The Architecture of Absence

Глава 12 The Architecture of Absence Три недели. Три недели с того момента, как его личная крепость превратилась в шумный, беспрестанно движущийся муравейник. Три недели, в течение которых Натаниэль Веснински открыл для себя новую, мучительную форму пытки - абсолютное отсутствие одиночества. Его дом, некогда стерильное убежище, пах теперь чужими духами, пиццей и звучал эхом десятков голосов, смеха, споров и вечно включенного телевизора. И единственным спасением, неожиданным и безмолвным, стали выходные. Эндрю просто забирал его. Без вопросов, без обсуждений. Сажал в свой черный «Лексус» и увозил в Колумбию. В тот самый дом, где царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев за окном и редкими, выверенными до миллиметра репликами самого Эндрю. Они не говорили ни о чем важном. Они смотрели сериалы, которые выбирал Эндрю. Обычно мрачные, бессмысленные или абсурдно-комедийные, и Натаниэль позволял своему сознанию на время отключиться, тонуть в этом фоновом шуме, не требующем ответа. Это было спасением. Дышалось там иначе — полной грудью, без постоянного ощущения, что вот-вот кто-то окликнет, заденет, потребует внимания. Но сейчас был понедельник. И его кабинет, некогда неприкосновенная святыня, теперь был последним рубежом, и тот постоянно штурмовали. Мысли возвращались к игре с «Воронами», и по телу разливалась знакомая, холодная волна праведного гнева. Кенго Морияма. Старый ублюдок. Он просто закрыл глаза на выходку Тецужи, на поджог.  «Недостаточно доказательств, Натаниэль. Визит в тот день - не преступление».  Эта циничная, спокойная отмашка бесила его больше, чем откровенная агрессия. Она была унизительна. Она напоминала, что для таких как Кенго, он все еще мальчишка, чьи игрушки можно ломать безнаказанно. Натаниэль сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами. Отчеты о поставках, финансовые сводки, досье на ненадежных партнеров - дела клана не ждали, пока он играет в студента и спортсмена. Время близилось к четырем. Он уже успел отсидеть пары, где слова профессоров разбивались о глухую стену его мыслей, отбыть изматывающую тренировку с командой и провести совещание по поводу нового проекта. Теперь оставалось это - цифры, договоры, тихая, кропотливая работа, которая, по крайней мере, не требовала притворства. Он перебирал в уме островки относительного спокойствия в этом хаосе. Лола с Артуром обосновались в новом доме и с упоением делали ремонт, строя свое гнездышко. Мысль о том, что у Лолы, холодной и несгибаемой Лолы, теперь есть свое, отдельное от него место, вызывала странную смесь щемящей нежности и глухого ужаса одиночества. Ариэль, узнав о беременности, была на седьмом небе от счастья. В своей детской логике она решила, что раз Лола - мама Натаниэля, то и для нее она станет тетей, а ребенок - ее братиком или сестренкой. Он не стал ее переубеждать. Пусть верит в эту простую и чистую сказку. Стюарт, с присущей ему разрушительной фанатичностью, уже засыпал Лолу с Артуром подарками - от конверта с акциями до целой виллы в Тоскане «на всякий случай». Это раздражало, но было неизбежно. Строительство той самой детской площадки, которую он затеял, подходило к концу. Когда команда спрашивала, зачем ему это на территории его дома, он бросал короткое: «Для Ариэль». Это была не совсем ложь. Но и не вся правда. Это был еще один камень в фундамент той нормальной жизни, которую он пытался выстроить на зыбком песке своей реальности. О беременности Лолы знали лишь Жан, Кевин, Рико и Эндрю. Он не распространялся дальше. Срок был всего два месяца, и древнее, суеверное чувство, прятавшееся глубоко внутри, шептало, что выносить такое на всеобщее обозрение пока рано. Рико потихоньку приходил в себя. Ичиро приезжал уже дважды, и их встречи за обедом или ужином превратились в странный, но стабильный ритуал. Натаниэль видел, как Рико учится заново выстраивать границы с братом, и в его глазах загорался знакомый огонек - не надежды, нет, но хотя бы прекращения войны с самим собой. И он все чаще вился вокруг Кристи, той самой чирлидерши, с которой его познакомила Кейтлин.  Натаниэль зажмурился. В его памяти всплыли образы последних вечеров. Комната Эллисон, заваленная одеждой, аксессуарами и смехом. Дэн, Рене и Элли, которые с поразительной настойчивостью таскали его к себе, усаживали перед зеркалом и, болтая о всякой ерунде, заплетали ему мелкие косички или с сосредоточенным видом выводили стрелки на его веках. Сначала он сопротивлялся, огрызался. Потом сдался, обнаружив, что монотонный процесс, женский щебет и ощущение чужих рук в его волосах действуют на него странным образом — усыпляюще, медитативно. В эти моменты ему не нужно было быть Натаниэлем Веснински, главой клана. Он был просто… Натаниэлем. Рыжим парнем с веснушками, которого дразнили за рост и наряжали как куклу. И ему, черт возьми, было… спокойно. Мысленный список дел и наблюдений прервался на самой раздражающей ноте. Сессии с Гордоном. Они продолжались. Бетси Добсон была непреклонна. Он уже впустил этого вспыльчивого наркомана в свой дом, делил с ним крышу, еду и воздух. Разве этого было недостаточно для демонстрации командного духа? Нет. Бетси считала, что он «еще не готов». А еще она осторожно намекнула на индивидуальные сеансы. Он чуть не взорвался прямо у нее в кабинете. Каждый из этих «Лисов» был ходячей психиатрической энциклопедией, настоящим кладезем для любого терапевта. Почему же они цеплялись именно к нему? Потому что он был самым удобным козлом отпущения? Или потому что в его холодном спокойствии они инстинктивно чуяли бурлящий под ним вулкан и хотели докопаться до сути, как до костей дохлого животного? Внезапный, едва слышный щелчок замка на двери кабинета вырвал его из мрачных размышлений. Никто, кроме одного человека, не обладал ни навыками, ни наглостью, чтобы вскрывать его замки без спроса. Мгновение - и дверь бесшумно отворилась, впуская внутрь Эндрю Миньярда. Тот вошел с той же грацией, с какой дикий зверь входит на свою территорию, молчаливо, уверенно, полностью игнорируя концепцию личного пространства. В его руках был поднос. На подносе - тарелка с дымящейся пастой в сливочном соусе, высокий стакан с водой, в которой плавали дольки лимона и небольшая пиала с аккуратно нарезанными фруктами. Натаниэль откинулся на спинку кресла, его пальцы все еще сжимали край отчета. Он наблюдал, как Эндрю скользит взглядом по заваленному столу, по его собственному напряженному положению, по складкам усталости, которые, он знал, легли у него под глазами за последние недели. Взгляд Эндрю был подобен сканеру, считывающему каждую деталь, каждую трещину в его броне. — Ты забыл поесть, солнышко. — произнес Эндрю, и его голос прозвучал ровно, без привычной хихикающей нотки. Препараты, должно быть, уже начали отступать, оставляя после себя лишь чистую, незамутненную реальность. Натаниэль задумался, одновременно морщась от этого прозвища. Да. Завтрак пропущен, обед проигнорирован. Время было без двадцати шесть. Но в горле стоял ком из невысказанных слов и нерешенных проблем, и места для еды не оставалось. — Я не голоден. — ответил он, и его собственный голос показался ему хриплым от долгого молчания. Уголок губ Эндрю дрогнул в усмешке. Он подошел к столу и, не колеблясь ни секунды, уселся на самый его край, прямо среди разбросанных документов. Он раскинул ноги по бокам от Натаниэля, заключив его в импровизированные тиски, и сдвинул стопку бумаг локтем. Никакого уважения к чужим границам, к чужой работе. Только настойчивое, требовательное присутствие. Затем он взял тарелку с пастой. Ловко, почти с артистизмом, намотал на вилку длинную нить спагетти, собрав идеальный укус. И поднес его ко рту Натаниэля. — Ешь — приказал Эндрю. И в его карих глазах, лишенных сейчас химического блеска, читалось нечто большее, чем просто забота. Это был вызов. Проверка на прочность. Молчаливый вопрос: позволишь ли ты мне и в этом пересечь твою черту? Готов ли ты принять эту странную опеку, эту смесь угрозы и нежности, которую только он мог предложить? Воздух в кабинете застыл, густой и тяжелый. И Натаниэль, глядя в эти спокойные, изучающие глаза, понимал, что его ответ определит не только этот момент, но и все, что последует за ним. — Я сказал, не голоден. — повторил Натаниэль, но его голос потерял сталь, превратившись в усталое шипение. Он смотрел на вилку, на идеально намотанные макароны, застывшие в сантиметре от его губ. Пар поднимался от них, неся с собой простой, земной аромат еды, который казался сейчас таким чуждым в его мире цифр, угроз и бесконечного расчета. Эндрю не дрогнул. Его рука оставалась неподвижной в воздухе, выжидающе. Карие глаза пристально изучали его лицо, читая каждую микроскопическую трещину в маске. Они видели напряжение в скулах, легкую дрожь в пальцах, сжимавших подлокотники кресла, тень под слишком яркими голубыми глазами. — Твое тело с тобой не согласно — парировал Эндрю. Его тон был ровным, почти клиническим. — Ты дрожишь. Микротремор. Признак истощения. Гипогликемия, если хочешь точных терминов. Твой мозг, который ты так насилуешь этими бумажками, уже отключает второстепенные функции. Скоро дойдет и до основных. — Прекрати играть в доктора. — Натаниэль попытался отвести взгляд, но не смог. Магнетизм этого взгляда был сильнее. — У меня нет на это времени. — Время? — Эндрю фыркнул, и это был короткий, сухой, лишенный веселья звук. — У тебя его не будет вообще, если ты рухнешь в обморок посреди совещания. Или во время игры. Представляю, как обрадуется твой дорогой тренер Тецужи. Будет таскать твое бесчувственное тело по корту и показывать своим воронам, как ломаются Веснински. Он произнес это без злобы, как констатацию факта. И от этого слова ударили больнее. «Ломаются». Натаниэль стиснул зубы. Он не сломается. Он не мог. — Это не… — он начал, но Эндрю качнул вилкой, заставив его замолчать. — Ешь. Это не просьба. Это был приказ. Тихий, но не терпящий возражений. И в нем было что-то такое, что обезоруживало привычные защиты Натаниэля. Может быть, та самая, оголенная реальность, проступавшая в Эндрю, когда химический туман рассеивался. Или память о тех выходных в Колумбии, о тишине, которую тот ему подарил, когда все остальные лишь добавляли шума. Медленно, почти невероятно, Натаниэль наклонился вперед. Он почувствовал, как мышцы шеи протестуют против движения. Его губы коснулись вилки. Он принял этот укус. Сливочный соус, правильно приготовленная паста альденте… Это было просто. Банально. И чертовски вкусно. Он не осознавал, насколько он голоден, пока еда не коснулась его языка. Глоток дался с трудом, комок в горлу пришлось протолкнуть силой. Эндрю наблюдал, не двигаясь, его лицо было бесстрастной маской, но в глазах читалось странное, хищное удовлетворение. Он снова намотал пасту на вилку. Снова поднес. — Не заставляй меня делать это за тебя до конца — произнес он. — Хотя идея покормить с рук самого Натаниэля Веснински имеет свою прелесть. Почти как приручить дикого зверя. — Я не зверь — пробормотал Натаниэль, принимая второй укус. Он уже не сопротивлялся. Процесс требовал слишком много энергии, которой у него не было. — Нет? — Эндрю наклонился чуть ближе, его голос понизился до интимного, опасного шепота. — А кто тогда сидит в этой клетке из отчетов и чужих ожиданий? Кто рычит на всех, кто пытается подойти слишком близко? Кого загнали в угол и заставляют сражаться за каждый клочок своего пространства? Натаниэль замолчал, пережевывая. Слова били точно в цель, болезненно и безжалостно. Эндрю всегда видел слишком много. Его память, его незамутненное химией восприятие в эти часы - они были скальпелем, вскрывающим все его защиты. — Они повсюду — тихо сказал Натаниэль, глядя куда-то мимо Эндрю, на книжные полки, которые больше не казались надежной стеной. — В коридорах, на кухне, в гостиной. Я не могу сделать шаг, чтобы не наткнуться на кого-то. Не могу подумать. — Добро пожаловать в общество — Эндрю парировал, поднося ему еще один укус. — Ты хотел команду. Ты ее получил. В полном составе и с доставкой на дом. — Я хотел играть в экси, а не… делить ванную с Гордоном. — А вот это твоя ошибка. Никогда нельзя хотеть только одну вещь. Все связано. Игра, команда, ванная с Гордоном. Ты принял одно - получи все остальное в придачу. Как в плохом браке. Несмотря на все, Натаниэль почувствовал, как уголки его губ дрогнули. Это было почти что улыбкой. Измученной, кривой, но улыбкой. Он снова откусил. Ел механически, покорно, пока Эндрю кормил его с вилки, как ребенка. И в этом унизительном действии была странная, извращенная нежность. Это не была забота Добсон или удушающая опека Стюарта. Это было что-то другое. Жестокое и необходимое, как вскрытие гнойника. Когда тарелка опустела наполовину, Натаниэль откинулся назад, поднимая руку в немом жесте «хватит». Эндрю не стал настаивать. Он молча поставил тарелку на поднос и протянул стакан с водой. Натаниэль взял его и сделал несколько глотков. Вода была холодной, с легкой кислинкой лимона. Она смыла вкус еды и немного прояснила голову. — Спасибо — произнес он, и это слово прозвучало неловко и непривычно. Эндрю слез со стола, встал перед ним, засунув руки в карманы своих штанов. Он смотрел на Натаниэля сверху вниз, и его лицо снова было пустым, как бывает только у него. — Не надо благодарностей. Мне просто надоело смотреть на твое бледное, голодное лицо. Оно портит весь вид моего потенциального бойфренда. Натаниэль замер. Потенциального бойфренда. Слова повисли в воздухе, тяжелые и взрывоопасные. Эндрю говорил об этом с такой же небрежной прямотой, как о погоде или о дозах своих препаратов. — Я… не думаю, что могу быть кем-то вроде бойфренда — медленно проговорил Натаниэль, отводя взгляд к бумагам на столе. Его мир, его обязанности, его опасности — какое место в этом всем для чего-то столь простого и столь сложного? — А я не думаю, что ты можешь быть кем-то, кроме того, кем ты являешься — парировал Эндрю. — А являешься ты парнем, который забывает поесть, когда на него сваливается слишком много дерьма. И я, видимо, тот идиот, который решил это дерьмо расчищать. Пока что. Так что давай, Веснински, договоримся до конца. Ты доедаешь эти фрукты — он ткнул пальцем в пиалу, — а я забираю тебя отсюда через час. Мы поедем кататься. Без целей. Просто ехать. Натаниэль посмотрел на него. На это безумие. На это предложение, не имевшее никакого смысла в его расписании, заполненном до краев. — У меня еще… — Ничего у тебя нет. — перебил Эндрю. Его улыбка, наконец, появилась на лице — кривая, безумная и на удивление искренняя. — Ты только что делегировал полномочия по своему питанию. Доверяй мне во всем. Это будет нашим первым свиданием. Настоящим. С машиной, скоростью и полным забвением. Договорились? И Натаниэль, к своему собственному изумлению, почувствовал, как кивает. Словно кто-то другой управляет его телом. Какой-то уставший, отчаявшийся частью его самого, которая жаждала этого «полного забвения». — Договорились — тихо сказал он. Эндрю кивнул, удовлетворенный. Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся. — И Натаниэль? Тот поднял на него взгляд. — Если через час ты снова будешь зарыт в этих бумагах с таким же несчастным видом, я не приду за тобой. Я просто подожгу этот кабинет. Прямо с тобой внутри. Пожарные уже натренированы, вызволят. Подумай об этом. Он вышел, оставив дверь открытой. Час. Это слово отстукивало в висках ритмичным, неумолимым метрономом. Натаниэль попытался вернуться к отчетам. Он взял в руки следующий документ - анализ убытков из-за задержки поставки через порт Балтимора. Цифры плясали перед глазами, сливаясь в серую, бессмысленную массу. Фраза «потенциальный бойфренд» звучала в его голове навязчивым, абсурдным гулом, заглушая логику и расчет. Он откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Перед ним встал образ Эндрю - сидящий на столе, с вилкой в руке, с этим взглядом, лишенным химического блеска, но полным иной, куда более опасной концентрации. Он думал о том, как легко тот вскрыл его замок и его защиту. Как заставил его есть. Как сейчас заставлял его ждать. «Доверяй мне во всем». Доверие. Самая хрупкая и рискованная валюта в его мире. Он доверял Лоле — и она уходила строить свою жизнь. Доверял Ичиро — и тот годами закрывал глаза на происходящее в «Гнезде». Он доверял матери — и она отворачивалась, когда отец уводил его на очередную «тренировку». Доверие было синонимом уязвимости. А уязвимость вела к смерти. Но Эндрю… Эндрю не требовал доверия. Он его брал. Молча, без спроса, как взял тогда иглу с хирургической нитью. Как входил в его кабинет. Как садился на его стол. И в этом грубом, не терпящем возражений вторжении была какая-то извращенная честность. Он не притворялся безопасным. Он был ножом, приставленным к горлу, который вдруг начал счищать с этого горла пыль. Натаниэль открыл глаза и снова уставился в бумаги. Он попытался заставить мозг работать, сосредоточиться на колонках цифр, на анализе рисков. Но вместо этого он видел, как Эндрю ведет машину ночью, его сосредоточенный профиль, его пальцы, сжимающие руль. Слышал его голос без смешка: «Мне не хочется ломать тебе руку». Его собственный телефон нарушил тишину, заставив вздрогнуть. На экране — Лола. Он сглотнул, собираясь с мыслями, и принял звонок. — Натаниэль — ее голос был собранным, деловым, но в нем угадывалась легкая усталость. — Отправила тебе протокол встречи с архитектором. Все поправки внесены. Утверди до конца дня. — Хорошо. — его собственный голос прозвучал отчужденно. — Как ты? Короткая пауза. Лола, похоже, была удивлена вопросом. — Все в порядке. Артур выбирает обои для детской. Кажется, он фанат салатового цвета. Придется с этим бороться. Он представил это. Лола Малкольм, женщина, учившая его стрелять и читать финансовые отчеты, теперь спорит о цвете обоев. Мир перевернулся с ног на голову. — Скажи ему, что салатовый вызывает тошноту. Научный факт. — Скажу. — в голосе Лолы прозвучала едва уловимая улыбка. — Ты на месте? Голос у тебя странный. «Странный». Потому что половина его мозга просчитывала логистику поставок оружия, а другая половина размышляла о том, что значит «кататься без целей» с психически нестабильным вратарем, который называет его «солнышко». — Устал. — ответил он, и это была чистая правда. — Команда… везде. — Ты сам это устроил. — напомнила она безжалостно, но без упрека. — Выдержишь. Ты всегда выдерживаешь. Да. Он всегда выдерживал. Пытки, угрозы, потерю родителей, тиранию Тецужи. Но простое присутствие десятка человек в его доме оказалось испытанием на прочность, которого он не ожидал. — Лола — он не удержался. — А если… Если я не хочу просто выдерживать? На другом конце провода воцарилась тишина, такая громкая, что он почти слышал, как работает ее мозг, анализируя подтекст. — Тогда… — она сказала медленно, взвешивая каждое слово, — ты идешь и находишь то, что заставляет тебя забыть, что нужно просто выдерживать. Пусть даже на час. Понял меня? Он понял. Слишком хорошо. — Понял. Утвержу протокол. Передай Артуру, что с обоями он не прав. — Уже передаю. Береги себя, Натаниэль. Она положила трубку. Он отложил телефон и посмотрел на часы. Прошло сорок минут. Оставалось двадцать. Его пальцы снова потянулись к отчету, но он резко одернул себя. Вместо этого он встал и подошел к окну. За ним простирался его участок, ухоженный и безжизненный. И где-то там, за воротами, был город, дороги, скорость. И забвение. Мысль о том, чтобы все бросить и уехать посреди дня, была кощунственной. Безответственной. Детской. Но желание сделать это было таким острым, таким физическим, что перехватывало дыхание. Он повернулся и снова сел за стол. Взял ручку. Попытался сделать пометку на полях. Чернила легли на бумагу кривой, нервной линией. Он отшвырнул ручку. Она покатилась по столу и упала на пол с глухим стуком. Бесило. Его бесила эта потеря контроля. Бесило, что Эндрю смог его до этого довести. Бесило это тихое, настойчивое ожидание, которое парализовало волю. Он собрал все свои силы, всю свою дисциплину, и снова погрузился в работу. На пять минут. Может, на семь. Он прочитал один пункт договора, второй… А потом его взгляд снова уперся в циферблат. У него осталось пять минут. Сердце странно и глухо стукнуло в груди. Предложение. Угроза.  Я просто подожгу этот кабинет. Прямо с тобой внутри. Он знал, что это не шутка. Эндрю не шутил. Он констатировал факты. И мысль о новом пожаре, даже контролируемом, даже с целью его же спасения, вызвала у него приступ такой чистой, животной ярости, что он вскочил на ноги. Нет. Никаких пожаров. Никаких угроз. Он резко дернул ящик стола, достал оттуда ключи от «Астона Мартина». Его пальцы сжали холодный металл так сильно, что кости заныли. Он посмотрел на незавершенные отчеты. На стол, где еще лежал поднос с недоеденными фруктами. На дверь. Ты принял одно — получи все остальное в придачу. Он сделал шаг. Потом другой. Не давая себе времени передумать, он вышел из кабинета, захлопнув за собой дверь с такой силой, что стеклянная вставка задребезжала. Он шел по коридору быстрым, решительным шагом, не глядя по сторонам, игнорируя доносящиеся из гостиной голоса. Он не бежал. Натаниэль Веснински не бежал. Он шел навстречу своему решению. Навстречу этому абсурдному, опасному, единственному за весь день предложению, которое казалось глотком воздуха для тонущего. Он вышел через парадную дверь, на свежий воздух. И тут же, прислонившись к боку его же собственной машины, его поджидал Эндрю. Он был без улыбки. Его руки были в карманах, а взгляд — все тем же скальпелем. — Ну что, солнышко? — спросил он, и в его голосе не было ни торжества, ни вопроса. Был простой интерес. — Готов к забвению? Натаниэль, не говоря ни слова, кинул в него ключи. Эндрю поймал их на лету, одним плавным движением. Его пальцы сомкнулись вокруг металла с такой же уверенностью, с какой он сжимал ручку клюшки или рукоять ножа. Ни слова благодарности, ни удивления. Просто факт. Ему дали ключи - он их взял. — Садись. — он кивнул в сторону пассажирского сиденья, уже отходя к водительской двери. Натаниэль обошел машину. Автомобиль, мощный, темный, идеально отполированный до зеркального блеска. Его последнее убежище, его броня на колесах. И сейчас он добровольно передавал управление им тому, кто вел машину как самоубийца, ищущий компанию в последний путь. Он сел, пристегнулся. Скрестил руки на груди, пытаясь вернуть себе хоть крупицу контроля, хоть видимость того, что он просто пассажир, а не участник этого безумия. Эндрю завел двигатель. Рев был приглушенным, но ощутимым — низкое, мощное урчание, словно зверь, пробуждающийся ото сна. Он не стал сразу трогаться с места. Повернулся к Натаниэлю, его взгляд скользнул по сцепленным пальцам, по напряженной линии плеч. — Расслабься, Веснински. Я сегодня не в настроении разбиваться. Пока что. — Это должно меня успокоить? — выдавил Натаниэль, глядя в лобовое стекло. — Нет. Это должно проинформировать. Настроение может измениться. — Эндрю включил передачу, и машина тронулась с места с такой плавностью, что это было почти неприлично после его ночных гонок. Они выехали за ворота. Сначала Эндрю вел машину спокойно, почти чинно, соблюдая все правила. Он ехал по улицам Пальметто, и Натаниэль невольно следил за его движениями. Руки лежали на руле легко, но уверенно. Взгляд - сосредоточенный, замечающий все. Это была не та безумная энергия, что была ночью. Это был расчет. Точный, безжалостный и совершенно трезвый. — Куда? — спросил Натаниэль, когда они миновали городскую черту, и дорога пошла на загородное шоссе. — Куда-нибудь — ответил Эндрю, не отрывая глаз от дороги. — Разве не в этом смысл? Ехать, а не прибыть. Он плавно нажал на газ. Скорость поползла вверх. Девяносто. Сто. Сто десять. Пейзаж за окном превратился в размытую полосу зелени и асфальта. Ветер свистел в щелях приоткрытых окон, но внутри салона была почти тишина. И что-то стало происходить с Натаниэлем. Ожидаемое напряжение, готовность в любой момент схватиться за поручень, не наступила. Вместо этого знакомое давление в груди, тот самый ком из невысказанных слов и нерешенных проблем, начал понемногу рассасываться. Его пальцы сами собой разжались. Он откинул голову на подголовник, глядя на убегающую вперед дорогу. Контроль был отдан. Полностью. Безвозвратно. И в этой капитуляции была странная, парадоксальная свобода. Ему не нужно было ни о чем думать. Ни о клане, ни о команде, ни о Тецужи, ни о завтрашней тренировке. Есть только дорога, гул двигателя и человек за рулем, который, казалось, был рожден для этого. — Лучше? — спросил Эндрю, не глядя на него. Натаниэль не ответил сразу. Он закрыл глаза, позволив скорости вымести из головы весь хлам. Это было то самое «забвение», которое он обещал. Более эффективное, чем виски, и куда более опасное. — Да — наконец, выдохнул он. И это было похоже на признание в чем-то постыдном и желанном одновременно. Эндрю ничего не сказал. Он просто снова добавил газу. Машина рванула вперед, и Натаниэля вжало в кресло. Но страха не было. Был только восторг. Чистый, животный, детский восторг от скорости и потери земли под ногами. Он снова открыл глаза и посмотрел на Эндрю. На его профиль, освещенный заходящим солнцем. На сосредоточенные, суженные глаза. На тонкие, сжатые в узкую линию губы. В нем не было ни капли безумия сейчас. Был только абсолютный фокус. И в этом фокусе была какая-то гипнотическая, пугающая красота. — Почему? — тихо спросил Натаниэль, почти не ожидая ответа. — Почему что? — Эндрю на секунду бросил на него быстрый взгляд. — Почему все это? Машина. Поездки в Колумбию. Еда с вилки. — Натаниэль слышал, как его голос звучит хрипло, почти срываясь на шепот. — Что тебе с этого? Эндрю на несколько секунд погрузился в молчание, его внимание было приковано к повороту, который он прошел с идеальной траекторией. — Мне скучно. — наконец, произнес он, и в его голосе снова появились знакомые нотки отстраненности. — Большинство людей — предсказуемые, скучные идиоты. Они говорят одно, думают другое, хотят третьего. Ты… — он снова взглянул на Натаниэля — ты не пытаешься казаться хорошим. Ты просто… есть. Ты — факт. Как закон физики. Как гравитация. С тобой не скучно. Ты — интересная задача. «Интересная задача». Не человек, не потенциальный бойфренд, не друг. Задача. И почему-то это определение, холодное и безличное, казалось Натаниэлю самой честной вещью, которую он слышал о себе за долгое время. — И каково решение этой задачи? — спросил он, чувствуя, как краешек его губ снова пытается дрогнуть. — Я над этим работаю — Эндрю вернул взгляд на дорогу. — Пока что мое решение — не дать тебе сгореть дотла до того, как я разберусь, что с тобой делать. Это требует определенных усилий. Как видишь. Он резко свернул на узкую проселочную дорогу, ведущую в холмы. Машина легко подпрыгивала на кочках. Скорость упала, но ощущение побега только усилилось. Они поднимались все выше, и вот уже весь город был виден внизу, как скопление игрушечных домиков, залитое золотом заката. Эндрю остановил машину на самой вершине, на краю старой смотровой площадки. Он выключил двигатель. Наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего мотора и далеким шумом города. Он повернулся на сиденье, чтобы смотреть на Натаниэля. Его лицо было освещено последними лучами солнца. — Ну что? — спросил он. — Все еще хочешь вернуться к своим отчетам? Натаниэль посмотрел на раскинувшийся внизу город. На свой дом, который отсюда казался крошечной точкой. На дорогу, что привела их сюда. Он почувствовал, как остатки напряжения окончательно покидают его тело, оставляя после себя лишь глухую, непривычную усталость и странное, щемящее чувство покоя. — Нет — тихо ответил он. — Не хочу. Эндрю кивнул, как будто это был единственно возможный ответ. Он достал из кармана пачку сигарет, достал одну, но не закурил, просто вертел ее между пальцев. — Хорошо, — сказал он. — Значит, едем дальше. Эндрю так и не закурил. Он просто держал сигарету между пальцев, как маленький белый стержень, отмеряющий время, которое вдруг потеряло свою власть над ними. Он смотрел на город, раскинувшийся внизу, и его лицо в угасающем свете было лишено привычной маски. Это было просто лицо. Юное, резкое, с темными глазами, в которые, казалось, впиталась вся тьма надвигающейся ночи. — Они там внизу не знают, что ты здесь. — произнес Эндрю, не поворачивая головы. Его голос был низким и ровным, без единой нотки насмешки. — Не знают, что их король-мафиози сбежал от своих владений, чтобы сидеть на горе и смотреть на огоньки. Натаниэль последовал его взгляду. Да, они не знали. Его совет директоров, его солдаты, его враги, даже его команда — все они думали, что он там, в своем кабинете, или на тренировке, или в разъездах по делам. Никто не думал, что он здесь, в пассажирском сиденье собственной машины, с человеком, который был одновременно и угрозой, и убежищем. — Я не король — тихо возразил Натаниэль. — Короли правят по праву крови. Я… смотритель. Страж. Уборщик, оставленный после чумы. Эндрю наконец повернулся к нему. Его глаза блеснули в полумраке. — Поэтично. И жалко. Ты всегда так себя видишь? Вечного уборщика в чужом бардаке? — Это правда — Натаниэль почувствовал, как привычная горечь подступает к горлу. — Я не строил эту империю. Я унаследовал руины и пытаюсь не дать им окончательно раздавить тех, кто остался внутри. — Руины.. — Эндрю повторил слово, растягивая его, как будто пробуя на вкус. — А что, по-твоему, дворец? Игра в экси? Команда?  Натаниэль замолчал. Что было дворцом? Мечта о нормальной жизни? Она казалась такой же призрачной, как и эти огни вдалеке. — Не знаю — признался он, и в этом признании была непривычная слабость. — Иногда мне кажется, что дворец — это тишина. Та, что в Колумбии. А все остальное — просто стены, которые приходится постоянно подпирать, чтобы они не рухнули. Эндрю отложил сигарету. Он смотрел на Натаниэля с таким интенсивным вниманием, что тому стало физически жарко. — Ты ошибся в определении. — сказал Эндрю. Его голос был тише шепота, но каждое слово вонзалось, как игла. — Ты не уборщик. Ты архитектор. Тот, кто строит свои руины сам. Или пытается. Потому что боится построить что-то целое. Целое можно разрушить. А в руинах уже нечего терять. Удобная позиция. Трусливая. Натаниэль резко вдохнул, словно получил удар в солнечное сплетение. Никто. Никто никогда не осмеливался говорить с ним так. Никто не видел так глубоко. Гнев, острый и ядовитый, вспыхнул в нем. — Ты не понимаешь — прошипел он. — Ты не знаешь, каково это — нести на себе все это. Ответственность за жизни. За бизнес, который кормит сотни семей. За друзей, которых могут убить в любой момент, если я ошибусь. Ты просто… — Я просто что? — Эндрю перебил его, и его губы искривились в подобие улыбки, но в глазах не было ничего, кроме ледяной ясности. — Я просто сумасшедший ублюдок на таблетках, который не должен лезть в твои дела? Ты прав. Но я здесь. И я вижу. Ты не боишься ответственности, Веснински. Ты жаждешь ее. Потому что пока ты несешь этот крест, тебе не нужно думать о том, чего ты хочешь для себя. Лично для себя. Ты прячешься за свой долг, как за каменную стену. И это — трусость. Натаниэль вскочил бы с места, если бы не ремень безопасности. Его пальцы впились в кожу предплечий. Он был разоблачен. Выпотрошен. И это было невыносимо больно. Потому что это была правда. Страшная, унизительная правда. — А ты? — выдохнул он, переводя атаку. — Ты что строишь? Свою крепость из химии и лезвий? Ты называешь меня трусом, показываешь мне шрамы, а сам прячешься за улыбку, которую не можешь контролировать? Это не трусость? Он ожидал взрыва. Ожидал, что Эндрю достанет нож. Ожидал чего угодно, кроме того, что произошло. Эндрю рассмеялся. Это был не его обычный, хихикающий, химический смех. Это был низкий, горький, по-настоящему человеческий звук. — Конечно, трусость. — согласился он, к изумлению Натаниэля. — Мы с тобой, солнышко, во многом очень похожи. Просто я свой страх признаю. А ты — нет. Я ношу свои ножи на руках. А ты — прячешь их в уме и в делах. Разница лишь в способах причинения боли. И в целях. Он потянулся к рычагу передач. — Я устал от этой горы. Поехали. — Куда? — снова спросил Натаниэль, все еще оглушенный их разговором. — Просто едем. — Эндрю завел машину. — Пока не кончится бензин. Или терпение. Или ночь. Он развернул машину и снова выехал на шоссе. Но на этот раз он не гнал. Он вел машину медленно, почти неспешно, как будто они были просто двумя парнями, катающимися без цели в осенний вечер. И Натаниэль сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и чувствовал, как стены внутри него, те самые, что он строил годами, дают трещины. Не рушатся. Нет. Но в трещины проникал свет. И этот свет исходил от того, кто сидел за рулем, — от самого опасного и самого честного человека, которого он когда-либо встречал. Он не знал, куда они едут. Он не знал, чем все это закончится. Но впервые за долгие-долгие годы ему было не все равно. И в этом «не все равно» была своя, особая, пугающая свобода. Эндрю свернул с шоссе на узкую, темную дорогу, ведущую к озеру. Фары выхватывали из тьмы стволы деревьев, кусты, отблески воды вдали. Он припарковался на гравийной площадке у самой кромки воды, выключил двигатель и фары. Тьма накрыла их с головой, густая и бархатная, нарушаемая лишь светом звезд и далекой, тусклой луной. Натаниэль не двигался. Он сидел, все еще чувствуя на себе прикосновение того взгляда, того разговора. Слова «архитектор руин» и «трусость» жгли изнутри, как раскаленные угли. Но странным образом, эта боль была... очищающей. Как вскрытие нарыва. Эндрю открыл дверь и вышел. Он не приглашал Натаниэля следовать за собой. Просто отошел к воде, его темный силуэт едва угадывался на фоне чуть более светлой поверхности озера. Натаниэль смотрел на него. На эту спину, которая казалась такой же непроницаемой, как и его собственная. И вдруг он почувствовал невыносимое желание нарушить тишину. Не словами. Чем-то другим. Он вышел из машины. Ночной воздух был прохладным и влажным, пахло хвоей и водой. Он подошел к Эндрю, остановившись в паре шагов от него. Тот не обернулся, но Натаниэль знал — он чувствует его присутствие каждым нервом. — Я не знаю, как это делать — тихо сказал Натаниэль. Его голос прозвучал неестественно громко в ночной тишине. Эндрю медленно повернул голову. Его лицо было скрыто тенью. — Что именно? — Все это. — Натаниэль развел руками, бессильно опустив их. — Быть... с кем-то. Доверять. Хотеть. Я не умею. Меня не учили. Меня учили выживать. Контролировать. Уничтожать угрозы. — А я — угроза? — спросил Эндрю, и в его голосе снова зазвучала знакомая, опасная игривость. — Самая большая из всех. — без колебаний ответил Натаниэль. — Потому что ты — единственная, от которой я не хочу защищаться. Признание повисло в воздухе, такое же оголенное и уязвимое, как и он сам в этот момент. Эндрю замер. Он повернулся к Натаниэлю полностью. Лунный свет наконец упал на его лицо, выхватывая скулы, линию губ. Его глаза были двумя черными безднами. — Может, тебе и не нужно уметь — произнес он наконец. Его голос был низким и, черт возьми, почти нежным. — Может, нужно просто перестать пытаться все контролировать. Хоть на пять минут. Он сделал шаг вперед. Теперь между ними оставалось не больше полуметра. Натаниэль почувствовал, как все его мышцы напряглись, готовые к отпору или к бегству. Но он не двинулся с места. — Ты сказал... — Натаниэль сглотнул. — Ты сказал, что я интересная задача. А что будет, когда ты ее решишь? Когда я перестану быть интересным? Эндрю тихо рассмеялся, и этот звук был похож на шелест сухих листьев. — Ты действительно так глуп, Веснински? Ты думаешь, когда-нибудь перестанешь быть загадкой? Ты — бесконечная задача. Как число Пи. Тебя хватит надолго. Он протянул руку. Медленно, давая Натаниэлю все шансы отпрянуть, оттолкнуть, схватить за запястье и вывернуть сустав. Но Натаниэль не сделал ничего. Он просто смотрел на эту руку - на тонкие, но сильные пальцы, на бледную кожу, на темные повязки на предплечьях, скрывавшие арсенал и шрамы. Пальцы Эндрю коснулись его виска, провели по линии волос, смахнув непослушную рыжую прядь. Прикосновение было легким, как дуновение ветра, но для Натаниэля оно было громом среди ясного неба. Он замер, перестал дышать. Каждая клетка его тела кричала об опасности, о нарушении границ, но более глубокая, древняя часть жаждала этого. — Видишь? — прошептал Эндрю, его пальцы теперь лежали на щеке Натаниэля, большой палец едва касался татуировки с цифрой четыре. — Не так уж и страшно. Просто прикосновение. Натаниэль закрыл глаза. Он позволил себе ощутить это. Тепло чужой кожи. Легкую шероховатость подушечек пальцев. Свое собственное бешеное сердцебиение. Это было страшнее, чем любая перестрелка. Уязвимее, чем любое ранение. — Эндрю. — его имя сорвалось с губ Натаниэля тихим, сломанным стоном. — Я здесь. — ответил Эндрю, и его голос был так близко, что Натаниэль почувствовал его дыхание на своей коже. Он не поцеловал его. Он просто стоял, держа его лицо в своей руке, как самую хрупкую и ценную вещь в мире. И в этом не-поцелуе, в этой приостановке было больше интимности, чем в любой страсти. Это был вопрос и ответ одновременно. Это было разрешение быть уязвимым. Быть человеком. Они простояли так, может, минуту, может, вечность. Пока дыхание Натаниэля не выровнялось, а гравитация не перестала угрожать разорвать его на части. Пальцы Эндрю медленно опустились, скользнули по линии его челюсти и окончательно отпустили. — Капот теплый — констатировал Эндрю, разворачиваясь и легко подпрыгнув, чтобы усесться на капот «Астона». Он похлопал по месту рядом. — Садись. Не делай вид, что тебе не интересно, как выглядит небо без городской засветки. Натаниэль, все еще чувствуя призрачное тепло того прикосновения на щеке, послушно подошел и прислонился к машине. Потом, с некоторым усилием, тоже забрался на капот. Металл действительно был теплым, почти живым. Он откинулся назад, упершись ладонями в гладкую поверхность, и запрокинул голову. И замер. Он забыл, как выглядит настоящее небо. Не блеклый, задымленный купол над Балтимором или даже Пальметто, а бесконечная, черная, бархатная бездна, усыпанная алмазной крошкой. Млечный Путь был размытым серебряным следом через все небо. У него перехватило дыхание. — Ясная ночь — произнес Эндрю, его голос прозвучал приглушенно. Он уже лежал на капоте, сложив руки под головой. — Бетельгейзе сегодня особенно красная. Натаниэль повернул голову, уставившись на него в темноте. — Что? — Бетельгейзе. Альфа Ориона. — Эндрю не шевельнулся. — Правое плечо охотника. Красный сверхгигант. Если верить ученым, может взорваться в любой момент. Взрыв будет видно даже днем. Натаниэль медленно перевел взгляд на небо, отыскал Пояс Ориона, а затем и яркую красноватую звезду над ним. — Ты знаешь звезды? — в его голосе прозвучало неподдельное изумление. — Я много чего знаю. — в голосе Эндрю снова зазвучала легкая, почти неосязаемая усмешка. — Это не секрет. — Но звезды... — Натаниэль снова посмотрел на него. Это было не вязалось с образом Эндрю Миньярда. Ножи, психотропы, манипуляции — да. Но не астрономия. — А вон — Лебедь. — Эндрю поднял руку, указывая пальцем на россыпь звезд над головой. — Денеб, Альбирео, Садр. Летний треугольник уже почти за горизонт уходит. Натаниэль следил за его пальцем, мысленно соединяя звезды в знакомые с детства фигуры. Что-то старое и холодное шевельнулось в глубине его памяти. — Кассиопея. — вдруг сказал он, указывая на характерное W-образное созвездие. — Рядом — Цефей. А там, ниже — Пегас. Большой Квадрат. Он говорил автоматически, словно читая по давно забытой, но все еще хранящейся в памяти карте. Эндрю повернул голову, чтобы посмотреть на него. В лунном свете его глаза были двумя узкими щелочками. — Продолжай. И Натаниэль продолжил. Он нашел Андромеду, рассказал о галактике, которую можно разглядеть невооруженным глазом. Он показал на Персей, на Возничего с яркой Капеллой. Он водил пальцем по небу, называя звезды и созвездия одним за другим, и с каждым названием из глубин памяти всплывало все больше деталей. И вместе с ними — тень. — Орел. Альтаир. — его голос стал тише. — А рядом — Лира, Вега. И Лебедь, Денеб. Летний треугольник. Ты был прав, он уходит. Он замолчал, опустил руку. Внезапная дрожь пробежала по его телу, хотя ночь была теплой. Он вспомнил. Вспомнил, почему знает все это с такой болезненной, отточенной точностью. — Отец. — слово сорвалось с его губ само по себе, тихо и безжизненно. — Он... у него была мини-обсерватория. На крыше особняка в Балтиморе. Он требовал, чтобы я знал. Все. Названия, координаты, звездные величины, мифы. С шести лет. Он сжал пальцы, чувствуя, как они немеют. Он снова был там. На холодной крыше, под огромным куполом. Запах металла и мороза. И его отец, Натан Веснински, стоящий рядом, его массивная рука сжимала тонкие, детские пальцы Натаниэля. — «Назови звезду в левом углу Квадрата Пегаса». — голос отца был ровным, безразличным. Ледяным. Маленький Натаниэль, задыхаясь от страха и холода, бормотал: «Маркаб, сэр». — «Созвездие между Лебедем и Орлом». — «Лисичка, сэр. Но она очень тусклая...» — «Я не спрашивал о яркости. Я спрашивал название. Ошибешься — получишь. Понял?» И он ошибался. И получал. Не сильные удары, нет. Точечные, точные. Удар костяшками пальцев по суставам его собственных пальцев. Щелчок по уху. Резкое сжатие запястья до хруста. Боль была острой, унизительной, и она навсегда впитывалась в память вместе с названиями звезд. — Он ломал тебе пальцы? — голос Эндрю был абсолютно бесстрастным, как будто он спрашивал о погоде. Натаниэль резко выдохнул. — Не ломал. Ну, не из-за звезд, это было с фортепиано. А вот из-за звезд калечил. Выворачивал суставы. Если я ошибался. Говорил, что так лучше запомню. — он горько усмехнулся. — И знаешь, что? Он был прав. Я больше никогда не ошибался. Он посмотрел на Эндрю, ожидая увидеть в его глашах жалость или отвращение. Но там ничего не было. Только все та же концентрация, то же изучение. — А ты? — спросил Натаниэль, желая отвлечься от собственных воспоминаний. — Зачем тебе звезды? Ты же... — он запнулся. — Я что? — Эндрю приподнял бровь. — Сумасшедший? Да. Но мое сумасшествие не отменяет фактов. Звезды — это факты. Постоянные. В отличие от людей. — Но ты их знаешь. И не просто так. Ты назвал Бетельгейзе по имени, а не просто «красная звезда в Орионе». — Натаниэль прищурился. Он чувствовал, что стоит на пороге чего-то важного. — У тебя... Ты всегда все запоминаешь. С первого раза. Каждую мелочь. Я видел, как ты читаешь. Как слушаешь. Ты не просто слушаешь, ты... впитываешь. Как губка. Эндрю смотрел на него не мигая. Казалось, он взвешивал что-то. — И? — наконец произнес он. — И у тебя идеальная память. — Натаниэль сказал это не как вопрос, а как утверждение. Как факт, который он только что собрал из разрозненных наблюдений. — Так? Тишина повисла между ними, густая и звенящая. Эндрю не отрицал. Он просто смотрел на Натаниэля, и в его глазах что-то мелькнуло — нечто вроде уважения, смешанного с привычной опасностью. — Да. — наконец, коротко кивнул он. — Эйдетическая. Слово повисло в ночном воздухе, тяжелое и значимое. Все пазлы в голове Натаниэля щелкнули, встав на свои места. Безупречное воспроизведение тактик противника на поле. Точные цитаты из разговоров, произошедших недели назад. Способность запомнить расположение каждого предмета в комнате. Его знание звезд — не хобби, не случайный интерес. Это было следствие. Следствие устройства его мозга, который, как клей, фиксировал каждую деталь, каждую секунду, каждую звезду на небе. — Вот почему, — тихо прошептал Натаниэль, глядя на него с новым пониманием. — Вот почему ты... такой. Помнить все. Каждую мелочь. Каждое слово. Каждую... боль. Последнее слово он произнес почти беззвучно. Но Эндрю услышал. Его лицо, на мгновение, стало абсолютно пустым, каменным. Он отвел взгляд и уставился на небо. — Представь, — сказал он, и его голос был плоским, как лезвие ножа. — Что у тебя в голове есть библиотека. И в нее попадает каждая книга, которую ты когда-либо видел. Каждая картинка. Каждое слово, сказанное тебе или при тебе. Ты не можешь выбросить ни одной. Не можешь забыть. Ни одного оскорбления. Ни одного взгляда. Ни одного прикосновения, от которого тебя тошнило. Все там. Все на своих полках. Аккуратно разложено. Ждет, когда ты откроешь и перечитаешь. Снова и снова. Он замолчал. Натаниэль слушал, завороженный и подавленный. Он думал, что его собственное прошлое было кошмаром. Но это... Это было другим видом ада. Вечным, неизлечимым. Невыносимым. — Препараты... — начал Натаниэль. — Притупляют. — перебил Эндрю. — Делают картинку... мутной. Размытой. Как смотреть сквозь грязное стекло. Без них... — он резко вдохнул. — Без них библиотека открыта нараспашку. И все книги кричат одновременно. Натаниэль больше ничего не сказал. Не было слов, которые могли бы что-то изменить или утешить. Он просто лежал рядом, разделяя с ним тяжесть этого откровения. Он смотрел на звезды, которые для него были символом боли, а для Эндрю — лишь крошечной частью бесконечного, нестираемого архива его сознания. Потом он медленно, давая тому время отреагировать, протянул руку и нашел руку Эндрю на капоте. Он не сжал ее. Просто положил свою ладонь сверху, касаясь костяшками его пальцев. Это было все, что он мог предложить. Присутствие. Молчаливое признание: «Я вижу. Я знаю. Я здесь». Эндрю не отдернул руку. Он лежал неподвижно, глядя вверх. Но через мгновение Натаниэль почувствовал, как его пальцы под ладонью слегка шевельнулись, почти незаметно ответив на прикосновение. Они лежали так еще долго, под холодным, ясным, безразличным небом, усыпанным звездами, которые помнили все. Но впервые для обоих это знание не было одиноким.                               *** Четверг наступил с той же неумолимостью, с какой в календаре сменяются дни. Рутина, которую Натаниэль ненавидел почти так же сильно, как непрошеных гостей в своем доме. Совместные сессии с Гордоном. Теперь еще и обязанность подвозить этого идиота, потому что альтернатива - слушать нытье Ваймака о «командной ответственности» была еще хуже. Его собственные пары закончились. Он стоял, прислонившись к боку своего автомобиля, у главного входа в учебный корпус. В руках - бумажный стакан с кофе, который он не пил, а просто согревал ладони. Осенний ветер трепал его рыжие волосы, и он не пытался их пригладить. Пусть все видят, что ему плевать. Он увидел Гордона сразу. Тот вышел из стеклянных дверей, и его вид был кричащим даже для тех, кто не знал его привычек. Сет был бледнее обычного, его движения — резкие, порывистые. Он не шел, а скорее пробивался сквозь воздух, словно он был густым и враждебным. Его глаза, обычно мутные от злости или похмелья, сейчас горели лихорадочным, почти животным блеском. Он был напряжен как струна, готовая вот-вот разорваться с оглушительным треском. Натаниэль вздохнул внутренне. Ему и так предстоял целый час слушать его нытье и отбиваться от провокаций Добсон. Теперь же приходилось иметь дело еще и с этим. Гордон приблизился, даже не глядя на него, и потянулся к ручке пассажирской двери. — Садись и не рычи — бросил Натаниэль, отталкиваясь от машины и обходя ее, чтобы сесть за руль. — Твое настроение меня не интересует. Просто сделаем то, что должны, и разойдемся. Сет молча плюхнулся на сиденье, швырнув рюкзак в ноги. Он смотрел в лобовое стекло, но взгляд его был пустым и направленным внутрь себя. Дверца захлопнулась с такой силой, что Натаниэль почувствовал вибрацию по всему кузову. Он завел двигатель и тронулся с места, не говоря ни слова. Он чувствовал исходящее от Гордона напряжение, как физическое тепло. Парень постоянно ерзал, постукивал пальцами по колену, грыз ноготь. Классические признаки. Либо ломка, либо срыв. Или и то, и другое сразу. Проехав пару кварталов, Натаниэль не выдержал. Ему не было дела до Гордона, но он не мог рисковать, что тот в таком состоянии устроит сцену у Добсон или, того хуже, в его машине. — Ты употребил? — его голос прозвучал резко, режущим тишину, как лезвие. Сет вздрогнул, словно его ошпарили кипятком. Он резко повернул голову, и в его глазах вспыхнула знакомая, слабая ярость. — А тебе какое дело, крестный отец? Решил проверить чистоту рядов своей команды? — Мое дело - не вытирать за тобой сопли и не отмывать тебя от блевотины. — холодно парировал Натаниэль, не отрывая глаз от дороги. — Если ты снова на игле, я сдам тебя Ваймаку и Добсон сразу после сеанса. Отправлю на принудительную реабилитацию. Мне плевать на твое согласие. — А ты просто мечтаешь от меня избавиться, да, Веснински? — Гордон фыркнул, но в его голосе слышалась неуверенность. — Чтобы я не мозолил тебе глаза? Не напоминал, что в твоем идеальном мирке есть грязь? — Мой мирок и без тебя достаточно грязный, не беспокойся. Но я хотя бы стараюсь не тащить эту грязь на поле и не вываливать ее на тех, кто этого не заслужил. — О, а ты вдруг стал экспертом по морали? — Сет язвительно рассмеялся, но смех его был нервным, надтреснутым. — Наш идеалист. Знаешь, что? Засунь свою заботу себе в задницу и просто вези меня к этой дуре. У меня и так проблем выше крыши. — Проблемы? — Натаниэль язвительно скривил губы. — У тебя единственная проблема - ты сам. И твое вечное желание свалить вину за свой бардак на кого-то другого. — Заткнись! — внезапно рявкнул Гордон, ударив кулаком по бардачку. — Ты ничего не знаешь! Ничего! Сидишь в своем хрустальном замке, играешь в божка, а потом учишь всех жизни! Натаниэль почувствовал, как закипает. Холодный, контролируемый гнев, который всегда был его щитом. Но сегодня что-то было иначе. Сегодня этот гнев был острее. — Мой хрустальный замок, как ты его называешь, сейчас забит под завязку людьми, которых ты называешь друзьями. И если ты решил снова наступить на те же грабли и потянуть за собой всех, я этого не допущу. Говори, что случилось. Долги? Дилеры? Что? — Да нет же, черт возьми! — Сет снова заерзал, сжав голову руками. — Все гораздо хуже... О, черт... Все пошло к черту. Сет почесал обратную сторону локтя, нервные, судорожные движения. Рукав его худи закатился, и на бледной коже, прямо в сгибе, проступили свежие, багровые точки. Две. Рядом со старыми, едва заметными шрамами. Натаниэль увидел их мгновенно. Его мозг, настроенный на чтение микровыражений и скрытых угроз, зафиксировал деталь и выдал готовый диагноз. Холодная волна презрения поднялась где-то глубоко внутри. — Ты сорвался. — произнес он. Не как вопрос. Как констатацию. Как приговор. Сет фыркнул, дергано дернул рукавом, скрывая улики. Он отвернулся к окну, но его затылок и сведенные плечи кричали о вине и ярости. — Отъебись, Веснински. Следующий час в кабинете Бетси Добсон прошел в привычном, удушливом режиме. Они сидели, как два хищника на привязи, бросая друг на друга взгляды, полные немой ненависти. Бетси, с своим неизменным спокойствием, пыталась навести мосты в этом молчаливом противостоянии, но ее слова разбивались о ледяную стену сарказма Натаниэля и взрывное молчание Гордона. Воздух был густым от невысказанного: Натаниэль знал, а Сет знал, что он знает. Обратная дорога до особняка была еще более звенящей от тишины. Натаниэль уже прокручивал в голове список контактов, выбирая закрытую клинику с максимально строгим режимом. Он не будет возиться с уговорами. Он просто примет решение. Как всегда. Машина остановилась у особняка. Натаниэль заглушил двигатель, уже мысленно составляя план: пройти к себе, связаться с клиниками, организовать все в течение пары часов. Он открыл дверь и вышел, не оглядываясь. Пусть этот неудачник сам тащится в свою комнату. Он сделал несколько шагов по гравийной дорожке, когда сзади раздался хриплый, надломленный голос. — У меня была причина. Натаниэль замер. Медленно, с театральной медлительностью, он обернулся. Сет стоял у машины, его лицо искажено гримасой самооправдания и злобы. Натаниэль медленно, презрительно выгнул одну рыжую бровь. — Причина? — его голос прозвучал мягко, почти ласково, и от этого стал еще опаснее. — О, да, конечно. У таких, как ты, всегда есть причина. Папочка в детстве недостаточно хвалил. Мамочка слишком много требовала. Мир несправедлив. Жизнь тяжела. Целая симфония жалости к себе. Какая же твоя, Гордон? Какая прекрасная, утонченная причина оправдывает то, что ты снова стал тем грязным мудаком, которым всегда был? Сет взбесился. Он рванулся вперед, сжимая кулаки, его лицо перекосилось от чистого, неподдельного бешенства. — Заткнись, ты, ублюдок! Ты ничего не понимаешь! Я… — он задыхался, и слова вырывались у него с плевками ярости. — Я изменил Эллисон! Тишина. Она не была просто отсутствием звука. Она была живой, плотной субстанцией, вобравшей в себя все — и свист ветра в листьях, и отдаленный гул города, и яростное дыхание Сета. Она обрушилась на Натаниэля, оглушив его на мгновение. Он замер. Абсолютно. Его тело стало статуей, высеченной из льда. Только глаза, пронзительно-голубые, сузились до двух опасных щелочек, впиваясь в Сета. Его мозг, всегда работавший с бешеной скоростью, на долю секунды отказался обрабатывать информацию. Потом - щелчок. Он быстро распознал то, что чувствует. Не презрение. Не холодное безразличие. Не даже раздражение. Он, черт возьми, в бешенстве. Это осознание ударило с новой силой. Ярость. Белая, горячая, всесжигающая ярость. Она поднялась из самого нутра, из той самой глубины, где он годами хороил все свои настоящие эмоции. Она была такой сильной, что он почувствовал металлический привкус во рту. Этот ублюдок. Этот жалкий, слабый, ничтожный ублюдок начал употреблять, прикрывая собственное чувство вины? Свою трусость? Свое предательство? И тут же, как удар током, в мозгу вспыхнули образы. Утро. Всего несколько часов назад. Эллисон, смеясь, влетает в его гардеробную, хватает его за руку, тащит к себе. Запах ее духов — сладких и цветочных. Ее смех, звонкий и беззаботный. Ее пальцы в его волосах, заплетающие эти дурацкие косички, пока она и Дэн болтают о какой-то ерунде. А потом… потом он видел, как Сет, этим же утром, этими же самыми, теперь грязными руками, обнимал ее за талию. Наклонился и поцеловал. А она улыбалась в поцелуй. Мерзко. Противно. Ужасно. Его желудок сжался в тугой, болезненный узел. Физическое отвращение, острое и тошнотворное. И он взбешен за Эллисон. Не просто как за член команды. Не как за актив, который нужно защищать. А за нее саму. За Эллисон Рейнольдс, которая по утрам врывается в его гардеробную и таскает его рубашки. Которая заплетает ему косички и подводит стрелки, болтая без умолку. Которая, черт возьми, со всей своей гламурной наивностью и добротой, не заслуживает этого. Не заслуживает быть преданной таким гнилым, трусливым куском дерьма. И еще в большую ярость его приводил тот факт, что он это чувствует. Он чувствовал эту ярость, это отвращение, эту… жажду защиты. Он чувствовал, и это было ужасно. Это делало его уязвимым. Это привязывало его. Это ломало его идеально выстроенную систему, где все были пешками, а он - игроком. Он не двигался. Он просто смотрел на Сета. И его молчание было страшнее любой реакции. Воздух вокруг них похолодел, будто сама природа затаила дыхание в ожидании взрыва. Когда Натаниэль наконец заговорил, его голос был тихим. Но каждое слово было выточенным лезвием, обледеневшим от чистой, беспримесной ненависти. — Ты… — он начал, и Сет невольно отшатнулся, настолько ядовитым был этот тихий голос. — Ты прикоснулся к ней сегодня? После того как воткнул эту дрянь в свои гнилые вены? Ты дышал на нее? Целовал? После того, что сделал? Сет, еще секунду назад полный самооправдания, побледнел еще сильнее. Он видел что-то в глазах Натаниэля, чего не видел никогда. Не холодную расчетливость. Не сарказм. А первобытную, неуправляемую ярость. — Нат… — он попытался что-то сказать, но его перебили. — Молчи. — Натаниэль не повысил тона, но Сет заткнулся, будто ему в рот сунули кляп. — Ты не имеешь права говорить ее имя. Ты не имеешь права даже смотреть в ее сторону. Ты - яд. И яд имеет обыкновение… вытравливать. Он сделал шаг вперед. Всего один. Но Сет отпрянул к машине, ударившись спиной о дверцу. — Ты не понимаешь… — залепетал он. — Это была ошибка! Однажды! Я был не в себе! — Ты никогда не бываешь в себе. — голос Натаниэля повысился всего на тон, но в нем зазвенела сталь. — Ты - это постоянная ошибка. Ходячее недоразумение. И я… — он снова сделал шаг, и теперь они были в сантиметрах друг от друга, — я сейчас исправлю одну из них. Он не поднял руку. Не сделал ни одного угрожающего жеста. Но его присутствие, его взгляд, вся исходящая от него аура смертоносной ярости были настолько плотной, что Сет, казалось, вот-вот рухнет без сознания от одного страха. — Если ты подойдешь к ней снова, — продолжил Натаниэль, и его голос стал совсем тихим, интимным, как обещание в темноте, — если ты тронешь ее хоть одним грязным пальцем, я лично, своими руками, соберу тебя по кускам и отправлю твоим родителям в коробке из-под пиццы. Понял меня? Это не угроза, Гордон. Это обещание.  Он посмотрел на Сета еще несколько секунд, впитывая его животный ужас, и ему стало противно. Противно от этого зрелища, от этой слабости, от самого себя и от этой новой, ужасающей способности - чувствовать так сильно. Не сказав больше ни слова, он развернулся и пошел к дому. Его спина была прямой, походка - уверенной. Но внутри все горело. Горела ярость. Горела жажда разрушения. И горел стыд от того, что он позволил этому ничтожеству задеть одну из тех немногих, хрупких ниточек, что начали привязывать его к этому миру. Он шел, и в ушах у него звенело. Он чувствовал. Черт возьми, он чувствовал. И это было хуже, чем любая пуля, любая угроза, любой деловой провал. Потому что от этого не было защиты. Натаниэль сделал несколько шагов к дому, каждый из которых отдавался в висках глухим стуком. Мысли крутились вокруг одного: Эллисон. Ему нужно сказать ей. Или не нужно? Это не его дело. Это дело Гордона. Но Гордон - трус и он этого не сделает. Черт. Черт возьми. Он ненавидел Гордона всей душой. Ненавидел этот день, эту ситуацию, эту вынужденную ответственность за чужую личную жизнь. Он остановился, не дойдя до парадной двери, и просто стоял, уставившись в гравий под ногами. Дышал. Глубоко и медленно, пытаясь загнать обратно ту адреналиновую ярость, что все еще колотила в крови. Ему было достаточно просто дышать. Сосредоточиться на вдохе и выдохе, как его учили в детстве, чтобы не сломаться во время «уроков» с отцом. Из угла он заметил движение. Гордон упрямо брел к воротам. В его походке читалась та самая тупая, отчаянная решимость наркомана, идущего за дозой. Ярость, едва утихшая, вспыхнула с новой силой. Натаниэль развернулся и быстрыми шагами нагнал его, встал на пути. — И куда ты собрался? — его голос прозвучал ледяным, лишенным всяких эмоций, кроме холодного презрения. — Отвали, Веснински! — Гордон попытался оттолкнуть его, но его рука бессильно соскользнула с плеча Натаниэля, который даже не пошатнулся. — О, так ты за очередной дозой? — Натаниэль язвительно скривил губы. — Чудесно, Сет, просто гениально. Решить проблему вины и стресса с помощью новой порции яда. Надеюсь, она станет твоей последней. Он смотрел на него, и в этот момент он почти желал этого. Чтобы этот мусор просто исчез. Перестал быть проблемой. Перестал причинять боль тем, кто по какой-то нелепой случайности решил, что он чего-то стоит. Гордон что-то пробормотал, не глядя ему в глаза, и попытался обойти. Натаниэль не стал его удерживать. Он просто наблюдал, как тот, сгорбившись, проходит ворота и исчезает за поворотом. Решение пришло само собой, холодное и неумолимое. Сет все решил за него. Своим побегом. Своей слабостью. Видимо, Натаниэль должен сообщить об этом Эллисон. Черт возьми. Он снова развернулся и на этот раз твердо направился к дому. Его мозг уже работал, выстраивая слова. Холодные, четкие, без эмоций. Просто факты. Он расскажет ей то, что видел и что слышал. А дальше... дальше пусть она сама решает. Он не нянька. Он не психолог. Он - гонец, приносящий плохие вести. Роль, которую он знал досконально. Но едва его нога ступила на первую ступеньку крыльца, из двери вышел Аарон Миньярд. Он стоял, засунув руки в карманы, его лицо было спокойным, но внимательным. Натаниэль остановился, раздраженно смерив его взглядом. — Что? — Прогулка. — просто сказал Аарон. — У меня дела. — Видел в окно. Вы с Гордоном... бурно общались. Подумал, неплохо будет прогуляться. Просто подышать свежим воздухом. Натаниэль замер, его взгляд стал опасным. — Ты следил за мной? — Нет. — Аарон пожал плечами. — Просто выглянул в окно. А еще Эндрю сказал, что тебя надо «выгулять» после такой... экспрессии. Он был со мной. Слово «выгулять», брошенное Эндрю, вызвало в Натаниэле новую волну раздражения, смешанную с чем-то еще, чем-то вроде признания. Эта забота, переданная через брата, была такой же странной и навязчивой, как и все, что исходило от Эндрю. Но она работала. Натаниэль тяжело вздохнул, его плечи слегка опустились под тяжестью дня. Он посмотрел на Аарона, на его спокойное, открытое лицо, так непохожее на лицо брата, и сдался. — Максимум десять минут, — огрызнулся он. — У меня дела. — Эндрю сказал, работаешь не раньше чем через час. Натаниэль медленно, с вызовом выгнул бровь. — Эндрю не мой тренер и не мой смотритель. — Нет — согласился Аарон, и на его губах дрогнула слабая, почти невидимая улыбка. — Но он прав. И нам надо прогуляться. Он сделал шаг с крыльца, приглашая следовать за собой. Натаниэль колебался секунду, внутренне кипя. Но мысль о том, чтобы сразу пойти к Эллисон с этим лицом, полным ярости, и этими знаниями, показалась ему неправильной. Ему нужна была хотя бы иллюзия спокойствия. — Десять минут, — повторил он, спускаясь с крыльца и догоняя Аарона. — И потом дела. С Рейнольдс. Он намеренно бросил это, как последний аргумент, предвосхищая возможные возражения. Дела с Рейнольдс. Дела, которые не терпят отлагательств. Дела, которые он ненавидел всем сердцем, но которые теперь должен был сделать. Потому что кто-то должен был это сделать. И в этом проклятом доме, полном сломанных людей, эта роль, как всегда, выпала ему. Они шли по дорожке, огибающей дом. Аарон говорил. Его голос был ровным, монотонным, он рассказывал что-то о новом алгоритме, который они проходили на парах по программированию, о какой-то задаче, которая могла бы показаться Натаниэлю сложной и интересной головоломкой в любой другой день. В любой день, когда его мозг не был бы затуманен яростью, а сердце - тяжелым, липким чувством предстоящего неприятного разговора. Натаниэль слушал, но не вникал. Слова проплывали мимо, как облака. Вместо этого он смотрел на Аарона. На его профиль, так поразительно похожий и в то же время кардинально отличный от Эндрю. Те же черты, та же бледная кожа, тот же пепельный блонд волос. Но в то время как у Эндрю каждый мускул был напряжен, готов к взрыву или сарказму, Аарон был... расслаблен. Его жесты были плавными, взгляд - прямым и открытым. В его глазах не было той пропасти, той вечной бури, что бушевала в глазах его брата. Не было и следов химической улыбки, только легкая, естественная заинтересованность в своем рассказе. Натаниэль находил эти различия успокаивающими. Это была простая, неоспоримая математика. Два одинаковых набора данных, давшие на выходе два абсолютно разных результата. В этом был свой порядок. Своя логика. Это не требовало от него эмоциональной вовлеченности, только наблюдения. А наблюдать он умел. Он заметил, как пальцы Аарона время от времени нервно постукивали по бедру. Не та хаотичная дрожь Сета, а сдержанный, ритмичный стук. Привычка. След связи с прошлым, который не был залит химикатами или выжжен яростью. Просто факт. Еще одна деталь. И пока Аарон говорил о переменных и циклах, Натаниэль мысленно составлял его каталог. Спокойный. Уравновешенный. Имеющий собственные демоны, но умеющий с ними сосуществовать без тотального саморазрушения. Стремящийся к взаимодействию, но не знающий, как их выстроить. Как Жан. Как он сам, если действительно думать об этом. Мысль была такой неожиданной, что он чуть не споткнулся. Он быстро отбросил ее, как опасную. Но осадок остался. Внезапно он остановился. Они уже почти завершили круг, дом снова вырос перед ними. Рассказ Аарона иссяк, и они стояли в комфортном, ни к чему не обязывающем молчании. Натаниэль глубоко вдохнул, полной грудью. Воздух был чистым и холодным. Он не принес забвения, как скорость в машине Эндрю, но он прочистил голову. Ярость отступила, оставив после себя лишь холодную, тяжелую решимость. — Мне пора. — сказал Натаниэль, его голос прозвучал ровнее, чем до прогулки. — К Эллисон. Аарон кивнул, не выражая ни удивления, ни любопытства. Он просто принял это как факт. — Я еще прогуляюсь — ответил он, засовывая руки в карманы и поворачиваясь, чтобы сделать еще один круг. Натаниэль смотрел ему в спину секунду, затем развернулся и направился к дому. Предстоящий разговор не стал от этого легче. Но странным образом, эти десять минут тишины и простого человеческого присутствия дали ему ту опору, которой ему так не хватало. Не решение, но паузу. Не ответ, но передышку. Дверь в его кабинет закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Десять минут прошли. Передышка закончилась. Теперь дело. Воздух в комнате казался густым и неподвижным. Он прошел к столу, машинально поставил остывший кофе на подставку и уперся руками в столешницу, глядя в окно. За стеклом был еще светлый сентябрьский вечер, солнце клонилось к закату, заливая все золотым сиянием. Он ненавидел этот контраст — внешнее спокойствие и внутренний разлад. Мысль позвонить Эллисон и вызвать ее сюда была самой логичной. Нейтральная территория. Его владения. Контроль. Но что-то удерживало его руку от телефона. Мысль о том, что этот разговор произойдет здесь, среди его отчетов и планов, казалась... осквернением. Он выпрямился. Решение пришло быстро, как всегда. Он пойдет туда. К ней в комнату. На ее территорию, отдавая крупицу контроля. Его шаги по коридору были беззвучными. Дверь в ее комнату была приоткрыта, и из щели лился свет и доносились голоса. Музыка какого-то поп-хита, смех Дэн и возмущенный возглас Эллисон: «Нет, только не эти сережки, они ужасно сочетаются с этим топом!» Он замер на пороге, наблюдая за сценой. Комната, как всегда, выглядела как после урагана в ювелирном магазине. Эллисон стояла перед большим зеркалом, примеряя очередную пару сережек. Дэн сидела на кровати, листая журнал, а Рене, скрестив ноги на полу, что-то прилежно плела из ниточек. Они не заметили его сразу. Он постучал костяшками пальцев по косяку. Три пары глаз устремились на него. — Нат! — просияла Эллисон, поворачиваясь к нему. — Идеально! Подойди, скажи, какие сережки лучше — бирюзовые или эти, с фиолетовыми камнями? Она была вся в движении, в свете, в этой ослепительной, беззаботной энергии. Натаниэль не двигался с порога. Его лицо было маской. — Мне нужно поговорить с тобой. — его голос прозвучал чуть хрипло. Он откашлялся. — Наедине. Воздух в комнате мгновенно переменился. Веселая суета замерла. Дэн медленно закрыла журнал. Рене перестала ковыряться в клавиатуре. Они все смотрели на него, и он видел, как по их лицам пробегает тень понимания. Он так не выглядел, когда приходил за советом по поводу одежды или чтобы позволить им заплести свои волосы. Эллисон замерла с сережкой в руке. Ее улыбка медленно сползла с лица, уступая место настороженности. — Все в порядке? — ее голос потерял беззаботные нотки. — Со мной - да. — Он сделал шаг в комнату, дверь сама собой прикрылась за его спиной. — Речь не обо мне. Дэн и Рене переглянулись. Молча, как по команде, они поднялись. — Мы... пойдем на кухню. Перекусим что-нибудь, — тихо сказала Дэн, проходя мимо него. Ее взгляд скользнул по его лицу, быстрый и оценивающий. Рене прошла молча, лишь кивнув ему на прощание. Дверь закрылась, оставив его наедине с Эллисон. Она стояла все так же, с сережкой в пальцах, но теперь ее рука опустилась. Она смотрела на него, и в ее дымчато-серых глазах читались вопросы и легкий страх. — Нат, ты меня пугаешь. Говори, что случилось. Он подошел ближе и остановился в паре шагов, скрестив руки на груди. Защитная поза. Он знал это. Но не мог заставить себя расслабиться. — Это касается Гордона — начал он, и увидел, как она напряглась. — Я только что говорил с ним. Он наблюдал за ней, видя, как по ее лицу пробегают тени: раздражение, усталость, беспокойство. — Опять? — она вздохнула, отводя взгляд к зеркалу. — Он опять что-то натворил? Ввязался в драку? Нагрубил Ваймаку? Если он испортил тебе машину... — Нет. — Натаниэль перебил ее, и его резкость заставила ее снова посмотреть на него. — Хуже. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Как это сказать? Прямо. Без прикрас. Как резать рану одним точным движением. — Он сорвался. Снова употребляет. — выдохнул он первую часть правды. Лицо Эллисон исказилось от боли и разочарования. Она зажмурилась на секунду. — О, Сет... — ее голос был полон горькой жалости. — Господи... Я так и думала, что в последние дни он какой-то... Я надеялась, что ошибаюсь. — Это не все — продолжил Натаниэль, его голос стал еще тише, но от этого каждое слово било точнее. — Когда я спросил его о причине... он признался. Сказал, что у него была «причина» для срыва. Он видел, как она замирает, инстинктивно готовясь к удару. Ее пальцы сжали сережку так сильно, что костяшки побелели. — Какая причина? — уточнила она. Натаниэль посмотрел ей прямо в глаза. Без жалости. Без осуждения. Просто констатация факта. — Он изменил тебе. Слово повисло в воздухе, тяжелое и уродливое. Эллисон не дернулась. Не закричала. Она просто стояла, и казалось, что вся энергия, все сияние, что были в ней секунду назад, мгновенно ушли через ноги в пол. Она побледнела. Ее лицо стало восковым, пустым. Она смотрела на него, но не видела. — Один раз — добавил Натаниэль, чувствуя, как это звучит мерзко и оправдывающе, но он должен был выложить все. — Как он сказал. «Однажды». «Был не в себе». Он ждал. Ждал истерики. Слез. И тогда она усмехнулась. Горько, коротко, беззвучно. Звук был похож на треск ломающегося стекла. — Конечно — выдохнула она. — Конечно, «один раз». И «не в себе». Классика. Она медленно, очень медленно разжала пальцы. Сережка с фиолетовыми каменьями упала на ковер с глухим стуком. Она не обратила на это внимания. Ее взгляд наконец сфокусировался на нем. И в ее глазах не было отстранения. Была боль. Острая, живая. И странная, пронзительная ясность. — Спасибо. — тихо сказала она. — Спасибо, что не промолчал. Что пришел и сказал это мне в лицо. Натаниэль замер, ошеломленный. Он готовился к гневу, к слезам, к тому, что его вышвырнут. Но не к благодарности. — Я... — он попытался найти слова, но они снова застряли. — Нет, правда. — она перебила его, и ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Спасибо. Лучше уж горькая правда от тебя, чем сладкая ложь от него... или от кого-то еще. Она глубоко вдохнула, выпрямила плечи. И в ее позе появилась решимость, знакомая ему по полю — та, что появлялась у нее перед самой сложной игрой. — Хорошо… — сказала она, больше себе, чем ему. — Так. План действий. Она посмотрела на него, и в ее глазах вспыхнул странный огонек - смесь боли и отчаянной решимости не сломаться. — Мне нужно отвлечься. Сейчас. Прямо сейчас. Иначе я сойду с ума. Ты везешь меня. — Везу? — переспросил он, не понимая. — Да. На лечебный шоппинг. — она объявила это с таким видом, будто прописывала себе лекарство. — Мне нужно купить новую сумочку. Туфли. И еще что-нибудь блестящее. И съесть мороженого. Много мороженого. А потом мы поедем домой, и ты будешь со мной смотреть мелодрамы. Самые дурацкие, какие найдем. До самого утра. Она смотрела на него, и в ее взгляде не было просьбы. Было требование. Она взяла его в оборот с той же легкостью, с какой заплетала ему косички. Она видела в нем не просто гонца с плохими вестями. Она видела в нем защитника. Того, кто сказал правду. И того, кто теперь должен был помочь ей эту правду пережить. Натаниэль стоял, совершенно сбитый с толку. Натаниэль Веснински, способный просчитывать многоходовки в бизнесе и на поле, слышал, но не понимал. Шоппинг? Мелодрамы? Мороженое? Это было так далеко от его понимания решения проблем, что казалось абсурдом. Но он смотрел на нее. На ее бледное, но решительное лицо. На глаза, полные боли, но не сломленные. И он понимал, что не может отказать. Не потому, что она требовала. А потому, что впервые за этот долгий, ужасный день кто-то не отталкивал его, а тянул за собой. Кто-то, кому он только что нанес сокрушительный удар, видел в нем не разрушителя, а... опору. — Хорошо — услышал он свой собственный голос, тихий и немного хриплый. — Но только если мороженое будет с шоколадом, а не с этой твоей клубничной пенкой. Уголки губ Эллисон дрогнули в слабой, но настоящей улыбке. — Идет. — она кивнула, затем резко повернулась к зеркалу, срывая с себя сережки. — Жди меня в машине. Пять минут. Мне нужно переодеться во что-нибудь... более подходящее для конца света. Он вышел из комнаты, оставив ее одну. В коридоре он прислонился к стене, закрыв глаза. В ушах стоял оглушительный гул. Он только что согласился на добровольную пытку шоппингом и мелодрамами. Эндрю никогда ему этого не простит. Но когда он открыл глаза и пошел к выходу, чтобы завести машину, на его лице не было привычной маски холодности. Было лишь легкое, недоуменное замешательство. ** Машина Натаниэля, плавно подкатившая к подъезду особняка, была забита пакетами и коробками до самого потолка. Процессия из бутиков и кондитерских заняла несколько часов, и за это время Эллисон прошла через все стадии горя - от онемевшего молчания до горьких тирад и, наконец, до маниакальной, почти истеричной решимости скупить все блестящее в радиусе пяти миль. Натаниэль молча сопровождал ее, выступая в роли безмолвного телохранителя, молчаливого советчика («Нет, эта сумка выглядит дешево, бери вон ту») и, что самое удивительное, живого кошелька. Когда она в первый раз протянула свою кредитную карту кассиру, он мягко, но неоспоримо отвел ее руку. — Сегодня тебе полагаются подарки — сказал он тоном, не оставляющим пространства для дискуссий. — Не спорь. Лола, при всей своей суровости, вбила в него манеры джентльмена до автоматизма. И сейчас, глядя на разбитое сердце Эллисон, эти уроки сработали сами собой. Он оплачивал все. Сумки, туфли, дурацкие безделушки и гору мороженого в термопакетах. Это было нерационально, экстравагантно и совершенно несвойственно ему. Но это был единственный известный ему способ залатать дыру, которую он же и проделал своей правдой. Когда они выгружались у парадной двери, заваленные покупками, на пороге возник Эндрю. Он прислонился к косяку, наблюдая за этой сумасшедшей выгрузкой с тем выражением лица, которое бывает у человека, наблюдающего за уникальным природным явлением, например, как метеорит падает ему прямо на лужайку. Его улыбка была на месте, но в глазах читался вопрос, слишком сложный для химии. Эллисон, нагруженная коробками, увидела его первая. Она сделала паузу, ее плечи опустились под тяжестью не столько покупок, сколько прожитого дня. — Я краду твоего парня на ночь — выдохнула она, глядя прямо на Эндрю. Ее голос был хриплым от усталости потраченных нервов. — У меня разбитое сердце. У меня приоритет. Натаниэль, вынимая из машины последний пакет с контейнерами мороженого, замер на полпути. Его взгляд скользнул с Эллисон на Эндрю. Воздух натянулся, как струна. Он видел, как брови Эндрю поползли вверх, а улыбка стала чуть более острой, чуть более осмысленной. В его глазах промелькнуло что-то аналитическое, оценивающее. И Натаниэль, чувствуя всю сюрреалистичность момента, принял решение. Раз уж все и так стало до абсурда очевидным, прятаться было глупо. Он расправил плечи, встретил взгляд Эндрю и произнес четко, без тени сомнения: — Я весь твой следующей ночью, Эндрю. На сегодня меня перехватили. Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительной. Даже вечерний ветер, казалось, затих. Эллисон замерла с открытым ртом, забыв про тяжесть коробок. Ее взгляд метнулся от Натаниэля к Эндрю и обратно, полный шока и внезапного, живого любопытства. Эндрю перестал улыбаться. Его лицо стало абсолютно пустым, маска на мгновение треснула, обнажив чистое, ничем не замутненное изумление. Он смотрел на Натаниэля так, будто тот только что объявил, что земля плоская, и предложил немедленно отправиться к ее краю. Натаниэль наблюдал за их реакцией - за остекеневшим взглядом Эллисон и за тем, как исчезла улыбка с лица Эндрю, и чувствовал, как в его груди расцветает странное, торжествующее тепло. Чувство контроля, но иного рода. Не контроля над угрозой, а контроля над ситуацией, над их восприятием. Он сказал это. Вслух. Публично. И мир не рухнул. Уголки его губ дрогнули, а затем он позволил себе короткую, тихую усмешку, полную сарказма и скрытого триумфа. — Мы будем смотреть мелодрамы в моей комнате — добавил он, как будто это было самым естественным продолжением. — Всю ночь. Эллисон медленно выдохнула, качая головой, но в ее глазах появилась тень улыбки сквозь печаль. — Ладно — сдалась она, снова поворачиваясь к Эндрю. — Так и быть. Можешь присоединиться, если готов слушать мое нытье до самого утра. И смотреть на то, как я ем мороженое прямо из ведерка. Эндрю все еще смотрел на Натаниэля. Его взгляд был тяжелым, изучающим, будто он пересчитывал все атомы в его теле, пытаясь найти подвох. Потом он медленно, почти незаметно, склонил голову набок. И его улыбка вернулась - не безумная и не химическая, а какая-то... частная, предназначенная только для людей, стоящих в дверях. — А с каким вкусом мороженое? — спросил он, и его голос прозвучал низко и без единой трели смеха. Натаниэль посмотрел на пакет в своей руке, потом снова на Эндрю. — С шоколадом, — ответил он. — И с клубничной пенкой. И с карамелью. И с печеньем. Эндрю оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперед, чтобы взять у Эллисон часть коробок. — Тогда я в деле. — просто сказал он, проходя мимо Натаниэля. Их плечи едва коснулись, но в этом мимолетном соприкосновении был целый разговор - вызов, принятие и обещание. Натаниэль смотрел, как Эллисон, облегченно вздыхая, следует за Эндрю в дом. Он стоял на пороге, с пакетами в руках, посреди тихого вечера. В его ушах все еще звенела тишина, последовавшая за его признанием. Но это был хороший звон. Звон новой, пугающей и невероятно живой реальности. Он сделал шаг внутрь, захлопывая дверь за спиной. Впереди была ночь мелодрам, мороженого и нытья о разбитом сердце. И он, к собственному изумлению, не хотел быть нигде больше. ** Воздух в спальне был спертым и сладким - пахло растопленным шоколадом, слезами и усталостью. Пять утра. За окном ночь начинала разбавляться первым, жидким свинцом рассвета. На экране телевизора давно закончился сериал и начался какой-то фильм, но звук был приглушен. Эллисон наконец вырубилась. Ее дыхание стало ровным и глубоким, лицо, размытое слезами и сном, уткнулось в колени Натаниэля. Он сидел, прислонившись к массивному изголовью, и чувствовал, как онемела каждая клеточка его тела. Но сомкнуть глаза не мог. Мысли метались, как подстреленные птицы, ударяясь о стены черепа: Гордон, его трусливое лицо, ярость, холодная и горячая одновременно, звезды, боль в голосе Эллисон, ее пальцы, сжимающие его руку во время особенно дурацких моментов фильма. Он смотрел на эту девушку на своих коленях - хрупкую, разбитую, доверчивую — и думал о том, как он, черт возьми, влип. По уши. Эти люди вломились в его жизнь, в его дом, в его голову. Они требовали внимания, энергии, эмоций. Они ломали его идеально выстроенные стены, и он, вместо того чтобы чинить их, подписывал акт капитуляции, позволяя им устраивать здесь свой бардак. И теперь он сидел, исполняя роль живой подушки для плачущей Рейнольдс, и единственное, что он чувствовал, кроме онемения, это странное, щемящее чувство ответственности. Не как главы клана. А просто как... человека. Которому не все равно. Эндрю сидел в ногах кровати, поджав колени к подбородку. Его спина была прямой, поза собранной, как у сторожевого пса. Он не спал, его карие глаза были прикованы к мерцающему экрану, но взгляд был пустым, направленным внутрь себя. Он был ночным Эндрю - тихим, опасным и по-настоящему настоящим. Тишина была густой, звенящей, нарушаемой лишь ровным дыханием Эллисон и шепотом телевизора. И вдруг Эндрю повернул голову. Его взгляд упал на Натаниэля. — Ладно — произнес он тихо, его голос был низким, без единой нотки насмешки. — Я действительно удивлен. Ты мой на следующую ночь? И чем же будем заниматься? Натаниэль медленно перевел на него взгляд. Веки были свинцовыми, голова тяжелой. Он чувствовал, как уголки его губ непроизвольно подрагивают. Не улыбка, а скорее усталая гримаса, дань абсурду всего происходящего. — Не знаю — его собственный голос прозвучал хрипло от усталости и молчания. — Ты обычно везешь меня куда-то, где можно забыть, что нужно дышать. Может, я даю тебе придумать, что делать с твоим... — он сделал микроскопическую паузу — потенциальным бойфрендом. Он произнес это без прежней язвительности. Скорее, с оттенком усталого любопытства и вызова. Он смотрел на Эндрю, на его резкие, бледные черты, освещенные мерцающим синим светом экрана. На этого человека, который был одновременно угрозой и убежищем, хаосом и покоем. Эндрю замер на секунду, изучая его. Его лицо было непроницаемой маской, но в глубине глаз что-шевельнулось - вспышка интереса, азарта. Затем он медленно, почти неслышно, выдохнул что-то вроде смеха. Это был не его дневной, хихикающий смех. Это был низкий, глубокий звук, идущий из самой груди. — Потенциальный бойфренд — повторил он, растягивая слова, как будто пробуя их на вкус после подтверждения. — Звучит как клинический диагноз. Но ладно. — Он откинулся назад, упираясь руками в одеяло по бокам от себя. — Значит, планируем свидание. Учитывая твой насыщенный график, мафия, экси, шоппинг с подругами, мне придется проявить изобретательность. Натаниэль чувствовал, как остатки напряжения понемногу покидают его тело, уступая место глухой, всепоглощающей усталости. И чему-то еще... смутному ожиданию. — Только без поджогов — пробормотал он, закрывая глаза. Голос почти утратил резкость, став простой констатацией факта. — И без драк. И без вскрытия замков. И без... в общем, ничего из твоего стандартного набора развлечений. Эндрю поднял одну бровь. На его лице на мгновение появилось выражение преувеличенной, театральной задумчивости. — Ты ограничиваешь меня, Веснински. Отбираешь все самое интересное. — Он выдержал паузу, его взгляд скользнул по спящей Эллисон, потом вернулся к Натаниэлю. — Ладно. Тогда, может... просто поедем куда-нибудь. Без целей. Как в тот раз. Только на этот раз... — он сделал легкое ударение — я буду водить твою машину не потому, что ты в ярости, а потому что... ты мой на эту ночь. Он произнес это с такой мёртвой, абсолютной серьезностью, что Натаниэль не сдержал короткий, сдавленный выдох, который можно было принять за смех, будь у него на это силы. — Ужасная идея — прошептал Натаниэль, все еще с закрытыми глазами. Но он не сказал «нет». Он просто сидел, чувствуя тяжесть Эллисон на своих онемевших ногах и еще большую, невесомую тяжесть этого обещания в воздухе. И понимал, что, несмотря на усталость, на хаос, на всю эту невыносимую сложность, в самой глубине его существа, под всеми слоями ярости и страха, тлела крошечная, но упрямая искра - он ждал этой ночи. Он снова открыл глаза и встретил взгляд Эндрю. В полумраке комнаты тот смотрел на него без улыбки, без гримас. Просто смотрел. И в этом взгляде было все: вызов, вопрос, обещание и та тихая, невыносимая ясность, что бывала у него только ночью. — Ладно — тихо, почти беззвучно, согласился Натаниэль. И этого одного слова было достаточно, чтобы щелчок слетающей кандальной пряжки прозвучал в мыслях громче любого взрыва. Он сдается. *** Натаниэль лежал на спине, не в силах пошевелиться. Эллисон свалилась на него под утро всем телом, как мешок с песком, используя его как мягкую игрушку. Каждый мускул ныл онемением и усталостью. Он медленно, с тихим стоном, начал выкарабкиваться из-под нее. Движения были выверенными, точными, как обезвреживание мины. Сантиметр за сантиметром он высвобождал свою руку, пока, наконец, не скатился на пол. Ковер встретил его холодной шершавостью. Он сидел, прислонившись к кровати, и несколько секунд просто дышал, глядя в одну точку. — Уходишь? — голос Эндрю прозвучал с того места, где он сидел, глаза были чистыми, незамутненными. Ночные часы подходили к концу, а с ними и действие препаратов выветривалось. Натаниэль кивнул, с трудом поднимаясь на ноги. — Пробежка. С ребятами… Эндрю наблюдал, как он шатается к ванной, и бледные губы его дрогнули в подобии улыбки. — Ты выглядишь как смерть, теплая и многообещающая. — он потянулся, его суставы хрустнули. — Я же, наоборот, пойду посплю. Пока мой «потенциальный бойфренд» не нашел себе новых подружек для ночных сеансов шоппинга. Натаниэль фыркнул, захлопывая за собой дверь ванной. Он не стал отвечать. Вместо этого он включил воду,  ледяную, почти обжигающую,  и подставил голову под мощные струи. Вода смывала липкий налет бессонницы и чужих слез. Он стоял, упершись ладонями в кафельную стену, позволяя холоду пронзить его до костей, выжечь изнутри остатки слабости. Когда он вышел, натершись до красноты полотенцем, в комнате уже никого не было. Эндрю ушел. Эллисон спала. Он быстро натянул спортивные штаны и толстовку, не глядя. Семь утра. Пора. Внизу, в прихожей, царило привычное утреннее столпотворение. Кевин, Жан и Рико были готовы. Трое у зеркала, каждый со своей тихой утренней яростью. Кевин завязывал шнурки так, будто пытался задушить ими невидимого врага. Жан пил воду из бутылки, его взгляд был пустым и сосредоточенным. Рико просто ждал, засунув руки в карманы. Это был их ритуал. Единственный час в сутках, который принадлежал только им. Час, украденный у мафии, у учебы, у команды. Час, когда могли просто быть рядом, не требуя ничего.  Никто не сказал ни слова, когда он подошел. Просто вышли за дверь. Холодный утренний воздух обжег легкие, и это было благословением. Пробежка началась в молчании. Их шаги отбивали единый ритм по асфальту. Сначала просто бежали, отдаваясь механике движения. Натаниэль чувствовал, как ярость и отвращение последних часов понемногу выжигаются в печке мускулов. Они свернули на тропинку, ведущую к озеру, когда Жан, наконец, нарушил тишину. Его голос был ровным, но в нем читалась тревога. — Рене сказала, ты весь вечер провел с Рейнольдс. — Жан не смотрел на него, глядя на убегающую вперед дорожку. — И что ты был очень серьезным, когда пришел. Серьезнее, чем обычно. Натаниэль почувствовал, как мышцы на его спине напряглись. Так. Начинается. — Да — коротко бросил он, экономя дыхание. — Дэн тоже что-то прощупала — добавил Жан. — Говорит, Элли сегодня утром не вышла на утреннюю растяжку. И Сета никто не видел. — Он наконец повернул голову, и его серые глаза были темными от беспокойства. — Что случилось, Нат? Кевин, бежавший чуть впереди, резко замедлил шаг. Его плечи напряглись. Рико, бежавший сзади, сомкнул их строй, прикрывая тыл. Они все ждали ответа. Натаниэль сглотнул, чувствуя вкус лжи на языке. Но лгать им он не мог. Никогда. — Гордон — выдохнул он, и имя прозвучало как приговор. — Он сорвался. Снова на игле. И… Рико резко выдохнул. Жан просто покачал головой, его лицо исказилось от брезгливости. — И… — Кевин обернулся, и его лицо было бледным. — Что «И»? — Изменил ей. — Натаниэль выдохнул слова, как пули. Правда была уродлива, но она была. И она принадлежала им всем сейчас. Кевин застонал. Низко, по-звериному. Он сбавил темп, и они все невольно подстроились под него. — Я… я убью его. — прошипел Кевин. Его кулаки сжались так, что пальцы побелели. — Я сломаю ему челюсть. Ту самую, которой он целовал ее. Я выбью ему зубы. Я… — Кевин. — голос Натаниэля прозвучал резко, как щелчок кнута. — Выдохни. — Не говори мне выдыхать! — Кевин взорвался, останавливаясь и поворачиваясь к нему. Его лицо было искажено такой чистотой ярости, что Натаниэль отступил на шаг. Зеленые глаза горели, в них не было ни капли привычного высокомерия, только боль и жажда разрушения. — Ты видел ее? У него… у него была она! Он имел все, о чем я… — он замолча, сжав голову руками. — В начале сентября, — его голос сломался, стал тихим и уязвимым. — Она сказала мне, что я перебарщиваю с алкоголем. Что это меня губит. И я, блять… — он фыркнул, горько и беспомощно. — Я не пью. С того дня. Ни капли. А этот ублюдок? Имея ее, он… он просто плюет на все это! Он стоял, тяжело дыша, его плечи тряслись. Жан и Рико замерли по обе стороны, создавая живой барьер между ним и остальным миром. Натаниэль смотрел на него. Он видел не игрока, не звезду экси, не наследника Кейли. Он видел парня, который впервые в жизни позволил кому-то стать своим якорем. И этот якорь только что перерезал ему душу. — Я понимаю — тихо сказал Натаниэль. И он понимал. Потому что несколько часов назад та же ярость выжигала его изнутри. — Я понимаю твою злость. Но ты не тронешь Гордона. — Что? — Кевин уставился на него в неверии. — Ты не тронешь его — повторил Натаниэль, и в его голосе зазвучала сталь. Тот тон, который не обсуждали. — Потому что если ты это сделаешь, она будет винить себя. Потому что это сделает ее боль центром очередного скандала. Потому что ей и так достаточно дерьма. Ей не нужно, чтобы ее друг сидел в тюрьме за убийство этого дерьма. Кевин замер, его ярость наткнулась на холодную, неумолимую логику. Он понял. Понял и возненавидел эту правду. — Так что же? — прошептал он, бессильно опуская руки. — Смотреть, как он ходит тут, дышит на нее своим гнилым дыханием? — Нет. — Натаниэль покачал головой. Его голубые глаза были холодными, как лед на озере. — Он уходит. Сегодня. Я позабочусь об этом. Тихо. И эффективно. У него есть выбор: добровольно лечь в клинику, которую я для него выберу, под круглосуточным присмотром моих людей. Или… — он сделал микроскопическую паузу — он столкнется с последствиями нарушения контракта. И тогда его проблемы станут юридическими, а не личными. И он исчезнет из ее жизни навсегда. Так или иначе. Он посмотрел на Кевина, на Жанa, на Рико. На их лицах было одно и то же выражение - холодное, мрачное одобрение. Это был их язык. Язык решений, а не эмоций. — А пока — Натаниэль снова тронулся с места, медленно, заставляя их следовать за собой, — твоя работа - быть ей другом. Не мстителем. Не судьей. Другом. Ты бросил пить ради ее слов. Так будь тем, ради кого она их сказала. Кевин шел рядом, его ярость понемногу оседала тяжелым осадком на дно. Он кивнул, коротко и резко. — Хорошо — выдохнул он. — Хорошо. Они бежали обратно уже в полном молчании, тяжелом и густом, как смола. Слова, высказанные у озера, повисли между ними неразрешенным аккордом. Ярость Кевина не утихла, она затаилась, превратившись в холодную, тягучую ненависть. Жан бежал, уставившись в спину впереди бегущего, его лицо было каменной маской. Рико, замыкающий, дышал ровно, но его взгляд метался, анализируя каждую трещинку на асфальте, как будто в них был скрыт ответ на все вопросы. Натаниэль же чувствовал лишь пустоту. Пустоту и леденящую усталость. Решение насчет Гордона было принято, теперь оставалось лишь привести его в исполнение. Механическая работа. Когда особняк показался вдали, его острые углы и стерильные линии, обычно такие чуждые, сейчас казались хоть каким-то подобием убежища. Хотя какое уж там убежище, когда за его стенами кишел целый зверинец. У ворот, словно призрак, возникло знакомое корявое очертание. Пикап Ваймака. Старый, видавший виды, он стоял, застыв в немом ожидании, и его присутствие в шесть утра у частного владения Натаниэля было настолько абсурдным и несвоевременным, что у Натаниэля на мгновение перехватило дыхание.  Что, черт возьми, тренеру нужно здесь в такую рань? Четверка замедлила шаг, переходя на быстрый шаг. Их синхронное дыхание, до этого ровный гул, сбилось, нарушенное неожиданным препятствием. Дэвид Ваймак стоял, прислонившись к заскорузлому капоту, скрестив на груди руки, покрытые татуировками. Его лицо, обычно красное от крика, сейчас было землистым и опавшим. Он выглядел старым. По-настоящему старым. — Тренер — отрывисто кинул Кевин, останавливаясь в паре метров от него. Его голос прозвучал хрипло от бега и невысказанной злости. Тренер медленно кивнул, его взгляд скользнул по всем четверым, задерживаясь на каждом на секунду дольше, чем нужно. Он видел пот, напряжение в плечах, холодную ярость в глазах Кевина и абсолютную пустоту во взгляде Натаниэля. — Парни — его голос был непривычно тихим, без привычной хрипотцы. — Садитесь. Подвезу. Это было не предложение. Это была просьба, облеченная в форму приказа. И в ней слышалась такая усталость, что даже Кевин, готовый взорваться, лишь молча, с вызовом, потянул за ручку пассажирской двери и уселся на переднее сиденье. Жан, Рико и Натаниэль молча загрузились на задний диван. Дверь захлопнулась, и в салоне повисло напряженное молчание, нарушаемое лишь тяжелым дыханием бегунов и тихим тарахтением мотора. Пикап тронулся, медленно катясь по гравийной дорожке к дому. Казалось, Ваймак намеренно тянул время. — Пробежки… — наконец произнес он, глядя в лобовое стекло. — Молодцы. Дисциплина. Это… хорошо. — Замечательно — прошипел Кевин, глядя в свое окно. Его пальцы барабанили по колену. — Просто прекрасное начало дня. Жан, сидевший сзади за Натаниэлем, фыркнул. Звук был сухим и безжизненным. — Вы здесь для того, чтобы составить нам компанию за овсянкой, тренер? Ваймак не отреагировал на сарказм. Он лишь тяжело вздохнул, сжимая руль так, что его костяшки побелели. Пикап подкатил к парадному входу и замер. Мотор заглох. В наступившей тишине было слышно, как где-то на дереве чирикает птица. Идиотски бодрая. Тренер повернулся на сиденье, его взгляд снова обвел всех. Он потер переносицу, жест, который обычно предвещал долгую и громкую тираду о том, что ему не доплачивают за такие мучения. Но сейчас он просто выглядел сломленным. — Думаю, из всей команды вы отреагируете спокойней всех — начал он, и его слова упали в салоне, как камни в болото. — Гордон… — он запнулся, ища слова. — У Гордона была передозировка. Воздух в салоне не дрогнул. Никто не ахнул. Не вскрикнул. Натаниэль почувствовал, как что-то холодное и тяжелое опускается у него в животе. Не удивление. Предсказуемость. Логичный, единственно возможный финал для такого, как Сет. Он видел это в глазах десятков своих солдат, своих врагов. Слабость, ведущая к самоуничтожению. Он почти что ощутил вкус презрения на языке. Жан, сидевший сзади, громко и выразительно вздохнул. В его голосе не было ни капли сочувствия, только усталое раздражение. — О — произнес он, и его голос прозвучал ледяной сталью. — Интересно, какая это по счету? Пятая? Шестая? Он ведет счет? Ваймак закрыл глаза на секунду. Когда он их открыл, в них не было ни злости, ни раздражения. Только бесконечная, всепоглощающая усталость и горечь. — Последняя — выдохнул он, и слово повисло в воздухе, тяжелое и окончательное. Он откинулся на спинку сиденья, и в его позе была такая безнадежность, что даже Жан замолк. — Он мертв. Тишина. Она была не такой, как у озера. Та была звенящей, наполненной яростью и болью. Эта была густой, ватной, мертвой. Она впитала в себя все звуки мира - и птицу за окном, и собственное дыхание, и стук сердца. Она заполнила салон, давя на барабанные перепонки, на легкие, на сознание. Натаниэль сидел неподвижно. Он смотрел на затылок Ваймака, но не видел его. Его разум на секунду остановился, а затем рванул вперед, прочь от эмоций, в знакомые дебри расчета и анализа. Мертв. Сет Гордон мертв. Это факт. Каковы последствия? Эллисон. Ее боль только что умножилась в геометрической прогрессии. Команда. Скандал. Пресса. Ваймак. Его репутация. «Лисы». Их шансы. Игра. Все это пронеслось в его голове за долю секунды, выстроившись в четкий, холодный список дел. Некролог. Похороны. Заявление для прессы. Защита Эллисон от репортеров. Психологическая помощь команде. Он уже составлял мысленные планы, распределял ресурсы. Это была его территория. Территория контроля. Территория уборщика. И только где-то очень глубоко, под толщей льда, шевельнулось что-то маленькое и горячее. Не ярость. Не печаль. Нечто иное. Чувство, которое он не мог назвать. Оно было похоже на щемящую пустоту. Дырку в реальности. Всего несколько часов назад этот человек дышал, говорил, вызывал в нем бешенство. А теперь его не было. Навсегда. И этот факт, несмотря на всю его логичность, был абсурден. Он посмотрел на свои руки, лежащие на коленях. Они были неподвижны. Рико, сидевший рядом, резко выдохнул. Он сжал кулаки, его взгляд уткнулся в спинку переднего сиденья. Он не произнес ни слова, но все его тело выражало молчаливый, яростный протест против этой бессмысленности. Еще одна смерть. Еще одно кровавое пятно на их общей карте. Жан замер. Его сарказм испарился, словно его и не было. Он сидел, откинув голову на подголовник, и смотрел в потолок салона. Его лицо было пустым, но в уголке его глаза, в самой глубине, стояла та самая тень, что бывала у него после особенно жестоких тренировок в «Гнезде». Тень усталости от вечного зрелища чужого саморазрушения. Но самая странная реакция была у Кевина. Он сидел на переднем сиденье, не двигаясь, его профиль был обращен к окну. Сначала его плечи, бывшие до этого напряженными от ярости, резко дернулись, словно от удара током. Потом медленно, очень медленно, они обвисли. Вся ярость, все напряжение, вся энергия, что копилась в нем с утра, ушла, оставив после себя лишь серую, безразличную пустоту. Он не повернулся. Не сказал ни слова. Он просто сидел и смотрел в окно, за которым был обычный утренний мир, где птицы продолжали чирикать, а солнце поднималось выше. Мир, в котором Сета Гордона больше не существовало. Ваймак сидел, не в силах произнести больше ни слова. Он просто ждал. Ждал их реакции. Взрыва. Истерики. Вопросов. Но в салоне была только тишина. Тишина людей, которые видели слишком много смертей, чтобы удивляться еще одной. Даже такой. Первым заговорил Натаниэль. Его голос прозвучал ровно, холодно, без единой дрожи. Голос архитектора, оценивающего масштабы разрушений. — Где он? — спросил он. Ваймак вздрогнул, словно забыв, что они здесь. — В больнице Святого Игнатия. — пробормотал он. — Его нашли в туалете какого-то клуба ночью. Скорая забрала, но… было уже поздно. Натаниэль кивнул. Клуб, туалет, один. Логично. Унизительно. Предсказуемо. — Хорошо — сказал он, и это прозвучало так же странно, как если бы он комментировал погоду. Он открыл дверь. Холодный утренний воздух ворвался в салон, нарушая мертвенный покой. — Тогда нам есть чем заняться. Он вышел из машины. Его спина была прямой, походка уверенной. Он не оглянулся. Он шел в дом, где его ждали дела. Где его ждали живые. Где его ждала Эллисон, которой теперь предстояло узнать, что человек, предавший ее, навсегда ушел, оставив ей на память не только измену, но и чувство вины, которое будет грызть ее годами. И пока он шел, внутри него, в той самой глубине, где пряталось все живое, что-то маленькое и хрупкое, что только начало прорастать сквозь лед за последние недели, сжалось в комок и замерло, испуганное холодом окончательности, что принесло с собой это утро.