ab aeterno

«Имир, Отправляю письмо тебе вдогонку, и уверен, на днях отправлю ещё одно. Мне удалось выкупить все собранные находки из той экспедиции. Оглядев обновки, понял, что дело серьёзное. Пришлось заморочиться с посредниками, чтобы не показаться чересчур заинтересованным, но эти шарлатаны не стоили и грамма моей предусмотрительности — им было плевать что они продают и кому. Я знаю, что своей поспешностью порождаю только спрос на подобные предложения, но, видимо, этого не избежать. Мировая культура буквально идёт к тому, чтобы сделать из истории бизнес: сейчас же модно быть коллекционером, даже не понимая что держишь в руках! Не купил бы я, нашлись другие. Но я всё равно теряю больше, чем приобретаю, упускаю истинную ценность человеческого наследия, поощряя эти варварские грабежи. Поэтому прошу, если что-то обнаружишь, напиши мне сразу, но без конкретики, просто строчку, намёк, и я сяду на первый же пароход. К международной перевозке нет никакого доверия. Своё письмо отправил с оказией, надеюсь, дойдет. Кстати, ты сам добрался нормально? Виктор фон Гольд 5 мая 1926г.» Обводя пальцем знаки, выигравированные на алтаре, Нандо спросил: — Как это может быть рецептом бессмертия? — Понятия не имею. У Виктора в голове иногда черти что творится. Имир вспоминал все присланные (а вернее сказать — дошедшие до него) письма от профессора. Их было не так уж и много, как тот пугал, но все они сводились к одному: Виктор готов вернуться к работе. Теперь Имир был этому не рад. Он гадал, что именно в тех новых образцах заставило фон Гольда так резко передумать. Сообщать о Нандо было никоим образом нельзя, да и в нынешних условиях не представлялось возможным. Однако Имир верил, что они выберутся отсюда, и знал, что впервые в жизни соврёт Виктору о ходе своей работы. Мало достать их из этой дыры, если большей проблемой может стать профессор, одержимый тайнами. При всём уважении Имира к нему, и при всей своей скептичности к некоторым его идеям, Имир был уверен, что из Нандо сделают подопытного, парень буквально может стать живой реликвией для экспериментов. К счастью, Нандо и прервал эти невеселые мысли вопросом: — Но я, получается, могу быть к этому причастен? А ещё Имир жалел, что рассказал ему всё, что знал сам об этом месте, и о том, благодаря кому сюда попал. Не то чтобы он был силён в тонких душевных настроениях, но нынешняя возбужденность Нандо его настораживала. Казалось, после столь эмоциональной и изматывающей ночи он наполнился новой истерикой — в другом её проявлении. Нандо, не умолкая, рассказывал о своей семье, о том, как хочет поскорее увидеть родных и сообщить им, что проснулся. Ко всему, аспирин подействовал на его организм лучшим образом, жар спал, а покалывание в мышцах постепенно проходило. По описаниям Имир предположил, что Нандо мучила парестезия. Не имея врачебного образования и ставя диагноз в более чем подпольных условиях, Имир не был ни в чём уверен до конца, но перед собой видел почти наверняка человека (он всё ещё не расстался с мыслью о галлюциногенах), которому, без сомнений, было больно двигаться после стольких лет полного покоя. Нандо крепился, подбодренный идеей найти маму, но это Имира и пугало. Судя по содержанию письма и его датировке, шансы кого-то разыскать были ничтожны. Оттого он и не спрашивал, когда Нандо родился: это привело бы к ненужному сейчас разговору, к которому никто из них не был готов. Голод с каждым часом давил всё сильнее, не оставлял лишней пустоты для мыслей, и, может быть, поэтому, когда Нандо спросил: — Это кто? Имир ответил: — Наш обед. В трещине у постамента, куда подтекала вода и образовалась промоина, спряталась вискаша. — Что? Нет! — крикнул Нандо, резко взмахнул рукой в сторону приблизившегося Имира и ойкнул. Следом пискнула та самая вискаша и глубже забилась в щель, исчезая из вида. Имир на секунду прикрыл глаза, пытаясь справиться с гневом. На это ушли последние силы, но и тех не хватило, чтобы промолчать: — Ну и зачем?! Теперь нам нечего есть. Нандо баюкал свою руку в другой, гладил её по плечу, растирая боль, и морщился, но всё равно протестовал: — Она же живая! Он выглядел так, как будто собирался заплакать, и в то же время был полон решимости не дать в обиду маленькое безымянное и неизвестное ему существо. Имир вспомнил, каким был сам ещё пару суток назад. Он никогда не стал бы убивать ради забавы, обрядов или удовлетворения тщеславных нужд — доказывать своё человеческое превосходство над всеми остальными землянами, но был готов это сделать сейчас, чтобы элементарно выжить. Теперь, когда был не один, когда отвечал не только за себя. Когда отчего-то решил, что не его собственная, а та — напротив, жизнь, оказалась внезапно важнее других прочих. Он снова взглянул Нандо в глаза, и в них отражалось всё, что Имир уже видел до этого — испуганный взгляд дикой викуньи, золотой закат над Альтиплано, теплую Валенсию — родину Мануэля, и холод первого настоящего путешествия с Виктором, того черного кота, которого ему подарила Ханна на обрывке альбомного листа, своё далёкое забытое детство, и что-то ещё, что можно было перечислять до бесконечности и вспоминать до старости. Не был Нандо причастен ни к одному из ужасающих ритуалов, не пробовал никаких эликсиров, обещающих вечную жизнь. Зачем ему, такому… Он действительно был просто парнем — мальчиком в теле мужчины, ребёнком, оказавшимся заложником ситуации. И мозг Имира заработал иначе. Он достал из рюкзака кирку, в один крупный шаг настиг Нандо и попросил его отодвинуться. Тот безропотно послушался и принялся наблюдать, как сильные руки разбивают кладку вокруг трещины. Камень рассыпался словно песок. — Андезит не устойчив к эрозии, — пояснял Имир, хотя Нандо не спрашивал. Он вообще сидел тише воды ниже травы, обняв колени, и боролся с желанием спрятаться за широкую Имирову спину от него же. Чтобы не слышать больше его негодования, не видеть и не знать, что он сделает с этим животным, похожим то ли на большую мышь, то ли на ангорского кролика, — обожаемого питомца его сестры Летиции. Во всей Севилье был такой один, привезенный из Франции её ухажером Энрике. Или как она с придыханием говорила Кике, когда все гости покидали вечерний салон, и они с Нандо могли остаться наедине. Он ненавидел эти вежливые визиты, потому что после них Летиция трещала всю ночь без умолку о своём возлюбленном, не давая Нандо выспаться. Интересно, родители над ней сжалились и дали разрешение выйти замуж за этого щеголя? Хоть бы да. — Пойдем? — спросил Имир и протянул ему свою изгвазданную в пыли руку. И только тогда Нандо заметил, что под оказавшимся полым постаментом был ход, который Имир раскопал. — Прости, что накричал. Ты молодец. Ну а если так, то не было никакой причины отказываться от предложенной, определённо тёплой, ладони. И как-то уже всё равно было, что она грязная. — Должно быть, именно тут раньше и был вход, — Имир шёл впереди, размышляя вслух и не отпускал руки Нандо из своей. — А что тогда я нашёл выше? Может, это какая-то общая подземная система тоннелей… Темнота была абсолютной, что не имело значения, идти с открытыми или с закрытыми глазами — всё было одинаково. Нандо молчал, слушая звук низкого и мелодичного Имирова голоса. Его манера речи была размеренной, даже убаюкивающей, и помогала унять беспокойство. И всё же Нандо с трудом заставлял себя делать каждый новый шаг в неизвестность, кое-где притормаживал, боясь оступиться, хотя Имир вёл его за собой и, если что, оступился бы первый. — Будьте осторожны, пожалуйста, — попросил Нандо, испугавшись, что если Имир запнётся, то они отсюда не выберутся вообще. Он крепче сжал широкую ладонь и подтянул её ближе, почти спрятал к себе под рукав одолженного безразмерного пальто. — Хорошо, — Имир незло усмехнулся и немного замедлился, — тут становится легче дышать, замечаешь? Это значит, что выход уже близко. Нандо сделал новый глубокий вдох, но ничего, кроме застоялой земляной тяжести не почувствовал. А потом оглушительно чихнул, и ему ненадолго заложило уши. Прошла четверть часа, прежде чем он задался вопросом, а что значило в понимании Имира — близко? Нандо не отважился спросить вслух, боясь прослыть нетерпеливым. Его гувернантка, мадмуазель Дюбуа, всегда делала замечания по этому поводу: «Месье Фернандо, сегодня вы снова чересчур непоседливы. Найдите в себе сдержанность, без которой невозможно стать частью высшего общества. Мужчина вашего положения должен уметь владеть эмоциями.» А ещё она говорила: «Размеренный спокойный голос — признак благородства», и опостылевшее «En français, je vous prie. L'espagnol est pour la domesticité.» Так и кем был Имир, крестьянином или рабочим? Нет. Аристократом? Тоже нет. Простым торговцем, иностранцем, кем?! Нандо запутался в своих мыслях, резко остановился, будто споткнулся о них, и его ладонь невольно выскользнула из чужой. Имир по инерции шагнул дальше, чем-то длинно прошелестел и рвано вздохнул, тихо зашипев. — Имир! — Я тут, — обозначил он, но не поспешил взяться за руки вновь. Первым, к собственному удивлению, потянулся Нандо. Неловко нашёл ладонь Имира в темноте и обнаружил её липкой от чего-то густого, не похожего на воду. И тут же в нос ударил лёгкий запах железа. Он ужаснулся и затораторил: — Mon Dieu! Je vous prie de me pardonner du fond du cœur. Je n'ai pas fait exprès, — от волнения Нандо не заметил, как перешел на французский. Однако, когда на него же перешел Имир, стало как-то не по себе: — C'est un accident, s'il te plaît ne t'inquiète pas. То есть, он все-таки из высшего общества? Сбежавший аристократ-безумец! Нандо не смог сдержать эмоций на своём лице, радуясь, что ничего в темноте не видно. Как только они найдут выход, он сам со всем справится. Только бы выйти… — повторял про себя Нандо, пока Имир перехватывал его руку в другую. — Подальше от этого странного незнакомца. Когда дышать стало в самом деле легче, прошло ещё примерно два часа, и Имир всё же запнулся. Благо, на этот раз не поранился, а лишь тихо выругался себе под нос. — Постой, я проверю, что это, — предупредил он Нандо, чем-то зашуршал, а потом узкий тоннель озарился светом от загоревшейся спички. Нандо видел похожие у всё того же Энрике. Он жмурил привыкшие к темноте глаза, которые, казалось, ослепило от внезапного пламени, и думал, знакомы ли эти двое? Ведь таких диковинок больше ни у кого не было. — Это… картофель. — Вы уверены? — Нандо так и не решился открыть вновь глаза. — Абсолютно. — Значит, у нас теперь есть еда? Уточнить всё же стоило. Вдруг Имир питается только мясом очаровательных пушистых кроликов… — Секунду. Ещё один шелест спички. Два твёрдых уверенных шага и глухой стук, будто об дерево. — Что там? — не выдержал Нандо. — Кажется, дверь.