Боль от прекращения боли
28 июня 2026 г., 16:54
В Литтл Уингинге с самого утра лил дождь. Но Алексея это не остановило: он пошёл на автобусную остановку, доехал до Лондона, и под ливнем, от которого почти не спасал зонт, добрался к церкви.
Цесаревич, конечно, понимал, что теперь, когда он стал учеником Хогвартса, его внезапная любовь к православию может потянуть за собой совершенно непредсказуемые последствия. Но это, как и всё мирское, не имело особого значения. Важно было лишь то, что посещение церкви делало душу бессмертной и обеспечивало ей попадание в рай. А отказываться от вечной жизни ради безопасности земного тела было нерационально. Поэтому Алексей, несмотря на всю свою осторожность, не побоялся однажды поехать в огромный незнакомый город на поиски православной церкви. И даже перспектива быть растерзанным всем магическим миром как-то не особо пугала.
Алексей, в принципе, был совсем не против умереть за православие и оказаться в раю рядом с родными. Но такой поворот казался ему крайне маловероятным. Потому что бог слишком много в него вложил, чтобы позволить ему так просто умереть.
В понедельник за окном всё ещё лил дождь, поэтому кошки миссис Фигг, которых нельзя было выпустить на улицу, продолжали разносить дом. А цесаревич сидел в кресле и читал накопившиеся за два месяца газеты. Которые не просил копить — миссис Фигг сама, годами напролёт, их накапливала.
Тексты буквально кричали о том, что СССР погибает: ещё неделя, две, месяц — и обязательно погибнет.
А в выпуске от шестого октября 1991-го писали, что городу Санкт-Петербург вернули его историческое название. Что цесаревича, с одной стороны, порадовало. Но с другой, было стойкое ощущение, что это к войне.
Чёрные бастующие толпы, солдаты и колонны танков, которые показывали по телевизору, тоже намекали на войну.
Но Алексей сомневался, что это будет его война. По той же причине, по которой не верил, что его ждёт повторная мученическая смерть: разве бог стал бы тратить на него столько сил и времени, чтобы угробить его в первой же битве?
Но цесаревич всё равно надеялся, что его «волшебные приключения» займут не больше десяти лет.
В Хогвартс он вернулся в воскресенье, третьего ноября. И, оказавшись в своей чердачной комнате, почувствовал, что это единственное место в мире, которое он воспринимает как своё собственное. Наверное, потому что дом Дурслей принадлежал семье Дурслей, дом миссис Фигг – миссис Фигг, и только у Хогвартса не было конкретного владельца.
Дети за пределами комнаты Алексея вели себя точно так же, как и до каникул. Полковник привычно отдавал всем честь. Но вот профессора были в лёгкой панике. Хагрид в тревожном напряжении. А цесаревича это нисколько не волновало.
Где-то в далёких кремлёвских кабинетах и на серых советских улицах прямо сейчас решалась судьба его империи. Поэтому тревожные взгляды преподавателей были последним, о чём стоило волноваться. И, в любом случае, Алексей не очень верил, что эти люди способны на что-либо кроме паники.
Если бы они могли его где-нибудь запереть, они бы уже его заперли, и позаботились бы, чтобы он никогда больше не вырвался на свободу.
Если бы у них была возможность отбирать у «неправильных» волшебников волшебные способности, это бы на корню решило все их проблемы с Волдемортом.
А убить его, пока ещё маленький... Они же не большевики, чтобы так поступать.
Поэтому, уже неделю спустя, все вернулись к исходным позициям, старательно делая вид, что инцидента с Флаффи, как и самого по себе Флаффи, никогда не существовало.
Цесаревич продолжал читать книги и идеально учиться. Невилла и Элейн никто не задирал. Полковник рассказывал ирландские истории. А Моргана гонялась за кошками Филча и Лейлэнда.
Единственным, что волновало Алексея в стенах Хогвартса, был его волшебный шрам, который болел на уроках по борьбе с нечистой силой.
Но этому, как цесаревичу казалось, можно было найти более или менее логичное объяснение:
Шрам появился в момент борьбы Гарри с Волдемортом — нечистой силой, в самом архетипичном её проявлении. А Дамблдор, по словам Хагрида, был чуть ли не единственным человеком, которого Волдеморт боялся. Поэтому не было ничего удивительного, что шрам, оставшийся от столкновения с Волдемортом, болью реагировал на Дамблдора и уроки борьбы с нечистой силой.
Матчи по квиддичу, которые проходили в начале ноября, Алексея не интересовали: он в тот период экспериментировал с летучими мышами, которые кружили над школой ещё с Хэллоуина.
Летучие мыши, как и сам Алексей, могли на расстоянии чувствовать живые объекты. Поэтому ему хотелось узнать, что конкретно произойдёт, если он «подключится» к обладающему эхолокацией животному. Вдруг получится увидеть картинку, а не только очертания объектов?
Но картинку цесаревич так и не увидел.
Зато открыл в себе совершенно новую, никак не связанную с животными способность.
Это случилось в первых числах декабря, когда Алексей, проходя мимо старого, давно осыпавшегося куста, поцарапал себе руку. Из царапины выступила кровь. Цесаревич машинально ухватился здоровой рукой за больную. И боль тут же прекратилась, кровь исчезла, а царапина затянулась.
...Алексею в тот момент показалось, что ничто другое в магическом мире не сможет ударить по нему ещё больнее, чем способность останавливать кровь.
Это несвоевременное чудо воспринималось так же отвратительно, как если бы манна небесная выпала на трупы умерших от голода людей.
И ещё цесаревич подумал о том, что школа волшебства — это одно из самых бесполезных учебных заведений на свете.
Алексей мало что знал о капиллярах, эпителиальных тканях и клеточном строении. И никогда не высчитывал количество завитков на английских банкнотах. Но мог починить себе руку и скопировать деньги, выезжая чисто на магии. Которая не требовала абсолютно никаких знаний.
