Мальчик в полосатой матроске

            Профессор МакГонагалл куда-то ушла, забрав с собой Шляпу. А седой директор, встав из-за стола, развёл руки. И ровно в эту секунду у цесаревича заболел шрам. Всего на мгновение, но даже это было странно, потому как ранее ничего подобного не происходило.             Впрочем, с величайшим волшебником современности, коим именовали Альбуса Дамблдора, Алексей тоже ранее не сталкивался. Поэтому связал свою мимолётную боль в волшебном шраме с реакцией на волшебника.             И, в любом случае, куда важнее было то, что этот волшебник говорил. А говорил он:             — Перед началом банкета я хотел бы сказать несколько слов. И вот они: придурок, жир, обрезок, корректировка. Спасибо.             Алексей, не зная контекста, перевёл это именно так. И некоторое время раздумывал, есть ли у этих слов какое-то альтернативное значение? Или дед-волшебник на старости лет сошёл с ума и несёт какую-то чушь?             А вокруг тем временем звучало переплетение десятков детских голосов. Некоторые были совсем детскими, другие чуть взрослее. Но все они говорили практически так же, как и школьники из Литтл Уингинга.             Поэтому Алексей куда больше прислушивался к нескольким из призраков, чья речь вполне походила на аристократическую.             После завершения банкета Дамблдор снова встал из-за стола, а цесаревич снова на него посмотрел. Но шрам никак не отреагировал, и Алексей решил, что это была одноразовая акция.             А дети уже начали петь, и их пение было идеальным воплощением русского выражения «кто в лес, кто по дрова».             После ангельского пения, парень, ранее представлявшийся всем новичкам Робертом Хиллиардом, увёл их за собой. По тусклым коридорам, в которых дети мало что могли разглядеть. Кроме, разве что, огромных окон и белоснежных призраков.             Коридоры сменялись лестницами, а лестницы приводили к другим лестницам. Одна из них была винтовой и привела детей к тёмной двери, на которой слабо поблёскивала металлическая птица.             — Что началось, — голос неопределённого пола исходил прямо из двери, — после тридцать первого августа 1811-го года?             Роберт, немного поразмыслив, ответил:             — Сентябрь, — и дверь открылась.             А Алексей подумал, что это, в целом, забавно. Но в то же время — самый ненадёжный в мире способ что-либо спрятать. Если, конечно, вся эта схема не держится на чистом волшебстве.             Дети толпой вошли в комнату, где тут же, вдобавок к горящему камину, вспыхнуло множество растыканных по всем углам свечей. А сияющие звёзды, рассыпанные по огромному синему ковру, очевидно, не хотели, чтобы на них наступали, поэтому расплывались по сторонам или улетали к куполообразному потолку, тоже покрытому звёздами.             Это выглядело интересно, в том числе и для Алексея.             Но, всё же, ему было куда интереснее, где сейчас Моргана. Осмотревшись, он увидел лишь какого-то блеклого, в сравнении с остальными, призрака. А где Моргана? Она вообще жива? В этом месте, где даже за детьми не особо смотрели, кошку вполне могли расплющить чемоданами.             Цесаревич бросил гадать и связался с Морганой силой мысли. Он всё ещё не понимал, как конкретно это делает, но знал: если Моргана жива и достаточно близко, то он её почувствует. А она, если нигде не заперта, прибежит к нему.             Это не всегда срабатывало. Но в тот момент сработало: Моргана, замяукав и просунувшись в небольшую щель, появилась у одной из дверей на втором этаже. Все дети, как будто по щелчку, посмотрели в её сторону. А Роберт, который до этого говорил что-то о лестницах, переключился на:             — За той дверью спальни мальчиков.             Все толпой пошли туда. А Моргана, испугавшись топота, прошмыгнула в ту же дверь, из которой выскочила.             За этой дверью оказалось ещё семь дверей. Они были расположены в три яруса, на изогнутой полукругом стене. И напомнили цесаревичу о гнёздах в скале, примерно как у береговых ласточек. Что вполне вписывалось в антураж «дома» с символом-птицей.             В центре этой полукруглой комнаты, прямо под лучами лунного света, были свалены чемоданы и две клетки с совами. А по углам стояли идентичные лестницы, которые вели ко второму и третьему ярусу дверей. На первом ярусе их было четыре, на втором две, на третьем одна.             Роберт собирался сказать что-то об этих комнатах, но Моргана его опередила: она выскочила на третий этаж и заскреблась в единственную дверь.             Хиллиард улыбнулся, сказал:             — Спокойной ночи, — и увёл за собой сбившихся у двери девочек.             А трое, не считая Алексея, оставшихся мальчиков, начали спрашивать:             — Чей это кот?             — Как его зовут?             — Он твой?             Цесаревич ответил:             — Она моя, — и в этих словах было невиданное ранее количество гордости.             За дверью, которую выбрала Моргана, моментально вспыхнули свечи, и Алексей увидел скошенный потолок, три небольших окна, и самое главное — единственную кровать.             Цесаревич уснул, поглаживая мурлыкающую Моргану.             И ему приснилась скала. Огромная серая скала, о которую разбивались волны. К скале цепями был прикован Прометей. А рядом кружил орёл и вырывал из Прометея печень. Орёл кричал. Прометей шипел от боли. На скалу стекала кровь. Дул ветер. Вокруг шумели волны.             Алексей проснулся.             Сердце колотилось сильнее обычного, а мозг пару секунд метался в поисках книги «Миѳы классической древности».             Там писали, что Прометей украл у богов огонь и отнёс его простым людям, а боги за это приковали Прометея к скале, где орёл каждый день выклёвывал ему печень.             Значит, всё вполне объяснимо:             Скала — это потому что двери в комнаты напомнили цесаревичу гнёзда в скале.             Прометей — это Волдеморт.             Орёл — символ «дома», в котором оказался Гарри Поттер.             А пугающая реалистичность — это, наверное, потому что место волшебное.