистых, звонких смешков, на миг забыв о боли в теле. Спустя какое-то время они спустились вниз — Рио была уже тщательно вытерта свежим полотенцем, увлажнена до блеска и облачена в последнее модное творение Паудер: неоново-оранжевый свитер с помпонами, из-за которого на плече Джейса она походила на ходячий дорожный конус. Пока суп разогревался в микроволновке, Виктор достал из-под мойки старый кувшин и наполнил его водой для букета, который принёс Джейс: пышная, нарочито драматичная композиция — подсолнухи и лугoвой рут, переплетённые с розами цвета свежей крови, завернутые в крафт-бумагу и перевязанные бечёвкой. Виктор поднёс букет ближе и едва коснулся носом бархатного лепестка. — Тебе нравится? — прошептал Джейс прямо у него за плечом. — Они прекрасны, — сказал Виктор. — Очень мило, что ты их принёс. Но ведь было совсем не обязательно. — Мне нравится дарить тебе цветы. Всегда нравилось. У Виктора дыхание сбилось, и он едва успел опомниться после признания, как почувствовал прикосновение к пальцам. Букет тихо забрали из его рук и заменили на маленькую миску с горячим кислым супом, пахнущим божественно — уксус, белый перец, сушёный чили. — Я поставлю их в воду, — предложил Джейс, кивнув в сторону дивана. — А ты иди, отдохни и поешь. Я скоро приду. Виктор цокнул языком, и всё его тело разлилось теплом. — Не стоит так надо мной хлопотать, Джейс. В ответ Джейс лишь протянул руку и заправил выбившуюся из заколки прядь за его ухо. То самое движение, что накануне вечером сделал с живокостью. Его пальцы задержались чуть дольше, чем нужно. — Это не хлопоты. Я забочусь о тебе, потому что у тебя был трудный день. Это другое. Виктора будто свело изнутри, все жилы и сердце переплелись тугим узлом. Он не привык так страдать — на виду, когда это видел кто-то ещё. — Не нужно… — сказал он тихо. Улыбка Джейса была нежной. — Я знаю, что не нужно. Но я хочу. Можно? Виктор сжал губы в тонкую линию и кивнул. Можно. Он унёс суп на диван, где провёл большую часть дня, пока упрямое тело бунтовало против него. Там его уже ждали электрогрелка, любимый кашемировый плед небесно-синего цвета и наполовину остывшая чашка чая. Отставив трость, Виктор осторожно опустился на подушки с болезненным стоном; мышцы ног дёрнулись в протесте, теперь, когда больше не держали его вес. Он укутался в плед. На экране напротив бесшумно шёл повтор кулинарного шоу, но взгляд Виктора держался совсем не там. Нет, он смотрел на то, как Джейс двигался по его кухне так уверенно, словно жил здесь всю жизнь. Нашёл ножницы в ящике и тщательно подрезал стебли каждого цветка, вставляя их один за другим в кувшин с водой. Рядом на столешнице сидела Рио и зачарованно наблюдала за процессом. Виктор изо всех сил пытался не придавать значения чувству, которое рождало это зрелище. Тихий уют. Он вернулся к супу, наполняя пустоту в животе медленными глотками терпкого бульона, грибов и плотного тофу. — Место для ещё одного есть? Виктор поднял взгляд: Джейс стоял рядом, держа свою порцию супа и коробку с пельменями. Виктор откинул край пледа и похлопал по свободной подушке. — Как суп? — спросил Джейс, устроившись рядом. Он поставил коробку с пельменями между ними и натянул плед на колени. — Вай советовала это заведение. Виктор взял пельмень, макнул его в бульон с зелёным луком. — Мм. Очень утешающе, спасибо. — Я рад, — сказал Джейс, вытянув длинные ноги на журнальный столик и скрестив носки в щиколотках. Он указал на экран, где измученная женщина тщетно пыталась сплести тесто в косичку. — «Лучший пекарь Британии»? — Можешь переключить, если хочешь. — Виктор кивнул на пульт. Джейс схватил его и вместо этого включил звук. — Ни за что. Сейчас же вроде неделя хлеба. Виктор улыбнулся в ложку, зная, что тепло в груди связано вовсе не с супом. Они доели к концу выпуска, а потом плечо к плечу, колено к колену перешли в следующий. После еды Джейс настоял убрать посуду, несмотря на ворчание Виктора, и вернулся из кухни уже с новыми кружками свежезаваренного эрл-грея и упаковкой анисового печенья. Он, казалось, уже прекрасно ориентировался в его шкафчиках. Когда на экране разрезали пирог с сырой коркой, Джейс покачал головой с притворной скорбью. — Тц-тц. Ошибка новичка. — Не любишь… как они это называют? Влажный низ? — Я не буду это комментировать. Виктор усмехнулся в кружку. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Джейс, возвращаясь на диван. Подушки мягко прогнулись под его весом. Он поджал одну ногу под себя и обмакнул печенье в чай. — Ммм. Неважно, но всё же лучше, чем утром, — Виктор потер мышцу у бедра, и тут же скривился, когда она болезненно откликнулась. В голосе Джейса послышалась вина: — Это… из-за нашей вчерашней поездки? — Ты имеешь в виду поездку, которую я сам предложил? Нет. На такие вспышки влияет много всего, — мягко пояснил Виктор. — Резкое падение давления, слишком быстрый подъём по лестнице, недостаток растяжки между сеансами. Моё тело — капризная штука. Всегда таким было. — Но, наверное, было плохо, раз ты работу пропустил. — Пятницы я оставляю для случайных клиентов, так что не страшно, — Виктор отставил чашку и кивнул на планшет и альбом на столике. — День провёл за рисованием между снами. Джейс выдохнул с улыбкой, полупридушенной нежностью: — Конечно. Как иначе. Он смотрел на руку Виктора — ту, где странные листья разрастались в дикий узор по коже. И вдруг протянул пальцы, кончиками коснулся листа у запястья. Медленно, почти благоговейно начал обводить его очертания. Виктор застыл. Воздух оборвался в груди. Но он не отстранился. Не позволил себе. Наоборот — поднял руку и развернул её ладонью вверх, молчаливо предлагая больше. — У тебя потрясающие татуировки, — прошептал Джейс. — Мне нравится, как тот, кто набивал этот рисунок, обошёл твои родинки. Словно сквозь густую крону леса пробиваются звёзды. Виктор понятия не имел, что ответить так, чтобы это не прозвучало смущённым лепетом. Ёбаный свет… — Спасибо, — каким-то чудом выдохнул он, хрипловато и тише, чем хотел. — Я… я сам их придумал, но набивали те, что мне дороги. — Правда? Виктор кивнул. Поднял правую руку, показал её — чужеродные узоры до самых кончиков пальцев. — Это набила Севика, по моему эскизу ещё в университете. — коснулся бабочки на горле. — Эту сделал Силко. И руну за ухом, и рисунок на груди… — …У тебя есть татуировка на груди? — Джейс вскинул брови. — О, у меня есть ещё много тех, что ты не видел. Их делала моя близкая подруга Лест. Мы вместе учились. Сейчас у неё студия на востоке, «Plumes», я иногда там гощу как приглашённый мастер. Она делала мне тату на бедре, на тазовых косточках, линии на пальцах и вот эту композицию из растений, которой ты сейчас любуешься. Завтра я к ней лечу, кстати. Джейс выпрямился, нахмурился: — Летишь? — Да. Всего на пару дней, но дорога туда неблизкая. Самолёт утром. Я попрошу Паудер присмотреть за Рио. — Почему Паудер? Я сам могу. — Джейс, я не хочу обременять тебя… — Виктор, я живу за стенкой. Мне это вообще не в тягость, — настаивал Джейс. И как по заказу Рио уже прыгнула на спинку дивана, щекой потёрлась о его бороду и замурлыкала. Джейс рассмеялся. — Видишь? У меня уже есть её голос. Виктор смягчился: — Очевидно. А сам остро чувствовал: Джейс всё ещё водил пальцами по коже между его татуировками. Эти невинные линии превращали его внутренности в хаос из бабочек и жара. — Ч-что, ах… — Виктор прокашлялся, будто глотая это волнение. Сделал глоток чая. — Насчёт тебя? Ты когда-нибудь думал о татуировке? — Может быть, — ответил Джейс. Брови Виктора поползли вверх. Он явно не ожидал такого ответа. — Ах да? А о какой, если не секрет? Джейс скривился. — Я, наверное, буду выглядеть идиотом, но… думаю, что-то цветочное. — Вовсе нет. А куда бы ты хотел? Джейс убрал руку с его кожи и обвёл ею воздух над правым предплечьем: — Ну, где-то тут. От локтя до запястья, но не так, чтобы закрывало всё со всех сторон. Я не знаю, есть ли у этого технический термин… — Неполный рукав на нижней части руки, — спокойно подсказал Виктор. Джейс фыркнул и ухмыльнулся: — Ну конечно. Спасибо. Виктор задержал взгляд на его коже, представив, как сам бы расположил цветы в композиции. Затем потянулся к расстёгнутому пеналу, достал два маркера для кожи — те самые, которыми он обычно набрасывал эскизы прямо на теле клиента. Снял колпачок. Взглянул на Джейса: — Можно? Тот без раздумий протянул руку и уложил её к нему на колени. Виктор закатал рукав его хенли и наметил несколько точек, обозначая будущий размер рисунка. — Какие цветы ты бы хотел? — Выбирай ты. — Я? Но ведь флорист здесь ты. — А ты художник, — парировал Джейс. — Я тебе доверяю. — Хм. — Виктор поджал губы, обдумывая, и повёл маркером над кожей. Он вспомнил их поездку на смотровую. Вспомнил всё, что Джейс рассказывал ему там, сидя на столике для пикника. Аккуратно, с лёгким нажимом он вывел круг, очерчивая место под первый цветок: — Подсолнух — в центр. Символ стойкости перед трудностями. Эти цветы всегда поворачиваются к солнцу, где бы оно ни было. Джейс слышно сглотнул. — Потом ирисы. Твои любимые, — продолжал Виктор, намечая вытянутые лепестки по обе стороны от подсолнуха. — Символ храбрости и нового начала. Подходит к тому, как ты выстроил себе новую жизнь, несмотря ни на что. — Никогда так о них не думал, — пробормотал Джейс. Виктор замер, коснулся маркером губ. — А ещё колокольчики. Для заполнения. Здесь и… — он повёл линию по коже. — О, теперь ты ещё и флористическими терминами меня дразнишь? — усмехнулся Джейс, уютно прильнув к его боку. Его тепло прижималось, как раскалённая печь. — А что они значат? — Твою доброту, — ответил Виктор. — И постоянство. И, пожалуй, добавим фрезий — за твою бескорыстность. Всё это оформим веточками эвкалипта. Лекарственное растение, помогает от ментального истощения. — …Это правда то, как ты меня видишь? Что за нелепый вопрос. — Разумеется. И в тот момент голова Джейса опустилась ему на плечо. — Продолжай, пожалуйста. Виктор продолжил. Ушёл в привычный ритм работы: линии, тени, детали. Перешёл на тёмный маркер, выводил лепестки, пока стрелки часов не пробили полночь. А потом заметил: дыхание Джейса стало ровным, глубоким. Тёплым и сонным вихрем касалось его кожи. Виктор опустил взгляд — и застыл. Ох. Джейс спал. Заснул прямо на его плече. — …Джейс? — осторожно позвал Виктор. Никакой реакции. Длинные ресницы дрожали во сне. Стиснув зубы, Виктор медленно сместился, подхватил его голову ладонью и уложил на подушку. Потом осторожно поднял его ноги, устроив как полагается на диване, накрыл синим пледом. Задержался взглядом. Потом тихо выругался и заставил себя отойти. Выключил телевизор, оставив только одну лампу, унес их чашки на кухню и поставил под струю воды. Рио мирно дремала на подлокотнике дивана. И тут он услышал это. Едва различимый, рваный всхлип. Виктор замер, обернулся — и увидел, как Джейс заёрзал под одеялом. Лоб нахмурился, губы искривились, пальцы вцепились в подушку, будто он цеплялся за спасение. У Виктора кровь застыла в жилах. Он выключил кран и пересёк комнату, отложив трость в сторону, прежде чем опуститься на край дивана. Его ладони легли по обе стороны лица Джейса, где лёгкая испарина проступала холодной плёнкой на разгорячённой коже. — Ш-ш-ш… — мягко успокаивал Виктор, проводя пальцами по его волосам, отбрасывая их назад с влажного лба. — Тише, лепесток, тише. Я здесь. Я совсем рядом. Всё хорошо. Из груди Джейса вырвался надломленный звук, похожий на всхлип, и по щеке скатилась слеза. Виктор стёр её. Он видел, как глаза Джейса метались под плотно сомкнутыми веками, как жилка на шее вздувалась всё сильнее. Казалось, он вот-вот закричит. Не зная, чем ещё помочь, Виктор лёг рядом, втиснувшись в оставшееся место поверх одеяла, спутанного вокруг дёргающихся ног Джейса, и заключил его в объятия. Достаточно близко, чтобы прижать голову к своей груди — прямо туда, где за рёбрами в отрывистом ритме билось его сердце. Он коснулся губами линии его волос, ощутил вкус соли. — Я здесь, мой хороший. Здесь. Я рядом, я держу тебя, — шептал Виктор, молясь, чтобы его голос пробился сквозь шторм в голове Джейса. Чтобы он ощутил его присутствие. — Держу тебя. Я с тобой. Джейс всхлипнул у его горла, и рука его обвилась вокруг талии, широкая ладонь скользнула под край футболки, легла на поясницу — прямо туда, где под кожей скрывались титановые винты. Он прижал Виктора к себе, как утопающий хватается за спасательный круг, как напуганный ребёнок вцепляется в того, кто ему дорог. И чудом дыхание его начало выравниваться. Замедляться. — Всё хорошо, — шептал Виктор, гладя влажные волосы. — Вот так, лепесток. Спи. Я рядом. Я присмотрю за тобой. Джейс тихо простонал, уткнувшись мокрой щекой в подвеску-бабочку на шее Виктора. И уснул. И спал. Спал.