На миллионы осколков
3 сентября 2025 г., 18:01
Темноволосый мужчина, который вёл машину, и светловолосая женщина, сидевшая на пассажирском сиденье, не издавали ни звука. Поэтому Алексей мог молча и не отвлекаясь смотреть в окно.
Город, судя по пейзажу, располагался в Англии, или, как минимум, не в Африке. Улицы удивляли разнообразием машин и ярких вывесок. Но, в целом, люди всё ещё ходили по земле, здания стояли на земле, а деревья росли из земли — ничего принципиально нового или шокирующего. Поэтому в городе могла быть библиотека, в библиотеке книги, а в книгах — информация о том, что происходило в последние шестьдесят-семьдесят лет.
Машина тем временем подъехала к одному из ряда однотипных домов. Снаружи он выглядел вполне стандартно: стены, окна, двери. И внутри не было ничего особо впечатляющего. Поэтому Алексей замер у входа не из-за нахлынувшего удивления, а просто потому что ничего не знал о доме и людях, которые в нём живут.
Очевидных фамильных сходств между ребёнком, в котором оказался цесаревич, и сопровождающими его людьми не наблюдалось. Кем он им приходится? Почему он с ними живёт?
Но это, в общем-то, было не столь важно. Куда важнее было то, как этот ребёнок жил: чем занимался, где спал, что ел?
Алексей абсолютно ничего об этом не знал. Но будь он в курсе, что такое попаданчество, он знал бы, что ему не стоит переживать. Потому что среднестатистического попаданца крайне редко тревожило непонимание того, за какой из дверей находится кухня или ванная. И не тревожила необходимость пользоваться чужой зубной щёткой, одеваться в чужую одежду, мыться чужими мочалками в чужих ванных и есть из чужой посуды.
Впрочем, Алексей успел отвыкнуть от титула «Его Императорское Высочество, Государь, Наследник, Цесаревич и Великий Князь» и соответствующих ему условий проживания. Да и травма головы была очень кстати.
Мальчик с таким печальным и искренним непониманием смотрел на светловолосую женщину, иногда выдавая тихое «что?», «где?» или «не помню», что она со временем перестала его пинать и орать ему в ухо то, что он, по её убеждению, и так знал. До неё дошло, что ребёнок ничего не помнит. Поэтому она, с нотами раздражения и долей недовольства, проговаривала вслух обрывки очевидных вещей.
Но Алексей был весьма догадливым и внимательным мальчиком.
Спустя около часа цесаревич стоял на кухне и отмывал гору тарелок и кухонной утвари, которую хозяева, очевидно, накопили за время его отсутствия. И это непрозрачно намекало, что он в этом доме вроде помощника по хозяйству, как поварёнок Лёня. Только Лёне куда больше повезло с нанимателями.
Алексей помнил, что Лёни не было с остальными в момент расстрела — его якобы отправили к дяде. Но что произошло на самом деле цесаревич не представлял. Возможно, Лёньку вывели из дома и расстреляли за ближайшим поворотом. Или, возможно, он действительно уехал к дяде и всё ещё где-то живёт.
Алексей уже думал об этом ранее, и в тот момент снова задумался о тех, кто мог выжить. Какими они стали? Какие жизни прожили? Есть ли у них дети и внуки?
Раздумья цесаревича прервал шум, донёсшийся из глубин дома. Кто-то стукнул дверью, раздались слова «мальчик», «играл», «конечно» и «милый». Потом послышался грохот шагов, и на кухне оказался блондинистый мальчик лет десяти-двенадцати.
Алексей посмотрел на него и понял две вещи. Первое: этот мальчик родственник хозяев дома. Второе: одежда на несколько размеров больше — это не странная мода будущего, а обноски этого крайне упитанного паренька.
Он стоял у входа и таращился на цесаревича. Глаза, полные тревоги и презрения, нервно прищуривались, словно паренёк пытался провести анализ происходящего, и ему это, даже чисто физически, очень трудно давалось. Но в итоге он всё же выдал, то ли спрашивая, то ли утверждая:
— Ты действительно жив, — схватил что-то со стола и убежал.
Время шло, но Алексея в новом доме удивлял лишь телевизор. Не столько принципом действия, сколько цветным изображением.
А вот ситуация в целом ему, как человеку из начала двадцатого века, казалась вполне понятной: он ребёнок-слуга. Мальчик, который живёт в доме хозяев и помогает им с домашними делами. Поэтому в доме, как это и положено, есть хозяйская спальня и спальня хозяйского сына. А мальчик-слуга живёт в тесной каморке.
Хозяева, конечно, достались не самые лучшие. Но и не самые ужасные.
Их места в социальной иерархии, как и их фамилии, Алексей не знал, поэтому не использовал никаких титулов и обращений, молча кивая на все их команды.
И параллельно с этим категорически не понимал, зачем бог отправил его именно в это место и время. Работать на английскую семью не лучших моральных качеств? Чтобы... Чтобы что?
Алексей хотел хоть каких-нибудь ответов. И ему, в принципе, ничего не мешало незаметно ускользнуть из дома и пойти на поиски библиотеки. Но мальчик, всё так же упорно молясь, ждал чего-то вроде божественного провидения.
Неизвестно, насколько бы хватило его терпения. Может быть, на неделю, а после он решил бы действовать, не дожидаясь ответа от высших сил.
Но в субботу, всего через пару дней после приезда Алексея из больницы, безымянная женщина-блондинка впервые отправила его в продуктовый магазин.
Этот день, обозначенный в утренней газете как «суббота, двенадцатое августа, 1989-й год», был для цесаревича особенным, потому что был днём его рождения.
Вообще, Алексей родился тридцатого июля 1904-го, и послереволюционную перемену дат, как и саму революцию, считал временным недоразумением. Но, тем не менее, двенадцатого августа 1918-го ему могло бы исполниться четырнадцать лет. А двенадцатого августа 1989-го — восемьдесят пять.
И так совпало, что именно в этот день Алексею нужно было пойти в магазин, местоположение которого ему на пальцах разъяснила блондинистая женщина. Поэтому Алексей ушёл, будучи полностью уверенным, что сам бог велел ему сначала зайти в библиотеку, а уже после за продуктами.
Цесаревич, направляемый случайными прохожими, шёл по городу, изредка обращая внимание на что-то особенно странное или непривычное. Но помнил, что не на экскурсии, поэтому вскоре добрался к зданию городской библиотеки.
Мальчик не знал, можно ли внутрь всем желающим, поэтому старался не шуметь. Хотя, конечно, бесшумно открыть тяжёлую деревянную дверь у него не вышло. Но это было и неважно, потому что внутри никого не было. Может быть потому, что было лето. А может быть, народ предпочитал телевизор. Но внутри не оказалось даже библиотекаря. Скорее всего потому, что им была наплевательски относящаяся к своим обязанностям пожилая женщина, которая предпочитала отсиживаться в полном сигаретного дыма складском помещении, куда однажды приволокла портативный телевизор. И вдобавок она была железно уверена, что в августовскую субботу за библиотеку можно не переживать.
Так или иначе, но Алексей оказался в читальном зале и завис возле стеллажа с книгами, ища глазами слова «история», «Россия», «революция» и «война».
Цесаревич до последнего надеялся, что погибли не все. Но вместе с тем готовился к самому худшему из возможных вариантов, в котором всю семью расстреляли, а в гражданской войне победили красные.
Но правда оказалась куда ужаснее самых кошмарных предположений.
Мальчику даже показалось, что именно об этом была написана библейская книга Откровений. Только апокалипсис случился не во всём мире, а в отдельно взятой стране.
Из всех, кто был в ту июльскую ночь в доме Ипатьева, выжил только Джой. Собак, которых привезли с собой сёстры Алексея, тоже убили. А вот Джой каким-то чудом уцелел, его подобрал белый офицер, перевёз в Англию и через несколько лет похоронил в Виндзоре.
А красные обошлись с людьми хуже, чем белые с собакой. Но этого им оказалось мало, и после они взорвали все церкви, запретили людям верить в бога, заставили интеллигенцию уехать, расстреляли полстраны и хотели уничтожить весь мир.
По крайней мере, так говорили белоэмигранты и политики времён Холодной войны.
Но, в любом случае, весь этот негатив, ужас и ненависть капля за каплей вливались в Алексея.
Последней каплей стала фотография Романовых, напечатанная в одной из книг.
Причём дело было даже не в самой фотографии, а в том, что Алексей вспомнил, как её делали. В большой залитой солнцем комнате, по которой расхаживали наряженные в белые платья сёстры и улыбающаяся мама́.
Литтл Уингинг во время Второй мировой не бомбили, но большинство людей в возрасте от пятидесяти лет и старше помнили ту войну. Поэтому слова «война», «нацисты» и «бомба» были первым, что пришло им в головы, когда в здании городской библиотеки одномоментно вынесло все стёкла. Хотя звуков взрыва никто не слышал, был лишь синхронный звон стёкол и глухой грохот внутри здания.
Стеллажи с книгами рухнули на пол и друг на друга. Столы, смешавшись со стульями и журналами, оказались у стены. Лампочки разлетелись на миллионы осколков. Для полноты картины не хватало лишь огня. Но стоящий в центре хаоса маленький мальчик с лихвой компенсировал отсутствие этой детали.
Алексей не понял, как он это сделал, но точно знал, что это сделал он. И этот факт казался ему ответом на все вопросы.
