До крови искусанные губы
7 октября 2025 г., 19:00
Вопрос с книгами окончательно решился. Но цесаревича волновал ещё один момент: он хотел в церковь. В православную церковь.
В Литтл Уингинге её точно не было, а вот в Лондоне, по всей видимости, была. И способ туда добраться тоже был — автобусы.
Алексей уже более или менее разобрался в том, как они работают. Мелочь на проезд, которую он мог силой мысли дублировать, у него была. А насчёт Дурслей он не особо переживал, потому что они его боялись.
Реальный Гарри, судя по тому, как к нему в первые дни относились, очень вряд ли их пугал. Но вот вселившийся в него Алексей, со своим аристократическим взглядом, который мог появиться только у детёныша трёхсотлетней династии, быстро начал их напрягать. А после инцидента в библиотеке, «Гарри» стал совсем не тем, что раньше. Словно за несколько часов повзрослел лет на тридцать.
Поэтому Дурсли цесаревича не волновали. Его куда больше волновали те люди, из которых был Дэвид Клементс. Вдруг их настолько много, что они могут круглосуточно наблюдать за тем, чем занят Гарри Поттер? Как они отреагируют, если их икону внезапно потянет на православие?
Алексей не знал. Но, в принципе, был не против умереть за православную веру, если на то будет воля божья.
Убегать без предупреждения цесаревич считал невежливым. Поэтому, в субботу, под вечер, подошёл к старшим Дурслям, которые смотрели телевизор, и объявил, что завтра утром поедет в Лондон.
Мистер Дурсль хотел засмеяться, а миссис собиралась что-то прокричать. Но по дому в это же мгновение прошлась волна, будто от лёгкого землетрясения. И из всех вещей, которые могли свалиться на пол, упало лишь фото семьи Дурслей.
Алексей посчитал это волей бога. А миссис Дурсль, подняв с пола рамку с треснутым стеклом, увидела, что трещина прошлась прямиком по шеям всех присутствующих на фото. И посчитала это угрозой.
А цесаревич выдал короткое:
— Прошу прощения, — относительно фотографии.
И добавив:
— Я уеду в шесть утра, — ушёл к себе в каморку.
Алексей долго бродил по Лондону, прежде чем наткнулся на человека, который указал ему правильный путь. Но когда мальчик подошёл к церкви, ему показалось, что он ошибся адресом, потому что здание нисколько не напоминало православный храм. Из православного, подойдя ближе, цесаревич увидел лишь небольшую табличку с русским текстом. Но войдя внутрь здания замер.
Всё вокруг было настолько родным, привычным и знакомым, что у мальчика возникало ощущение, будто он перенёсся домой, в 1917-й. И за стенами храма не шумный и полный машин Лондон, а заснеженный Петроград.
Алексей до крови искусал себе нижнюю губу, чтобы не заплакать. И переживал, что, из-за нахлынувших эмоций, может ненароком всё вокруг взорвать.
Но он ничего не взорвал, не заплакал, и не сказал ни слова по-русски. Хотя ему невыносимо хотелось. Но он даже в своей английской речи был не уверен. Поэтому сильно сомневался, что сможет заговорить на русском, придав словам правильный английский акцент.
После церкви Алексей, пользуясь нахождением в Лондоне, не пошёл в сторону дворца королевы Елизаветы, которая приходилась ему троюродной племянницей — единственным живым родственником, о местонахождении которого были достоверные сведения.
Цесаревич не собирался врываться к Виндзорам и объявлять, что он Романов. Но мог просто подойти и посмотреть на их дворец. Только не стал. И не из-за того, что король Георг в своё время не спас папа́ с семьёй из раздираемой революциями империи. Этот шаг цесаревич как раз таки понимал — политика дело грязное.
Алексея бесило не прошлое, а настоящее, в котором Виндзоры были одной из немногих выживших династий. Служивших болезненным доказательством, что у Романовых могла бы быть совершенно другая судьба.
Вернувшись из Лондона, Алексей увидел Дурслей, которые выглядели так, будто во время его отсутствия лихорадочно пытались придумать, куда можно его сбагрить. Но так и не смогли найти подходящего места. То ли потому что было воскресенье и все государственные учреждения были закрыты, то ли ещё почему-то. Но на Алексея они смотрели с плохо скрываемым ужасом. Словно внезапно ударившийся в религию мальчик мог наслать на них десять египетских казней. Среди которых десятая — смерть первенцев.
Спустя три дня, в среду, вернувшись из школы, цесаревич наткнулся на миссис Дурсль, которая несла какую-то чушь про перестановку мебели, чтобы в итоге объявить, что наверху освободилась комната, в которую Алексей может переехать.
Мальчик отнёсся к этому спокойно и почти равнодушно. Но по-аристократически вежливо поблагодарил.
С тех пор цесаревич так и жил.
На отлично учился в школе. Таскал из городской библиотеки и запоем читал дубликаты книг. Ездил по воскресеньям в церковь. А в остальное время, без напоминаний и просьб, выполнял работу по дому. Иногда в гораздо большем объёме, чем от него когда-либо ожидали. И до чёртиков пугал этим Дурслей.
В декабре буквально всё вокруг заполонили рождественские товары. Особенно в Лондоне. Где, в середине месяца, Алексей наткнулся на куклу в красно-белом платье, сидящую за витринным стеклом, к которому прижимались две светловолосые девочки лет пяти-шести. Возле них вертелась девочка чуть постарше, в коляске спала ещё одна совсем маленькая, а рядом стояла одетая в потёртое пальто мать.
Цесаревич остановился, чтобы ещё раз посмотреть на детей. Их четверо, они светловолосые, и все девочки.
Тех эмоций, что накатили на Алексея, хватило бы, чтобы разнести половину Лондона. Но мальчик решил перенаправить их на что-то более конструктивное. Поэтому нырнул в магазин, где сперва посмотрел, как покупатели расплачиваются за товары, а потом впился взглядом в ту самую куклу. И вышел из магазина с её дубликатом, который вручил застывшим от удивления девочкам. А их матери, не успевшей проронить ни слова, сказал:
— Счастливого Рождества, — и, вложив в козырёк коляски несколько крупных купюр, ушёл в церковь.
Двадцать четвёртого декабря, перед Рождеством, к Дурслям приехали какие-то их родственники или друзья.
Алексей их даже не видел. Он сидел в своей комнате с книгой и не собирался никому мешать. Но потом к нему донёсся собачий лай, из-за которого цесаревич невольно вспомнил своего пса Джоя. И захотел посмотреть, что внизу за собака.
Алексей сам не понял, что конкретно сделал. Но со стороны лестницы раздался шум, а потом дверь комнаты начали царапать собачьи когти.
Дурсли с компанией тоже ничего не поняли, поэтому всем скопом понеслись наверх, где, в коридоре перед открытой дверью, увидели Гарри, который гладил стоящего перед ним пса.
Женский голос начал орать:
— Этот чёртов мальч... — и не успел закончить.
Но не из-за Алексея. Он даже не посмотрел на прибежавших к нему людей. Вместо него это сделал пёс, который резко обернулся и зарычал на попятившуюся назад компанию. А потом, загнав их лаем на лестницу, вернулся к цесаревичу и улёгся у его ног.
Алексей и так это знал, и в очередной раз убедился, что собак он любит гораздо больше кошек. Потому что собаки могли убить за того, кому были преданы.
Январь, февраль и март 1990-го прошли спокойно. А в апреле, восьмого числа, за неделю до Пасхи, Алексей ехал в автобусе из Лондона и увидел в окне то, что показалось ему щенком. Маленьким, вероятно, ещё слепым щенком, которого, в дождь, выбросили на обочину дороги.
