The Architecture of Absence

Глава 13 The Architecture of Absence Тишина была густой и тяжелой, как стеганое одеяло. Она осела в особняке четыре дня назад, сразу после того, как перестало биться сердце Сета Гордона, и с тех пор не рассеивалась. Да, повод для нее был отвратительным, но Натаниэль не мог не признать – он наслаждался этим затишьем. Ни криков, ни дурацких споров, ни топота десятков ног по паркету. Только приглушенные шаги и тихие голоса. Смерть одного человека подарила живой упокоение остальным. Похороны вчера окончательно добили даже тех, кто пытался держаться. Команда вернулась в черном, лица были вытянутыми, глаза пустыми. Натаниэль наблюдал за ними, чувствуя знакомое холодное отстранение. Его больше заботили практические последствия: кто теперь займет шестой номер, как это скажется на игровой схеме, как долго продлится этот коллективный упадок. Скорбь была роскошью, которую он не мог себе позволить. Не тогда, когда мир не останавливался ни на секунду. Больше всех, конечно, выбило старшекурсников. Дэн, Мэтт, Рене и Эллисон. Они знали Гордона годами, терпели его выходки, мирились с его ядовитым характером. Их потеря была осязаемой, выстраданной. Бетси Добсон приезжала каждый день, предлагая свое профессиональное утешение. Три раза она пыталась загнать в угол самого Натаниэля, и три раза он мастерски ускользал, растворяясь в коридорах или находя неотложные дела. Ему нечего было ей сказать. Его мысли о Гордоне были просты и циничны: он сделал свой выбор и получил то, что заслужил. Жалко было только Эллисон. Воспоминание о позавчерашней ночи всплыло перед ним, яркое и неудобное. Эллисон, напившаяся до состояния овоща, в полупрозрачной мокрой рубашке, без бюстгальтера, бултыхающаяся в бассейне с стеклянным взглядом. Он потратил двадцать минут, чтобы вытащить ее, отчаянно пытаясь смотреть куда угодно, только не на нее, и закутать в большое банное полотенце. Она была холодная как лед и невероятно тяжелая для своих габаритов. А в дверях, прислонившись к косяку, стоял Эндрю и наблюдал за этим цирком с каменным лицом, улыбка с которого сползла много часов назад. Потом он молча последовал за ними наверх и сидел в кресле, пока Натаниэль с поразившей его самого аккуратностью укладывал Эллисон в постель, отвернувшись, натягивал на нее сухую пижаму. Ни слова не было сказано. Просто присутствие. Якорь. Сейчас, сидя в кресле за своим кабинетным столом, Натаниэль ловил это редкое чувство – спокойствие. В доме было тихо. Документы по сделке с южноамериканским картелем были почти готовы к вечерней встрече в Балтиморе. Его самолет взлетал через час. Он надеялся, что особняк к его возвращению будет стоять на месте. Он распределил ответственность, как полководец перед битвой. Жан и Рико – за домом. Кевин – за Рейнольдс. Ники и Мэтт поддерживали друг друга, это было видно невооруженным глазом. Рене была под негласным, но бдительным присмотром Жана. Система работала. Перед тем как уйти в кабинет, он столкнулся в холле с Эллисон. Она была бледной, но собранной. На немой вопрос в его глазах она лишь махнула рукой. — Я в порядке, мамочка. Иди работай. — Кевин будет присматривать за тобой — сообщил он, потому что договоренности должны были соблюдаться. Она фыркнула, и в звуке этом впервые за дни пробилась тень ее старого язвительного «я». — Ты что, пытаешься свести меня со своим братом? Сейчас? Боже, Натаниэль, ты ужасная сваха. Он наклонил голову, рассматривая ее с полной серьезностью. — Кевин не полезет к тебе. Он не идиот. Эллисон вздохнула, потерла виски. — Я в курсе. Это была шутка. Попытка. Забудь. Он кивнул ровно один раз и развернулся, чтобы уйти. Миссия была выполнена. Команда была предупреждена. Теперь он наслаждался тишиной, пробегаясь глазами по столбцам цифр. Его концентрация была почти абсолютной, поэтому он не услышал шагов. Только скрип поворотной ручки. Он не поднял головы, но тело напряглось, просканировав угрозу. Угрозы не было. Был только знакомый, чуть замедленный шаг Эндрю. Натаниэль не шевельнулся, когда Эндрю подошел сзади. Пальцы, прохладные и твердые, коснулись его висков, медленно погрузились в рыжие волосы. Натаниэль закрыл глаза на секунду, позволяя этому прикосновению растворить мельчайшую частицу напряжения, скопившуюся у него в затылке. Пальцы двигались методично, почти механически, перебирая прядь за прядью. Через минуту Натаниэль откинул голову на спинку кресла, чтобы смотреть на Эндрю снизу вверх. Тот смотрел на него своими карими глазами, пустыми и всевидящими одновременно. Улыбка на его лице была натянутой, химической, но в прикосновении руки была странная, нехимическая сосредоточенность. Уголки губ Натаниэля дрогнули в слабом подобии улыбки. — Уже соскучился? Эндрю наклонился ниже. Его лицо заполнило весь обзор. Он ткнул указательным пальцем в веснушчатую кожу на скуле Натаниэля, прямо под цифрой «4». — Я хочу с тобой. Натаниэль приподнял бровь. — На встречу? Скучнейшие переговоры с людьми, от которых пахнет противным  одеколоном и жадностью. — Мне интересно посмотреть на твой балтиморский особняк — парировал Эндрю, его палец все еще лежал на щеке Натаниэля, как клеймо. Натаниэль замер, оценивая риски. Балтимор был его территорией, но и его полем боя. Эндрю там был переменной. Непредсказуемой. Опасной. Но взгляд этих ореховых глаз был настолько прямым, что отказ казался немыслимой глупостью. Он чувствовал вес его руки на своей голове, якорь, не дающий ему уплыть в привычное одиночество. Он наклонил голову еще сильнее, так, что его затылок полностью лег на спинку кресла, а взгляд стал почти что вызовом. — Ладно. Но ты будешь сидеть дома, как хороший парень. В особняке. Не выйдешь за территорию. Эндрю покачал головой, и его улыбка стала шире, безумнее. — Нет. Я заставлю твоего водителя катать меня по городу и показывать твои любимые места. Все твои детские тайные убежища. Мысль отпустить Эндрю одного в Балтиморе была сродни мысли поджечь собственный склад с оружием. Абсурдной, самоубийственной и отчаянно притягательной. Натаниэль усмехнулся, коротко и тихо. — Ладно. Справишься. Он поднял руку и накрыл ею запястье Эндрю, все еще лежащее на его голове. Не чтобы убрать, а чтобы почувствовать пульс под тонкой кожей. Ровный, неспешный. Эндрю наклонился еще чуть-чуть, так что его дыхание смешалось с дыханием Натаниэля. — Знаю. Он не отпускал его запястье еще несколько секунд, ощущая под пальцами тонкую сеть старых шрамов и ровный, неспешный ритм жизни. Этот пульс был обманчивым. Он мог ускориться только от химии или от опасности, но никогда – от простого прикосновения. Натаниэль знал это. И все же ему нравилась эта иллюзия контроля, эта возможность держать за руку бурю, прирученную лекарствами. — Самолет через сорок минут — наконец произнес он, отпуская руку Эндрю и отводя взгляд. Его голос прозвучал чуть хриплее, чем он планировал. — Если опоздаем, пилот устроит истерику. Он ненавидит, когда нарушают его безупречный график. Эндрю выпрямился, и его улыбка снова стала той самой непробиваемой маской, за которой ничего не было видно. — А мы ведь не можем расстраивать твоего пилота. — он повернулся и направился к двери, не дожидаясь ответа. Его шаги были бесшумными, призрачными. Натаниэль потратил еще три минуты, чтобы закрыть электронные документы и отправить Лоле краткое сообщение:  >Улетаю в Балтимор. Вернусь в Пальметто завтра.  Ответ пришел мгновенно:  >Не сожги город. Он фыркнул. Слишком поздно для таких предупреждений. Дорога до аэропорта прошла в молчании. Натаниэль сидел на пассажирском сиденье своего Астона Мартина, глядя в окно на мелькающие огни. Эндрю вел, и его стиль вождения был таким же предсказуемо-безумным, как и все в нем. Резкие перестроения, превышение скорости, взгляд, постоянно блуждающий по зеркалам. Он не просто ехал, он сканировал пространство на предмет угроз, и Натаниэль ловил себя на мысли, что это действует на него умиротворяюще. Кто-то другой разделял его паранойю. В самолете Эндрю устроился у окна, уперся лбом в прохладное стекло и замер, уставившись в темноту. Его улыбка наконец ослабла, превратившись в просто расслабленную линию губ. Натаниэль наблюдал за ним краем глаза, делая вид, что изучает отчет на планшете. В этом молчаливом, почти отрешенном Эндрю было что-то хрупкое. Осколок настоящего человека под толстым слоем льда и наркотиков. Осколок, который Натаниэлю внезапно захотелось разглядеть поближе, даже если пришлось бы порезаться. Он отложил планшет. — Ты никогда не был в Балтиморе. Это не был вопрос. Эндрю повернул голову, и его глаза были пустыми, как озеро в безветренную ночь. — Я много где не был. Но да. Никогда. — Он грязный. Пахнет старым грехом и ржавчиной. Тебе не понравится. — Мне ничего не нравится. — парировал Эндрю. — Это не мешает мне смотреть. Натаниэль кивнул. В этом был смысл. Он сам редко что-либо любил. Он предпочитал наблюдать, анализировать, присваивать. Балтимор был частью него, как шрам на боку. Грязный, опасный, родной. Приземление было плавным. У выхода из частного терминала их уже ждал черный внедорожник с тонированными стеклами. Охранник, безмолвный и массивный, как гора, быстро кивнул Натаниэлю и бросил короткий оценивающий взгляд на Эндрю. Тот ответил ему своей самой безумной улыбкой, от которой у мужчины непроизвольно дрогнула бровь. Особняк в Балтиморе был другим. Не таким вычурным и открытым, как в Пальметто. Это была крепость. Высокие стены, колючая проволока, камеры на каждом углу. Воздух внутри пахнет старым деревом, сигарами и стерильной чистотой. Не было ни души. Ни следов жизни, кроме безупречно расставленной мебели. — Уютно — прокомментировал Эндрю, медленно вращаясь на каблуках в центре гостиной. Его голос гулко отдавался в пустоте. — Очень по-семейному. — Я редко бываю здесь. — Натаниэль сбросил пальто на спинку кресла. — Это перевалочный пункт. Не дом. — А где твой дом? — Эндрю повернулся к нему, и его вопрос прозвучал с искренним, почти детским любопытством, которое резало слух. Натаниэль замер. Где его дом? Особняк в Пальметто, где сейчас жила толпа чужаков, ставших чем-то большим? Офис в небоскребе с видом на город? Он не знал.  — Там, где я нахожусь в данный момент — он выдавил сухой, ничего не значащий ответ. — Мне нужно переодеться. Встреча через двадцать минут. Тебе показать твою комнату? Эндрю покачал головой, его взгляд скользнул по мраморной лестнице, ведущей на второй этаж. — Я найду ее сам. Или найду что-то более интересное. Предупреждение застряло у Натаниэля в горле. Он сглотнул его. Это был его выбор — привести Эндрю сюда. Его риск. Его последствия. — Не трогай мои вещи в кабинете на втором этаже. Все остальное – как хочешь. Он развернулся и пошел к лестнице, чувствуя на спине горящий взгляд. Он не оборачивался. Доверие было страшной штукой. Оно требовало отпустить контроль. И Натаниэль отпускал. Шаг за шагом, он отпускал его для этого улыбающегося маньяка с глазами цвета старого ореха. Переодевание заняло у него пять минут. Темный костюм, белая рубашка без галстука. Доспехи для предстоящего боя. Когда он вышел из своей спальни, в коридоре было пусто. Тишина в особняке была зловещей. Гораздо более гнетущей, чем тишина в Пальметто. Здесь она была мертвой. Он спустился вниз, где его уже ждал тот же охранник. — Все чисто, сэр. Машина готова. Натаниэль кивнул. Он задержался на секунду в холле, прислушиваясь. Ни звука. Эндрю растворился в лабиринте его прошлого. Было поздно что-либо менять. — Хорошо. — он сказал сам себе, и его голос снова был твердым и холодным. — Поехали. Переговоры проходили в душном конференц-зале на сороковом этаже балтиморского офиса Веснински. Воздух был густым от смеси запахов — дорогого одеколона, стареющей жадности и пота. Натаниэль сидел во главе стола, его поза была расслабленной, но глаза сканировали каждого из трех представителей картеля, фиксируя малейшую дрожь в пальцах, нервный взгляд, неуверенную улыбку. Его коллега нервно барабанил пальцами по столу. Глава синдиката, седовласый мужчина с лицом, изборожденным шрамами и морщинами, Карлос Мендоса, говорил медленно, растягивая слова, словно пытаясь уловить в глазах Натаниэля слабину. — Семьдесят процентов, мистер Веснински. — говорил Мендоса, играя массивным золотым кольцом на пальце. — Меньше просто не окупит наших рисков. Порты Балтимора — это наша кровь. Натаниэль позволил себе тонкую, почти невидимую улыбку. Его голос прозвучал тихо, но каждое слово отрезало воздух, как лезвие. — Ваша кровь, мистер Мендоса, уже разбавлена водой на пятьдесят процентов. Мои люди провели аудит. Вы пытаетесь продать мне пустышку. Я предлагаю сорок. И я буду контролировать не только порт, но и вашу цепочку поставок до самого Эль-Пасо. В зале повисла тишина. Один из людей Мендосы, молодой и горячий, с шрамом через бровь, резко двинулся вперед. Натаниэль даже не повел глазом. Его охрана у дверей замерла в готовности. И в этот момент его телефон на столе, переведенный в беззвучный режим, осветился мягким светом. Одно сообщение. Натаниэль не отводил взгляда от Мендосы, но его периферийное зрение зафиксировало имя на всплывающем уведомлении. Алексей, водитель. Внутри все сжалось в ледяной комок. Предчувствие. Оно всегда было его верной тенью. — Извините — он произнес это с ледяной вежливостью, не прося разрешения, а констатируя факт. Его пальцы скользнули по экрану. Первое сообщение было длинным. >Алексей: Сэр, мистер Миньярд потребовал выехать с территории. Настаивает. Говорит, вы разрешили. Просит показать ему город. Ваши «знаковые места». Мысленно Натаниэль уже видел это. Эндрю, стоящий у машины, с той безумной, несползающей улыбкой, его глаза, сканирующие грязные улицы Балтимора, впитывающие каждую деталь, каждый кусочек его прошлого. Он чувствовал на себе тяжелый взгляд Мендосы. Переговоры висели на волоске. Любое проявление слабости, любое отвлечение — и акулы почуют кровь. Его пальцы быстро задвигались по экрану. Он не позволял себе ни секунды колебания. Никаких лишних слов. Приказ должен быть таким же холодным и точным, как и он сам. >Натаниэль: Приставь двух человек из резерва. И вози куда захочет. Если спросит — скажешь, что это мой приказ. Если что-то случится с ним — найду тебя первым. Он отправил сообщение и положил телефон обратно на стол экраном вниз. Звук щелчка был громким в тишине. Он поднял глаза. Взгляд Мендосы был на нем, изучающий, полный скрытого любопытства. — Проблемы, мистер Веснински? — спросил старик, и в его голосе сквозил едва уловимый подкол. Натаниэль медленно, как хищник, перевел взгляд на него. Его лицо было абсолютно бесстрастным, но в голубых глазах вспыхнули крошечные льдинки. — Никаких — его голос был ровным и острым, как бритва. — Просто напоминание о том, что даже у самого послушного питомца иногда нужно проверять поводок. Вернемся к нашим семидесяти процентам. Вы считаете мои цифры заниженными. Я считаю ваши — оскорбительными. Давайте найдем компромисс. Например, пятьдесят пять, но я забираю себе вашего бухгалтера. Того, что сидит в Майами. У меня к нему есть вопросы. Он видел, как бледнеет человек слева от Мендосы. Бухгалтер. Попал. Но часть его сознания, та, что всегда оставалась начеку, была теперь разделена. Она видела зал, лица противников, чувствовала напряжение в воздухе. Но она также видела темные улицы Балтимора, заброшенную фабрику, и одинокую фигуру с пепельными волосами, впитывающую яд его прошлого. Он доверил Эндрю своим людям. Доверил ему кусочек своей территории, своей истории. Это была авантюра. Глупость. Но когда он снова заговорил, его голос не дрогнул ни на йоту. Он вел переговоры, как шахматную партию, хладнокровно и безжалостно. Внешне — полный контроль. Внутри — тихий, настойчивый гул вопроса, который он никогда бы не задал вслух. Где ты сейчас и что ты ищешь в моих руинах, Эндрю Миньярд? Переговоры вошли в ту стадию, когда воздух становится вязким, как мед, а каждое слово взвешивают на аптекарских весах. Натаниэль отбросил все лишнее. Телефон лежал экраном вниз, немой и безмолвный камешек на столе. Он больше не светился. Он доверился своему приказу и своей команде. И, как ни странно, Эндрю. Он вел дискуссию с ледяной, почти машинной точностью. Его разум, освобожденный от необходимости делить фокус, работал на полную мощность. Он видел каждую микротрещину в аргументации Мендосы, каждую слабость в его позиции. Он давил на бухгалтера из Майами, намекая на определенные финансовые потоки, которые лучше бы не всплывали. Он играл на амбициях молодого помощника с шрамом, предлагая ему перспективу большего куска пирога в обмен на лояльность. Его предложение в пятьдесят пять процентов и бухгалтер оказались тем рычагом, который сдвинул гору. Мендоса, побагровев, в итоге согласился на сорок восемь и уступку по двум коридорам поставок. Это была победа. Чистая, безоговорочная. Когда бумаги были подписаны и протоколы составлены, Натаниэль позволил себе расслабить плечи на миллиметр. Он проводил Мендосу и его свиту до лифта с безупречной, холодной вежливостью. Дверь лифта закрылась, и он остался один в коридоре, залитом безжизненным светом неоновых ламп. Тишина. Только сейчас он вспомнил о телефоне. Он не сунул руку в карман с лихорадочной поспешностью. Его движения были медленными, выверенными. Он достал устройство и разблокировал его. Экран заполонили сообщения от Алексея. Он пролистал их беглым, равнодушным взглядом, как просматривал отчеты о ежедневной активности. Фотографии не открывал. Текст воспринимал как сухие факты. >17:34. Посетили кондитерскую «Сладкое королевство» на Пятом проспекте. Мистер Миньярд купил два кекса. Съел один, второй отдал уличному коту. >17:55. Подъехали к зданию бывшего детского сада «Солнышко». Выходил, смотрел пять минут. Спросил, часто ли вас там оставляли на ночь за плохое поведение. >18:20. Подъехали к школе-интернату «Эвермор». Не выходил из машины. Смотрел на главный вход десять минут. Сказал: «Здесь пахнет болью и дезинфекцией. Интересное сочетание». >18:45. По требованию подъехали к дому где вы проживали ранее. Выходил, ходил вокруг. Трогал кирпичную кладку. Спросил, в какой комнате была ваша спальня. >19:10. Вернулись в особняк. Мистер Миньярд попросил чай и ушел в свою комнату. Натаниэль прочитал и стер все сообщения одним движением. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Он не позволил себе ни одного образа, ни одной вспышки памяти. Детский сад. Школа. Родительский дом. Это были просто точки на карте. Координаты. Не больше. Он не стал перезванивать Алексею. Вместо этого он набрал номер, который теперь стоял в его списке избранных. Эндрю ответил на втором гудке. На том конце было тихо, лишь едва слышный звук чашки, поставленной на блюдце. — Ну? — раздался его голос. Он звучал ровно, но в нем чувствовалась та самая химическая энергия, размягчающая края слов. Вечерняя доза была в силе. — Ты уже всех достал и победил? — В некотором смысле — Натаниэль прислонился лбом к прохладному стеклу панорамного окна, глядя на огни Балтимора. Его город. Его тюрьма. Его наследие. — А ты? Как тебе экскурсия по моим личным археологическим раскопкам? Эндрю хихикнул. Звук был мягким, почти пузырящимся. — О, это было познавательно. Твой водитель — ужасный рассказчик. Он путается в фактах. Пришлось задавать наводящие вопросы. — Я так и думал. — Натаниэль закрыл глаза. Он представлял себе Эндрю, сидящим в кресле в чужом доме, с чашкой чая, с улыбкой до ушей, вытягивающим из бедного Алексея по крупицам информацию. — И что же ты выяснил? — Что ты был скучным ребенком. Кондитерская, детский сад, школа, дом. — Эндрю сделал глоток чая. Натаниэль слышал этот звук. — Никаких тайных клубов, подпольных казино, закопанных сокровищ. Очень разочаровывающе, Веснински. — Прости, что не оправдал твоих ожиданий. — Натаниэль ответил сухим тоном, но уголок его губ дрогнул. — Мне приходилось рано взрослеть. На подпольные казино не хватало времени. — Врешь — парировал Эндрю, и его голос внезапно потерял часть химической легкости, став на долю секунды тверже. — Твой водитель сказал, что в четырнадцать ты уже вел переговоры с поставщиками оружия в порту. В пятнадцать — у тебя был свой первый киллер. Это не «скучно». Это патологически. Натаниэль замер. Алексей явно говорил лишнее. Возможно, под гипнотическим воздействием этой улыбки и безумных глаз. — Он болтун. Подумаю над увольнением. — констатировал Натаниэль без эмоций. — Не смей. — голос Эндрю снова стал легким, певучим. — Он мне нравится. Он боится меня. Это здорово. А еще он показал мне то самое место у реки. Заброшенный док. Говорит, ты любил там бывать. Говорит, ты называл его своим «кабинетом». Натаниэль молчал. Да. Он называл. Там было тихо. И вода уносила все лишнее. — Там пахнет ржавчиной и одиночеством — продолжил Эндрю, и в его голосе прозвучала почти ностальгическая нота. — Мне понравилось. Напоминает тебя. Это была одновременно и шутка, и невероятно точное попадание. Натаниэль ощутил странный толчок где-то под сердцем. — Я скоро вернусь. — сказал он, внезапно уставший от этого разговора, от этого дня, от этого города. — Не разбирай мой особняк на сувениры. — Обещания, обещания.. — Эндрю вздохнул с притворной грустью. — Ладно. Возвращайся. Здесь скучно без твоего сарказма. И привези мне кекс из той кондитерской. Тот, что с вишней. Коту понравился, а я не попробовал. Связь прервалась. Натаниэль еще секунду смотрел на телефон, затем медленно опустил его. Он стоял у окна, глядя на свой город, на эти огни, которые были свидетелями всего. На его детство, которого не было. На его победы, которые пахли ржавчиной и одиночеством. Он повернулся и пошел к лифту. Ему нужно было забрать свои вещи из офиса. И заехать в кондитерскую «Сладкое королевство». За кексом с вишней. Он не улыбался. Но в его глазах плавала какая-то новая, непрочитанная эмоция. Что-то между раздражением и странным, тихим умиротворением. Кондитерская «Сладкое королевство» была именно такой, как он помнил — приторно-милой, с пастельными стенами и густым запахом ванили и карамели. Воздух здесь был таким густым, что им можно было подавиться. Натаниэль стоял у витрины, его темный костюм и ледяная осанка казались инородным телом в этом кукольном мире. — Всё. — сказал он продавщице, молодой девушке, которая смотрела на него с смесью восхищения и страха. Он не уточнял, не выбирал. Он просто провел рукой вдоль всей витрины. — Вот это. И это. И все эклеры. И те пирожные с вишней. Девушка заморгала. — Все... это значит... всё? — Это значит, что я покупаю всю вашу витрину. — уточнил он без тени нетерпения. — Упакуйте. И два кофе. Один американо, двойной. Второй... — он на секунду задумался, вспоминая приторную сладость, которая, как ему казалось, должна была нравиться Эндрю в его химическом состоянии. — Ваш самый сладкий раф. С тройной порцией чего-нибудь сиропного. Пока ему фасовали полкофейни в несколько огромных коробок, он стоял в стороне, глядя в пустоту. Это было нерационально. Глупо. Но мысль о том, чтобы привезти Эндрю ровно один кекс, казалась внезапно убогой. Слишком простой. Слишком обыденной. А их отношения обыденными не были никогда. Он вернулся в особняк, неся в одной руке лоток с двумя кофе, а в другой — несколько громоздких коробок, которые за ним донес охранник. В гостиной было приглушенное освещение. И тихо. Эндрю сидел в глубоком кресле у камина, в котором, конечно, никто не разжигал огня. Он держал в руках книгу. Тонкий том в темном переплете. Натаниэль узнал ее — это был сборник стихов, который он начал читать в прошлый свой визит и забыл здесь. Книга была раскрыта как раз на той странице, где лежала его закладка — узкая полоска черного шелка. Эндрю не выглядел удивленным. Он поднял глаза, и его улыбка в мягком свете лампы казалась менее натянутой, почти настоящей. — Быстро — заметил он, закрывая книгу и аккуратно вкладывая шелковую закладку на место. Его пальцы провели по корешку. — Торопился — отозвался Натаниэль, ставя кофе на низкий столик между креслами. Он отодвинул коробки с пирожными ногой. — Боялся, что ты съешь обои от скуки. — Обои тут явно несъедобные. На вкус как дешевая ностальгия и пыль. — Эндрю потянулся к бумажному стаканчику, пометил его. — Это мое? — Если ты имеешь в виду жидкость, по сладости сопоставимую с нектаром, то да. Эндрю сделал глоток. Его улыбка стала шире. — Идеально. Ты угадал. Натаниэль взял свой американо. Горький, обжигающий. Как и должно быть. Он смотрел, как Эндрю отпивает свой сладкий кофе, и чувствовал странное удовлетворение. Он угадал. — Ну что? — спросил Натаниэль, опускаясь в кресло напротив. — Балтимор. Твое профессиональное заключение? Эндрю отставил кофе и снова взял в руки книгу, как бы для того, чтобы иметь точку опоры. — Грязный. Сломанный. Пахнет воспоминаниями, которые никто не хочет вспоминать. — Он посмотрел на Натаниэля поверх корешка. — Мне понравилось. В нем есть... честность. Натаниэль фыркнул. — Честность? Его честность в том, что он готов перерезать тебе глотку за пять долларов. — Именно. — Эндрю кивнул, как будто это было самое разумное объяснение в мире. — Он не притворяется. Не прикидывается милым и пушистым. В отличие от Пальметто с его пальмами и нарисованными улыбками. Здесь все — правда. Как ты. Натаниэль не нашелся что ответить. Это было слишком точное попадание. Слишком глубокое. Он отхлебнул кофе, чтобы скрыть свое замешательство. Эндрю положил книгу на стол и снова взял свой кофе. Он смотрел куда-то в пространство над плечом Натаниэля, его улыбка стала задумчивой, отстраненной. — Нам нужен кот. — произнес он совершенно буднично, как если бы говорил о необходимости купить молока. Натаниэль поперхнулся. — Что? — Кот. — повторил Эндрю, переводя на него свой взгляд. В его карих глазах плясали веселые чертики. — Тот, уличный, которому я отдал кекс. Он был хорошим. Умным. А у тебя тут слишком много пустого пространства. Оно просит, чтобы его заполнили. И мышами тут пахнет. — В моем особняке не пахнет мышами. — холодно парировал Натаниэль. — Здесь пахнет чистящими средствами и антисептиком. — Все равно. Кот нужен. Он будет молчаливым. Будет смотреть на всех с одинаковым презрением. Будет напоминать тебя. Это будет твой тотемный дух. Натаниэль смотрел на него, пытаясь понять, шутит ли он. Но Эндрю смотрел на него с полной серьезностью, подкрепленной его безумной, химической улыбкой. Это было абсурдно. Нелепо. Кот. В его крепости. Среди оружия, документов и призраков прошлого. Он вздохнул. Длинно и устало. Он только что провел несколько часов, выбивая выгодные условия у матерого преступника. Он управлял империей. И теперь он сидел и обсуждал необходимость кота. — Я подумаю — сдался он, отпивая свой горький кофе. — Хорошо, — Эндрю довольно кивнул, как будто получил твердое согласие. Он потянулся к одной из коробок, открыл ее и вытащил пирожное с вишней. Отломил кусочек. — Спасибо за кекс. И за остальное. — Не за что — пробормотал Натаниэль. Следующие двадцать минут Эндрю говорил почти без остановки. Его речь, подпитанная вечерней дозой, была потоком сознания, перескакивающим с грязных кирпичей фабрики на выражение лиц прохожих, с вкуса кекса на архитектурные стили балтиморских мостов. Он не просто описывал, он анализировал, выискивая скрытые связи, строя психологические портреты города и его обитателей. Натаниэль молча слушал, попивая свой остывший американо. Было почти гипнотизирующе — наблюдать, как этот безумный, улыбающийся ум разбирает по косточкам его прошлое, накладывая на него свою собственную, искаженную химией, но невероятно острую оптику. — ...и твой водитель… — заключил Эндрю, отставляя пустой стакан, — когда я спросил его, часто ли ты в детстве смеялся, он покраснел и сказал, что не припоминает. Очень показательно. — Я смеюсь. — сухо парировал Натаниэль. — Над твоими шутками, например. — Врешь. Ты усмехаешься. Это другое. Усмешка — это оружие. Смех — это... уязвимость. Натаниэль не стал спорить. Это было слишком точно. Вместо этого он поднялся. — Ладно. Ты хотел экскурсию. Эндрю моментально вскочил на ноги, его движения были резкими, полными энергии, ищущей выход. — Показывай свои сокровища, Веснински. Они двинулись по бесконечным коридорам. Натаниэль вел его молча, указывая на комнаты односложно: «Библиотека. Зал для переговоров. Зал ожидания». Эндрю заглядывал в каждую, как будто ища спрятанные секреты. Он трогал корешки книг, проводил пальцем по пыли на раме картины, хотя пыли здесь было мало. В кабинете на втором этаже Натаниэль остановился и открыл тяжелую дверь из темного дерева. — Мой кабинет. Здесь я работаю, когда бываю здесь. Комната была огромной, с панорамным окном, выходящим в сад. Минимализм. Черный стол, несколько стульев, встроенные шкафы. Ничего лишнего. Эндрю вошел, медленно поворачиваясь на каблуках. — Уныло. Как тюремная камера для белого воротничка. — Это рабочее место, а не луна-парк. — Натаниэль подошел к одному из шкафов и открыл его. Внутри лежали не документы, а несколько старых кожаных альбомов. — Здесь. Если тебе так интересна история. Он вытащил один из них и положил на стол. Эндрю подошел ближе. Его улыбка не сползала, но в глазах появилось острое, хищное любопытство. Он листал страницы с черно-белыми и цветными фотографиями. Молодая женщина с русыми волосами и печальными глазами — Мэри Веснински. Мужчина с жестким взглядом — Натан. Мальчик с веснушками и пустым взглядом — он сам. Дом, сад, поездки. — Ты был симпатичным ребенком — заметил Эндрю, тыча пальцем в фото, где семилетний Натаниэль сжимал в руках клюшку для экси, почти такого же роста, как он сам. — Спасибо, — Натаниэль ответил без интонации. — Но, вроде, я и сейчас неплох. Эндрю перевернул страницу. Там были фото постарше. Подросток с тем же лицом, но глазами, в которых не осталось ничего детского. Он стоял рядом с Ичиро. С Лолой. На тренировках в «Гнезде». — А здесь ты уже стал тем, кем стал. — констатировал Эндрю. Он не смотрел на Натаниэля, его внимание было приковано к фотографиям. — Интересно. Он закрыл альбом через несколько минут, как будто насытившись. Ему было достаточно. Он уловил суть. Они вышли в сад. Ночной воздух был прохладным и влажным. Сад был большим, ухоженным, но в нем чувствовалась та же безжизненная стерильность, что и в доме. Идеальные кусты, ровные дорожки. Ни единого сорняка. — Как на кладбище. — сказал Эндрю, вдыхая воздух. — Красиво, но мертво. Ни одного сломанного цветка. Ни одного неправильного листа. — Порядок, — возразил Натаниэль. — Контроль. — Скука — парировал Эндрю. Они вернулись в дом, и Натаниэль, уже почти автоматически, повел его обратно к кабинету. Он остановился у двери. — Здесь много важных документов. — Он посмотрел на Эндрю прямо. — Доступ сюда только в моем присутствии. Понятно? Эндрю ухмыльнулся. — Боишься, что я найду твои детские дневники с сердечками? — Боюсь, что ты найдешь что-то, что заставит меня тебя убить, а мне этого сейчас не хочется — ответил Натаниэль с ледяной прямотой. Эндрю рассмеялся, коротко и резко. — Честно. Мне нравится. Они спустились вниз, в холл. Тишина снова окутала их, но на этот раз она была менее давящей. Более общей. Эндрю остановился у вешалки, где висело его легкое пальто. Он повернулся к Натаниэлю, и его улыбка стала натянутой, почти выжидающей. — Так что с кошкой? Мы улетаем утром, а нам ее еще ловить, если ты согласишься. Натаниэль выгнул бровь. Он смотрел на Эндрю, пытаясь понять, насколько тот серьезен. Он видел только это безумное, настойчивое любопытство в глазах. — Ты реально хочешь именно ту кошку? Уличную? Эндрю наклонил голову, как птица, рассматривающая интересное насекомое. — Она мне понравилась. У нее были умные глаза. И она не боялась меня. Таких мало. Натаниэль вздохнул. Это был тот самый звук — длинный, глубокий, полный осознания всей абсурдности ситуации. Он провел рукой по лицу, чувствуя, как усталость накрывает его с головой. Он только что провел сложнейшие переговоры, он был в своем оплоте власти, и теперь он должен был ночью ехать ловить бродячее животное. Он посмотрел на Эндрю. На его стойкую улыбку. На его глаза, которые в этот момент были на удивление ясными. Без слов Натаниэль протянул руку к столику, где лежали ключи от его автомобиля. Он взял их, брякнув холодным металлом о ладонь. — Ладно — он кивнул к выходу. — Похоже, мы едем за кошкой. Ночь в Балтиморе была не просто темной, она была густой, пропитанной влагой и запахами старого порта. Автомобиль скользил по пустынным улицам, его фары выхватывали из мрака облупленные фасады, груды мусора и одиноких прохожих, кутающихся в куртки. Натаниэль вел машину с привычной холодной концентрацией, но на этот раз его внимание было разделено. Часть его была здесь, за рулем, другая — с человеком на пассажирском сиденье. Эндрю сидел, уставившись в окно, его улыбка в свете уличных фонарей казалась призрачной, не от мира сего. — Поворот налево, — Его память работала как швейцарские часы. — За этим рестораном с синим знаком. Там были мусорные баки. Натаниэль свернул. Они остановились у узкого переулка, заваленного коробками. Воздух пах затхлой водой и гниющими отбросами. Натаниэль заглушил двигатель. Тишина, нарушаемая лишь отдаленным гулом города, показалась вдруг оглушительной. — И что теперь? — спросил он, глядя на Эндрю. — Будем сидеть и ждать, пока твой новый друг соблаговолит появиться? Эндрю уже открыл дверь и вышел. Его темный силуэт выделялся на фоне грязной стены. Он не выглядел неуместным. Он выглядел как дома. — Он придет — заявил Эндрю с абсолютной уверенностью. — Он почует еду. Он достал из кармана небольшой бумажный пакет. В нем лежало одно из пирожных, которое он прихватил из особняка. Эндрю разломил его и положил кусочек на крышку мусорного бака. — Серьезно? — Натаниэль вышел из машины, но не закрыл дверь, оставив ее открытой. Он прислонился к капоту, скрестив руки на груди. — Ты собираешься подкупить его выпечкой за семьдесят долларов за штуку? — Это работает с тобой. — парировал Эндрю, не оборачиваясь. — Почему бы не сработать с котом? Натаниэль не ответил. Он наблюдал. Это было сюрреалистично. Он, Натаниэль Веснински, наследник криминальной империи, стоял в три часа ночи в вонючем переулке и ждал, когда его психопатичный вратарь приманит бездомное животное. Прошло минут пять. Затем из-за угла мусорного бака появилось движение. Маленький, худой, полосатый кот. Он двигался осторожно, но его глаза были прикованы к пирожному. — Вот он — прошептал Эндрю, и его улыбка стала мягче, почти нежной. Он не двигался, давая коту приблизиться. Кот потянулся к еде, крадучись, готовый в любой момент отпрыгнуть. Он схватил кусочек и начал быстро есть, не сводя с них глаз. — Он голоден — констатировал Натаниэль. Его голос прозвучал громче, чем он планировал. Кот вздрогнул и отскочил на несколько шагов, но не убежал. Он смотрел на них, оценивая. — Тихо — сказал Эндрю, и это прозвучало не как просьба, а как констатация факта. Он медленно опустился на корточки, став ниже. — Иди ко мне. Я не причиню тебе вреда. Кот смотрел на него. Натаниэль смотрел на кота. Он видел в его глазах ту же настороженность, то же дикое недоверие, которое он видел в глазах многих людей, с которыми имел дело. Это был взгляд выжившего. — Он тебя боится. — сказал Натаниэль. — Все меня боятся.  — ответил Эндрю, не отводя взгляда от кота. — Но он любопытен. Это сильнее страха. Он протянул руку, медленно, ладонью вверх. На ладони лежал еще один кусочек пирожного. Кот замер, затем сделал шаг вперед. Еще один. Он потянулся к руке, обнюхал пальцы, а затем быстро схватил угощение. Эндрю не шевелился. Он позволил коту есть с его ладони. — Видишь? — он бросил взгляд на Натаниэля, и в его глазах светилось странное торжество. — Доверие. — Это не доверие — возразил Натаниэль. — Это голод. — А какая разница? — Эндрю медленно поднял другую руку и коснулся спины кота. Кот напрягся, но не убежал. Его пальцы погрузились в грязную шерсть. — И то, и другое — базовые инстинкты. Самые честные. Натаниэль наблюдал, как Эндрю гладит кота. Его движения были удивительно нежными для человека, который обычно носил на руках лезвия. Это было противоречие, которое, казалось, определяло всю сущность Эндрю Миньярда. Жестокость и странная, искривленная нежность. Через несколько минут кот уже терся о ноги Эндрю, мурлыча тихо, как маленький моторчик. Эндрю поднял его. Кот не сопротивлялся. Он просто устроился на его руках, как будто всегда там и был. — Готов. — объявил Эндрю, поворачиваясь к Натаниэлю. Он держал кота, как трофей. Грязь с животного пачкала его куртку, но он, казалось, не замечал этого. Натаниэль смотрел на них. На улыбающегося психопата и грязного бездомного кота. Это была картина, достойная сумасшедшего дома. — Он воняет — заметил он, открывая дверь пассажира. — Ты тоже иногда воняешь — парировал Эндрю, усаживаясь в кресло и укладывая кота себе на колени. — Особенно после тренировок. Но я же тебя не бросаю. Натаниэль сел за руль, захлопнул дверь и завел двигатель. Он посмотрел на Эндрю, который уже устроился с котом, как будто так и должно было быть. — Как мы его назовем? — спросил Эндрю, глядя на Натаниэля с вызовом. — Я не собираюсь называть его. — Тогда я назову его Балтимор. В твою честь. Натаниэль фыркнул и тронулся с места. — Ужасное имя. — Но честное — Эндрю погладил кота за ухом. — Как и он. Как и ты. Они ехали обратно в особняк. В салоне пахло теперь не только кожей и деньгами, но и улицей, свободой и чем-то диким. Натаниэль смотрел на дорогу, но краем глаза видел, как Эндрю сидит с котом на коленях, его улыбка наконец-то казалась по-настоящему довольной. И Натаниэль понимал, что эта безумная ночная вылазка, этот абсурдный побег за бродячим животным, было одним из самых разумных его поступков за последнее время. Потому что в мире, полном расчетов, предательства и смерти, иногда нужно просто позволить себе быть глупым. Ради улыбки человека, который улыбался всегда, но почти никогда — по-настоящему. Он не сказал этого вслух. Он просто вел машину, слушая тихое мурлыканье с пассажирского сиденья и чувствуя, как какая-то ледяная глыба внутри него потихоньку тает. Вернувшись в особняк тишина мертвой крепости была нарушена тихим, но настойчивым мурлыканьем. Эндрю прошел в гостиную и опустил кота на дорогой персидский ковер. Грязные лапки сразу же оставили на нем темные следы. Натаниэль остановился на пороге составляя список проблем и решений. Кот. Бездомный. Уличный. Вероятность заболеваний — высокая. Необходима вакцинация, осмотр. Грязь. Паразиты. Требуются: переноска, лоток, наполнитель, корм, миски, когтеточка, ветеринар. Сейчас три часа ночи. Он видел, как Эндрю смотрит на это грязное существо с тем же безумным обожанием, с каким смотрел на пирожное час назад. — Его нужно отвезти к ветеринару. — констатировал Натаниэль, его голос прозвучал как удар топора по льду. — Сейчас. У него могут быть блохи, глисты, лишай. Он не может находиться в доме в таком состоянии. Эндрю, не отрывая взгляда от кота, который уже обнюхивал ножку дивана, мотнул головой. — Сначала помыть. Пахнет помойкой. Я это сделаю. — Ты? — Натаниэль скептически выгнул бровь. — Он поцарапает тебя до костей и сбежит. — Тогда ты будешь помогать — Эндрю поднял на него взгляд, и его улыбка стала острой, как лезвие ножа. — Ловить его, если попытается сбежать. Держать. Он маленький. С двумя нами не справится. Мысль о том, чтобы участвовать в поимке мокрого, отчаянно дерущегося животного в три часа ночи, казалась Натаниэлю новым кругом ада. Но он видел решимость в глазах Эндрю. Спорить было бесполезно. Безумие было сильнее логики. — Ладно. — он сдался, чувствуя, как очередная часть его контролируемой реальности рушится. — Ванная на первом этаже. Я найду полотенца. Пока Эндрю уносил кота в направлении ванной, Натаниэль достал телефон. Его пальцы быстро задвигались по экрану. Он не звонил. Он писал своему помощнику, тому самому, который должен был в это время не спать. Его сообщение было сухим, точным и не терпящим возражений. > Натаниэль: Слушай. К утру, к нашему вылету, нужно следующее: — Переноска для кошки. Прочная, для самолетов. — Лоток, наполнитель. — Корм. Влажный и сухой. Премиум-класса. Для чувствительного пищеварения. — Миски две. Керамические. — Когтеточка. Большая. — Набор средств для ухода: шампунь для кошек, щетка, когтерез. — Переноска должна быть в частном терминале к 8 утра. Все остальное — в машину, которая встретит нас в Пальметто. Деньги не важны. Найди, купи, укради. Не подведи. Он не ждал ответа. Он знал, что его приказы выполняются. Всегда. Из ванной донесся звук льющейся воды и возмущенного кошачьего вопля. Натаниэль вздохнул, снова провел рукой по лицу и направился туда. Дверь в ванную была приоткрыта. Внутри царил хаос. Эндрю, в мокрой насквозь футболке, пытался удержать в раковине извивающееся, шипящее полосатое существо. Вода летела во все стороны. Кот был сильнее, чем казался. — Веснински! — крикнул Эндрю, не отрываясь от борьбы. Его улыбка была счастливой и дикой. — Он не любит воду! Держи его! Натаниэль подошел. Он видел отчаяние в глазах животного, острые когти, расцарапывающие руку Эндрю. Он медленно, почти нерешительно, протянул руки. — Дай сюда. Он взял кота. Тот вырывался, бился, но Натаниэль держал его с той же холодной, безжалостной эффективностью, с какой вел переговоры. Его пальцы сомкнулись, ограничивая движения, но не причиняя боли. Он просто был сильнее. И кот, почувствовав это, на секунду замер, лишь тихо шипя. — Видишь? — Эндрю с торжеством намылил шерсть. — Работает. Ты прирожденный укротитель, Веснински. — Я просто знаю, как держать то, что может укусить. — пробормотал Натаниэль, глядя, как грязная вода смывает с шерсти уличную грязь, обнажая более светлый, полосатый окрас. Они стояли так несколько минут — Эндрю мыл, Натаниэль держал. Вода, пена, тихое шипение и безумная улыбка Эндрю. Это была самая странная, самая иррациональная сцена в жизни Натаниэля. И почему-то, наблюдая, как грязь с его прошлого смывается в раковину его настоящего, он чувствовал не раздражение, а странное, тихое умиротворение. Они закончили в ванной, оставив за собой мокрый хаос и гору пропитанных водой полотенец. Кот, теперь чистый, пушистый и пахнущий дорогим шампунем, сидел на полу в гостиной и с ожесточенным видом вылизывал свою шерсть, будто пытаясь стереть память о недавнем унижении. Он все еще бросал на них недоверчивые взгляды, но уже не шипел. Эндрю, тоже промокший и с свежими царапинами на руках, смотрел на него с непоколебимым удовлетворением. — Готово — объявил он, подхватывая кота, завернутого в сухое банное полотенце. Кот на этот раз почти не сопротивлялся, лишь издал короткий, обиженный звук. — Теперь спать. Он направился к лестнице, даже не спрашивая. Натаниэль, смирившись с неизбежным, молча последовал за ним. Это уже вошло в ритуал. Его комната в балтиморском особняке была такой же безликой, как и все остальное — большая кровать, ни одной лишней вещи. Но сейчас она казалась менее пустой. Эндрю устроился на кровати, прислонившись к изголовью, и усадил кота себе на колени. Тот, свернувшись клубком в полотенце, наконец перестал вылизываться и, кажется, начал дремать. Натаниэль сел рядом, включил телевизор, нашел какой-то старый сериал — просто как фон, как оправдание для этого молчаливого совместного существования. Они не говорили. Тишина была приятной, привычной. Натаниэль смотрел на экран, но не видел его. Он чувствовал тепло от тела Эндрю рядом, слышал его ровное дыхание и новый звук — тихое, глубокое мурлыканье, исходящее из свертка на его коленях. Это был низкий, вибрирующий гул, который странным образом успокаивал нервы, натянутые за день переговоров и ночной ловли кошек. Он не помнил, когда уснул. Он просто отключился, погрузившись в этот белый шум из диалогов сериала и кошачьего урчания. Он проснулся позже, в полной темноте. Телевизор был выключен. Он лежал на боку, и что-то теплое и мягкое давило ему на бок. Он медленно, чтобы не потревожить, повернул голову. Эндрю спал на спине, его лицо в лунном свете, пробивавшемся сквозь щель в шторах, было безмятежным и пустым, улыбка наконец-то сползла, оставив после себя лишь усталые черты. А между ними, в самом центре кровати, лежал кот. Он растянулся во всю длину, упираясь лапами в бок Натаниэля, а спиной — в руку Эндрю. Его бока ритмично вздымались, и тот же умиротворяющий мурк разливался по комнате. Это не было чем-то новым. Делить кровать с Эндрю вошло в привычку. Но с этим третьим, живым, дышащим существом между ними... все ощущалось иначе. Стена, которую Натаниэль всегда держал вокруг себя, даже во сне, казалась тоньше. Это тепло, этот звук — они заполняли пространство, которое обычно было заполнено лишь холодным расчетом и одиночеством. Он лежал и слушал. Два дыхания. И мурлыканье. Перед тем как окончательно провалиться обратно в сон, он услышал тихий, сонный голос Эндрю. Тот даже не пошевелился, его слова были всего лишь выдохом в темноту. — Считай ее нашим ребенком. Натаниэль не ответил. Он не шевельнулся. Он просто закрыл глаза, чувствуя, как вибрация от мурлыкающего «ребенка» проходит сквозь матрас и отзывается где-то глубоко в его груди, растапливая последние остатки льда, который он так тщательно хранил. Утро в балтиморском особняке началось с тихого, но настойчивого мурлыканья. Кот разбудил Натаниэля, тыкаясь влажным носом в его подбородок. Он открыл глаза и обнаружил, что Балтимор устроился на его груди, уткнувшись мордой ему в шею, а Эндрю благополучно спал.  Это было… непривычно. Но не неприятно. Они собрались молча, с той эффективностью, которая была их общей чертой, даже когда один из них был под химическим влиянием. Кошка, получив завтрак из кусочков дорогой ветчины из холодильника, следовала за ними по пятам, как будто всегда здесь жила. У выхода их уже ждал водитель. В его руках была прочная, серая переноска с вентиляционными отверстиями. Мужчина молча кивнул, глядя на животное в руках у Эндрю с каменным лицом, но в его глазах читалось легкое недоумение. — Все остальное уже в Пальметто, сэр. — доложил он Натаниэлю. — В машине, которая встретит вас у терминала. — Хорошо, — Натаниэль бросил взгляд на переноску. — Открывай. Эндрю, не дожидаясь, усадил кошку внутрь. Та сначала уперлась, издав возмущенный «мрр?», но Эндрю погладил ее по носу, и она нехотя зашла, устроившись на мягкой подстилке. Полет обратно был тихим. Эндрю сидел, уставившись на переноску у своих ног, из которой доносилось ровное, успокаивающее урчание. Натаниэль просматривал отчеты, но его внимание то и дело возвращалось к этому звуку. Это был якорь. Странный, мохнатый, но якорь. В Пальметто их уже ждала машина, забитая коробками и пакетами. Но Натаниэль отдал приказ водителю ехать не домой, а в ближайшую работающую ветеринарную клинику. — Прагматик — усмехнулся Эндрю, когда они выходили у современного здания. — Реалист. — поправил его Натаниэль, принимая из рук водителя переноску. — Я не собираюсь заносить в дом неизвестную болезнь. Осмотр прошел быстро. Ветеринар, молодая женщина в белом халате, оказалась профессиональной и не пугливой. Она взвесила кошку, посветила ей в глаза и уши, взяла анализы. — Девочка — объявила она, гладя кошку по голове. — Года два. Состояние… на удивление неплохое для бездомной. Легкое недоедание, но это исправимо. Глистов нет, блох нет, лишая нет. Здорова. Поздравляю. Эндрю улыбнулся своей самой широкой, самой безумной улыбкой. — Слышишь, Веснински? Мы — хорошие родители. Мы нашли здорового ребенка. Натаниэль проигнорировал его, заплатил наличными щедрую сумму и взял у врача визитку. — Спасибо.  Наконец, они направились домой. К их особняку в Пальметто, который теперь был больше похож на общежитие. Когда машина остановилась у ворот, Натаниэль на секунду задержался внутри, глядя на фасад. Он слышал оттуда приглушенные голоса, музыку, смех. И ему предстояло впустить туда еще один элемент хаоса. Эндрю уже вылез, неся переноску. Он не ждал. Он шел вперед, как всегда. Натаниэль вышел следом. Они вошли в дом, и первое, что они услышали, кроме голосов, был возглас Эллисон: — О боже, что это? Вы привезли собаку? Эндрю поставил переноску на пол в прихожей и открыл дверцу. — Хуже — сказал он с торжествующей улыбкой. — Кошку. Ее зовут Балтимор. Из переноски вышла, потягиваясь, полосатая кошка. Она осмотрела новый мир расширенными зрачками, обнюхала воздух, полный чужих запахов, а затем, не спеша, направилась в гостиную, как будто всегда была здесь хозяйкой. На пороге стояли все. Они смотрели на кошку, потом на Эндрю с его сияющей улыбкой, потом на Натаниэля, который стоял сзади с абсолютно невозмутимым лицом, на котором читалась лишь легкая усталость. Жан первым нарушил молчание. — Ты, — он ткнул пальцем в Натаниэля, — везешь его в Балтимор по делам, а возвращаешься с кошкой. У тебя с головой все в порядке? — Он согласился — парировал Эндрю, пока кошка обнюхивала его кроссовки. — Он даже помогал ее мыть. Он прирожденный отец. Натаниэль вздохнул, снял пальто и повесил его на вешалку. — У нее есть лоток, корм и когтеточка. Не трогайте ее, если не хотите быть поцарапанными. И кто назовет ее «милой» — лишится языка. Но его слова уже тонули в общем гуле. Эллисон уже достала телефон, чтобы сфотографировать «Балтимор», Дэн осторожно протянула руку, чтобы погладить, а Мэтт смотрел на Натаниэля с новым, почти уважительным недоумением. Хаос принял нового члена семьи. И Натаниэль, стоя в центре этого шторма, понимал, что его крепость пала окончательно. Но почему-то это не вызывало в нем прежнего раздражения. Лишь странное, глубокое чувство, которое он пока не был готов назвать своим именем.                                                                   *** Вечерняя тренировка началась с тяжелого, но необходимого возвращения к рутине. Воздух в спортзале пах старым паркетом, потом и напряжением. Сет Гордон незримо витал где-то между ними, пустое место в строю, которое каждый чувствовал, но на которое никто не смотрел прямо. Перед началом Ваймак собрал их в круг. Он вертел в руках смятый листок, потом с отвращением швырнул его в сторону скамейки. — Эбби написала мне речь. Про «силу в единстве» и «преодоление боли», — он хрипло кашлянул, проводя рукой по лицу. — Херня. Вы все знаете — дерьмо случается. Иногда оно глубокое и вонючее. На этот раз мы потеряли игрока. И сокомандника. И ничего я вам про это умного не скажу. Просто не разбегайтесь по углам. Держитесь за своих. И давайте уже работать. Вы — Лисы. А Лисы грызутся, даже когда им откусили хвост. Он не стал больше ничего говорить. Просто дал свисток. И этого оказалось достаточно. Была какая-то очищающая прямота в его словах. Не было притворства. Только факт и призыв к действию. Тренировка началась. Натаниэль, Рико и Кевин отрабатывали передачи на высокой скорости. Клюшки хлопали по паркету, мяч свистел в воздухе. Было ясно, что Кевин, несмотря на восстановившуюся руку, все еще боится. Его передачи были чуть менее резкими, броски — чуть более расчетливыми. Но он гнал себя, злость и фанатизм горели в его зеленых глазах. — Давай, Дэй, не залипай! — крикнул Натаниэль, принимая мяч и мгновенно отдавая его Рико коротким, хлестким пасом. — Думай, как будто ты уже в игре! — Заткнись, Веснински! — рявкнул Кевин в ответ, но его следующая передача была уже быстрее, увереннее. Рико работал молча, с сосредоточенным упрямством. Каждый его бросок по воротам, которые защищал чередующийся с Рене Эндрю, был выверенным и яростным. Он не говорил ни слова, но по тому, как он вгрызался в игру, было видно — он вымещал на поле всю накопившуюся боль и злость. А на другой половине зала царил свой, отдельный мирок. Эндрю, чья вечерняя доза была в самом разгаре, стоял на воротах и периодически издавал приглушенный, хихикающий смешок, глядя на Аарона, который отрабатывал обводку с Ники. — Что?! — в конце концов не выдержал Аарон, остановившись и упираясь руками в бока. Его лицо было красным от напряжения. — Что там такого смешного? Эндрю широко улыбнулся, его глаза блестели. — Ты бегаешь как пингвин, у которого отняли рыбу. Очень старательный пингвин. Жалко, что бесполезный. — Лучше быть пингвином, чем улыбающимся гоблином на химикатах! — парировал Аарон, но в его голосе не было настоящей злобы. Скорее усталое раздражение. — Хоть бы помолчал, пока я не сломал клюшку о твой пустоголовый череп. — О, угрозы — Эндрю хихикнул еще громче. — Это так мило с твоей стороны. Продолжай, пингвин. Может, у тебя когда-нибудь получится. Аарон лишь покачал головой и с новым вздохом возобновил упражнение. Это был их привычный, шипящий на фоне общих усилий дуэт. Натаниэль, делая передышку и опираясь на клюшку, наблюдал за этой сценой. И за Кевином, зацикленным на игре. И за Рико, молчаливо сражающимся с демонами. И за Дэн и Мэттом, которые работали в полной синхронности, словно дышали одним воздухом. Это был хаос. Но это был их хаос. И в нем была своя, исковерканная гармония. Звонок телефона на тренерском столике был как нож, разрезающий напряженный воздух тренировки. Первый раз Ваймак проигнорировал его, сгорбившись над своей схемой. Второй раз он хмуро взглянул на трубку. Третий, четвертый, пятый... Настойчивые, неумолимые гудки вывели из себя даже его. С громким ругательством он швырнул планшет на стол, подошел и с силой вырвал трубку из аппарата. — Что вам, черт возьми, нужно?! — проревел он, его голос раскатился по залу, заставив пару Лисов вздрогнуть. Он слушал несколько секунд, его брови поползли все выше на лоб, а лицо становилось все более багровым. Затем он медленно, очень медленно развернулся. Его взгляд, тяжелый и полный немого вопроса, уперся в Эндрю, который как раз лениво отбил мяч, посланный Рико. — Эндрю, — голос Ваймака понизился, став опасным и хриплым. — Мать твою, Миньярд! В какое дерьмо ты успел вляпаться?! Почему мне звонят из полиции? Тишина в зале стала абсолютной. Даже Кевин перестал дриблинговать. Все смотрели на Эндрю. Тот опустил клюшку и повернулся, его улыбка стала шире, сияющей и невинной. — Я? — он театрально приложил руку к груди. — Ни в какое. Это, должно быть, Аарон. — Он беззастенчиво ткнул пальцем в сторону близнеца. Аарон, стоявший в метре от него, закатил глаза так, что казалось, они останутся в потолке. — О, да, конечно. — его голос был плоским, полным сарказма. — Это я. Я сегодня с утра грабил банки. По очереди. — Черт возьми — Ваймак с силой потер переносицу, словно пытаясь втереть в себя терпение. — Эндрю, иди сюда и поговори с ними! Натаниэль наблюдал, опершись на клюшку. Его ум лихорадочно работал, прокручивая последние дни. Эндрю был почти всегда в его поле зрения. Никаких инцидентов, никаких следов хаоса, кроме законного — вроде привезенной кошки. Это не сходилось. Эндрю, не спеша, переваливаясь с ноги на ногу, подошел к тренерскому столику. Его улыбка не дрогнула. Он взял трубку из руки Ваймака с видом полнейшей непринужденности. — Алло? — его голос прозвучал сладко и игриво. Пауза. Затем его лицо осветилось фальшивой радостью. — О, свинья! А я не скучал! Натаниэль видел, как вздрагивает трубка в его руке от голоса на том конце провода. — Что? — Эндрю надул губы. — Нет. Пока. Он положил трубку. Она пролежала в покое ровно три секунды, прежде чем снова зазвонила, теперь уже с истеричной настойчивостью. Эндрю вздохнул с преувеличенным страданием и снова поднес ее к уху. — О, Хиггинс. — сказал он, растягивая слова. — Ты в курсе, что значит «нет»? Пока. Он снова положил трубку. На этот раз звонок раздался почти мгновенно, пронзительный и требовательный. Эндрю посмотрел на Ваймака, потом на команду, застывшую в ожидании. Он поднял палец, словно говоря «моментик», и в третий раз взял трубку. Его голос стал тише, но каждое слово било точно в цель, как отточенное лезвие. — Следующий звонок, — произнес он без единой ноты угрозы, с той же хихикающей легкостью, — станет последним в твоей жизни. Я не буду с тобой говорить. Он положил трубку. Звонок повторился. Ровный, наглый, бросающий вызов. Эндрю повернулся к Ваймаку. Его улыбка стала извиняющейся. — Простите, тренер. И прежде чем кто-либо успел среагировать, он с размаху швырнул телефон об стену. Пластик и микросхемы разлетелись с сухим, удовлетворяющим хрустом. На стене осталась темная вмятина. В зале повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь легким хихиканьем Эндрю. Ваймак закрыл глаза. Он медленно, очень медленно провел ладонью по лицу, смахнувая невидимую пыль усталости. — Мне показалось, — произнес он на выдохе, — ты сейчас угрожал офицеру полиции? Эндрю улыбнулся во весь рот, его глаза блестели чистейшим безумием. — Вам не показалось. Эндрю отсалютовал Ваймаку двумя пальцами у виска с той же безумной, сияющей улыбкой, развернулся на каблуке и направился к выходу. Его шаги были быстрыми, отрывистыми, будто пружина, которую слишком долго сжимали. — Эй, подожди! — шагнул вперед Мэтт, его лицо выражало скорее озабоченность, чем злость. — Ты не можешь просто... Он не успел закончить. Натаниэль, молчавший до этого, переместился, вставая между Мэттом и уходящим Эндрю. Его движение было плавным, но не оставляющим пространства для дискуссии. — Не трогай его — голос Натаниэля прозвучал тихо, но с той стальной нотой, которую команда уже научилась узнавать. Он не смотрел на Мэтта, его взгляд был прикован к спине Эндрю, исчезающей в дверном проеме. — Но он только что угрожал копу и сломал... — начал Кевин, его голос дрожал от смеси паники и раздражения. — Я знаю, что он сделал — Натаниэль перевел на него холодный взгляд. — Сейчас ему нужно пространство. Не мешайте ему. В зале повисло напряженное молчание. Ваймак смотрел на Натаниэля, потом на дверь, потом снова на Натаниэля. Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе была вся усталость мира. — Черт с ним. — прохрипел он, поднимая свисток. — Все остальные — круговая! Бегите, пока не упали! Веснински... разберись со своим... — он махнул рукой, не в силах подобрать слово. Тренировка продолжилась, но энергия в зале сменилась. Она была тяжелой, вымученной. Лисы бежали, оттачивали передачи, но их взгляды то и дело скользили к Натаниэлю, застывшему у выхода. А Натаниэль стоял и чувствовал, как внутри него разворачивается тихая, но яростная битва. Его прагматизм, холодный и расчетливый, твердил одно: Оставь его. Он дикий зверь, ему нужно отойти. Ты только усугубишь ситуацию. Вернись к тренировке. Контролируй то, что можешь контролировать. Но был и другой голос. Тихий, новый, непривычный. Голос, который помнил, как Эндрю врывался в его кабинет и кормил его, потому что он не ел. Как он сидел в кресле, пока Натаниэль укладывал пьяную Эллисон. Как он молча стоял на балконе, деля с ним тишину и сигаретный дым. Эндрю всегда появлялся рядом, когда Натаниэль был на грани. Не всегда с нежностью, часто с сарказмом или угрозой, но он был. Он был якорем в самый неожиданный момент. Что нужно Эндрю? Пространство? Или чтобы кто-то нарушил это пространство, пройдя сквозь его колючие заграждения, как он сам так часто делал? Он ненавидел эту неопределенность. Ненавидел гадать. В бизнесе, в игре, в жизни он всегда предпочитал прямые вопросы и прямые ответы. Рисковать, основываясь на догадках, было глупо. Но с Эндрю ничего не работало по правилам. Он видел, как напряжены спины его товарищей по команде, слышал их тяжелое дыхание. Они держались, потому что он сказал им держаться. Потому что он стал для них точкой опоры, как ни странно это было. И в этот момент он понял. Он не мог контролировать Эндрю. Не мог контролировать последствия его поступков. Но он мог контролировать свой собственный выбор. Прямо сейчас. Он повернулся к Ваймаку. — Я, возможно, не вернусь — бросил он короткую фразу, не ожидая ответа. Не оглядываясь на команду, он вышел из зала в прохладный вечерний воздух. Дверь закрылась за ним, отсекая звуки тренировки. Он остановился, давая глазам привыкнуть к сумеркам. Куда он пошел? Скорее всего, не домой. Не в сторону кампуса. Натаниэль повернул направо и рысью, без особых усилий, побежал в сторону пустыря за спортивным комплексом. Туда, где обычно курили те, кто не хотел попадаться на глаза. Туда, где можно было остаться наедине с самим собой. Его мысли наконец утихли. Решение было принято. Он не знал, нужно ли Эндрю, чтобы он пришел. Но он знал, что ему нужно быть там. Чтобы спросить. Чтобы предложить. Чтобы просто... быть. И если Эндрю скажет ему уйти, он уйдет. Но он даст ему этот выбор. Потому что это то, что он мог бы сделать для него. Потому что это было честно. Его кроссовки мягко отталкивались от асфальта. Он не знал, что найдет в конце этого пути. Но впервые за долгое время неизвестность не пугала его. Она чувствовалась... правильной. Пустырь за спортивным комплексом был именно таким, каким Натаниэль и ожидал его увидеть — унылым, засыпанным окурками и пустыми банками, освещенным тусклым желтым светом одинокого фонаря. И именно там, на ржавой железной скамейке, сидел Эндрю. Он сидел, сгорбившись, его локти упирались в колени, а пальцы были сжаты в волосах. Химическая улыбка окончательно сползла, оставив после себя лишь пустое, усталое лицо. Он был похож на выброшенную на берег ракушку — твердую снаружи и пустую внутри. Натаниэль подошел и сел рядом, не говоря ни слова. Он не смотрел на Эндрю, а уставился на противоположную стену, давая ему пространство, которого, как он утверждал, тот хотел. Воздух между ними был густым и тяжелым, наполненным невысказанными словами и отголосками разбитого телефона. Прошла минута. Две. Потом Эндрю медленно, почти обреченно, выпрямился. Он не взглянул на Натаниэля. Просто откинул голову назад, уставившись в грязное ночное небо, а потом, одним плавным, лишенным всякой театральности движением, опустил ее на плечо Натаниэля. Вес был незначительным, но ощущение — оглушительным. Натаниэль замер. И именно в этот момент он осознал, что задерживал дыхание. С того самого мгновения, как Эндрю разбил телефон. Долгий, напряженный выдох, которого он сам не замечал, наконец вырвался из его груди. Тихий, почти неслышный. Признание капитуляции перед этой странной, необъяснимой связью. Он не шевелился. Не отодвинулся. Просто позволил Эндрю лежать там, чувствуя тепло его головы сквозь тонкую ткань спортивной майки, легкое движение волос при каждом его дыхании. Спустя какое-то время Эндрю одной рукой достал из кармана пачку сигарет, не меняя положения. Он встряхнул ее, зажал одну в зубах, затем вторую — и протянул Натаниэлю. Все так же молча. Натаниэль взял ее. Эндрю щелкнул зажигалкой, сначала прикурил Натаниэлю, затем себе. Они курили в тишине. Дым клубился в холодном воздухе, смешиваясь с паром от их дыхания. Никаких слов. Никаких объяснений. Никаких оправданий. Просто два острова в океане ночи, соединенные хрупким мостом из прикосновения и общего молчания. Время потеряло смысл. Они могли просидеть так пять минут или час. Для Натаниэля это был самый долгий и самый короткий миг в его жизни одновременно — момент полного прекращения внутреннего диалога, шума, анализа. Просто... существование. Сигареты догорели. Эндрю потушил свой окурок о подошву кроссовка и поднял голову. Его лицо снова было маской, но менее натянутой. Более человечной. — Мне нужно покататься — произнес он, и его голос был хриплым от дыма и тишины. — Одному. Натаниэль кивнул. Всего один раз. Он понимал. Понимал так же ясно, как если бы это была его собственная потребность. Иногда нужно было просто мчаться в никуда, позволяя скорости и реву двигателя заглушить все внутри. Они поднялись со скамейки одновременно. Натаниэль повернулся и, не оглядываясь, пошел обратно к светящемуся кубу спорткомплекса, к своим Лисам, к своей второй жизни. Эндрю пошел в другую сторону — к раздевалке, к ключам от своего черного Лексуса, к свободе дороги. Никаких прощаний. Никаких пожеланий быть осторожным. Они оба знали, что осторожность не имела к ним никакого отношения. Было только доверие. Доверие к тому, что утром они увидят друг друга снова. И этого было достаточно. Тренировка закончилась с той же гнетущей неопределенностью, с какой и проходила. Ваймак, не говоря ни слова, махнул рукой, давая отмашку на выход. Команда стала расходиться, разбиваясь на привычные группы. Кевин, с мобильником, прижатым к уху, уже бубнил что-то о правильной растяжке, а Эллисон, с высохшими слезами, но с огоньком решимости в глазах, тянула его за рукав к выходу. — Мы едем в центр — бросила она в пространство, не глядя ни на кого. — Пилатес. Потом шоппинг. Он мне нужен. Натаниэль видел, как Кевин пытается возразить, но его протест утонул в решительном шепоте Рейнольдс. В итоге он лишь беспомощно вздохнул и позволил себя увести, бормоча что-то о «несвоевременности и нарушении режима». Жан и Рико молча двинулись к машине Дэн и Мэтта, их позы говорили о желании поскорее оказаться в замкнутом пространстве, где не нужно никому ничего объяснять. Аарон и Ники остались стоять посреди парковки, оглядываясь по сторонам. — Эндрю укатил — констатировал Аарон, засовывая руки в карманы худи. — А мы, выходит, пешком? Ники вздохнул с преувеличенной драмой. — Опять мы с тобой, как сироты губернские. Мог бы и подождать, этот самовлюбленный карлик. Натаниэль, проходя мимо них к своему Астон Мартину, замедлил шаг. Он не предлагал. Он констатировал. — Садитесь. Я еду домой. Аарон и Ники переглянулись. Для Натаниэля это было проявлением высшей степени заботы — не оставить их без транспорта. Они молча последовали за ним и уселись на заднем сиденье. Дорога до особняка прошла в тишине. Ники пару раз попытался завести разговор о тренировке, но его слова повисали в воздухе, натыкаясь на молчаливую стену. Аарон смотрел в окно, а Натаниэль был погружен в свои мысли, прокручивая в голове сцену с телефоном и последующее молчание на скамейке. Войдя в дом, они первым делом услышали тихое мурлыканье. Балтимор восседала на самом верху спинки дивана в гостиной, с видом полнейшего превосходства обозревая свои владения. Она уже успела облюбовать это место. — О, смотри-ка, наша новая хозяйка — Ники тут же оживился, подходя ближе. — Но посмотри на нее, шерсть летит. Ее нужно вычесать. Аарон, скинув куртку, кивнул с неожиданной серьезностью. — Да. Иначе по всему дому будет. Особенно на твоих черных костюмах, Веснински. Натаниэль остановился посреди зала и уставился на кошку. Он медленно моргнул. Да. Эта кошка. Его ответственность. Совместная с Эндрю. Фраза «вычесать кошку» прозвучала для него так же абсурдно, как «провести инвентаризацию облаков». Он знал, как управлять многомиллионными сделками, как вести переговоры под дулом пистолета, как выстроить защиту против лучших нападающих дивизиона. Но он не имел ни малейшего понятия, что значит «вычесать кошку». Как подступиться? Как подготовить ее? С какой стороны она вообще чешется? Он стоял и тупо смотрел, чувствуя себя идиотом. — И знаешь — Ники, тем временем, обошел диван кругом, оценивая обстановку. — В этом огромном доме ей явно не хватает личного пространства. Одна лежанка? Одна когтеточка? Это для начинающих. Ей нужно больше укрытий. Кошкам это важно. Они любят чувствовать себя в безопасности, иметь свои углы. Натаниэль медленно перевел взгляд с кошки на Ники. Больше лежанок. Больше когтеточек. Укрытия. Это звучало как логистическая задача по обеспечению безопасности объекта. Только объект был пушистым и мурлыкающим. Он тупо кивнул. — Хорошо. — Отлично! — Ники всплеснул руками, его лицо озарилось улыбкой. — Тогда давайте так: переодеваемся в что-то менее вонючее и едем в зоомагазин. Вы же купили только самое необходимое. А ей нужны развлечения! Игрушки, тоннели, может, даже домик-дерево! И да, еще одна-две лежанки точно не помешают. Я видел одну классную в виде клубнички. Мысль о поездке в зоомагарин после всего, что случилось сегодня, казалась Натаниэлю кульминацией абсурда. Но он смотрел на кошку, на ее спокойные, умные глаза, и вспоминал ее тепло между ним и Эндрю прошлой ночью. Это было иррационально. Глупо. Но это было его. — Ладно, — он сдался, чувствуя, как очередная часть его прежней жизни откалывается и уплывает. — Десять минут на переодевание. Потом едем. Он повернулся и пошел к лестнице, оставляя Ники и Аарона разрабатывать стратегию покупок для кошки. Его мир сузился до размеров мурлыкающего комка шерсти и необходимости срочно приобрести лежанку в виде клубнички. И, к его собственному удивлению, это не вызывало у него ничего, кроме усталой покорности судьбе. Решение о поездке в зоомагазин, как и все в этом доме, быстро перестало быть частным делом. Пока Натаниэль переодевался в просторный черный худи и спортивные штаны, к Ники и Аарону в прихожей присоединились Жан и Рене. Уловив обрывки разговора о «когтеточках» и «лежанках-клубничках», они молча и единогласно решили, что это мероприятие требует их присутствия. — Мы с вами — заявил Жан, скрестив руки на груди. Его тон не предлагал вариантов. Рене молча кивнула, ее глаза с любопытством следили за кошкой, которая теперь вылизывалась на лестнице. Натаниэль, спускаясь вниз и оценивая состав «экспедиции», без комментариев развернулся и направился в гараж. Астон Мартин для такой компании был мал. Он выбрал большой, матово-черный внедорожник не привлекающий лишнего внимания, но просторный внутри. Они уселись: Ники на переднее пассажирское кресло, остальные — на широкий задний ряд. Поездка до крупного зоомагазина на окраине города прошла в обсуждении кошачьих предпочтений, в котором Натаниэль участия не принимал. Он вел машину, чувствуя себя так, будто везет штурмовую группу на задание. Только задание было сформулировано как «приобретение товаров для повышения комфорта домашнего питомца». Войдя в магазин, их обдало волной теплого воздуха, пахнущего сеном, кормом и пластиком. Ники, как гид, возглавил группу. — Так, команда, слушаем меня! Разделяемся. Жан, Рене — вы за игрушками и тоннелями. Аарон, со мной — отдел лежаков и домиков. Веснински, — он обернулся к Натаниэлю, — ты отвечаешь за когтеточки. Выбирай что-то солидное, устойчивое. Натаниэль стоял посреди зала, заваленного яркими товарами, и чувствовал себя абсолютно дезориентированным. Перед ним высился целый лес когтеточек — вертикальные, горизонтальные, в виде домиков, с мячиками, с перьями. Одни были обиты грубым сизалем, другие — мягким ковролином. Цены варьировались от смешных до заоблачных. Он взял с полки первую попавшуюся — высокую, столбообразную, обтянутую бежевым сизалем. Он оценил ее взглядом, как оценивал бы новый вид оружия: прочность материала, устойчивость основания. — Нет, нет, нет! — Ники, появившись как из-под земли, выхватил когтеточку из его рук и водрузил на полку. — Это уныло и скучно! Ей нужна вот эта! — Он указал на сложную конструкцию в несколько ярусов, с платформами, гамаком и прикрепленной на веревочке плюшевой рыбкой. — Это же целый развлекательный комплекс! Натаниэль смотрел на эту разноцветную башню с немым вопросом на лице. — Она... надежная? — Дело не в надежности, дело в функциональности! — поправил его Аарон, появляясь с другой стороны с двумя лежаками в руках — один в виде зеленого кактуса, другой в виде розовой клубники. — Какой из них? Клубника или кактус? Натаниэль медленно перевел взгляд с клубники на кактус. Его мозг, способный просчитывать многоходовки в переговорах, отказывался выдавать решение. — Эндрю, наверное, выбрал бы клубнику, — наконец выдавил он, потому что это была единственная зацепка. — Отлично, берем клубнику! — Аарон довольно кивнул и сунул лежак в их тележку, которая уже наполовину была завалена игрушками — перьевыми дразнилками, мячиками с колокольчиками и каким-то электронным устройством, гоняющим по кругу лазерную точку. Рене и Жан вернулись с рулоном мягкого тоннеля и парой мышек, набитых кошачьей мятой. — Это должно сработать — с серьезным видом прокомментировал Жан, бросая мышей в тележку. Натаниэль смотрел на растущую гору товаров. Ему срочно нужен был совет. Единственный человек, чье мнение в этом абсурдном предприятии имело для него значение. Он достал телефон, нашел в списке контактов «Миньярд» и набрал сообщение. Его пальцы замерли над клавиатурой. Что написать? «Выбираю между когтеточкой-столбом и игровым комплексом с гамаком. Твои предпочтения?» Звучало бы как полный бред в любом другом контексте его жизни. Он стер написанное. Эндрю был за рулем. Он катался и приходил в себя. Он создавал то самое пространство, в необходимости которого Натаниэль его убедил. Нарушать это сейчас из-за вопроса о кошачьем гамаке было... неправильно. Он с силой сунул телефон обратно в карман. — Берите все — сказал он, и его голос прозвучал устало и безразлично. — Все, что считаете нужным. Он больше не сопротивлялся. Он просто пошел за Ники, который тащил к кассе ту самую многоуровневую конструкцию, и молча достал черную карту без лимита. Он чувствовал себя не главой клана, а кошельком на ножках, которого водят по магазину и заставляют оплачивать чужое представление о счастье. Счастье для кошки по имени Балтимор. И пока кассир пробивала гору товаров, он смотрел в окно на темнеющее небо и думал о черном Лексусе, мчащемся по пустым дорогам. Он надеялся, что там, в скорости и одиночестве, Эндрю находит то, что ищет. Потому что здесь, в мире кошачьих лежаков-клубничек, Натаниэль чувствовал себя абсолютно потерянным без него. Возвращение из зоомагазина напоминало операцию по загрузке трофеев. Ники и Аарон с торжествующим видом расставляли по дому новоприобретенные когтеточки-небоскребы, раскладывали лежанки-клубнички и запускали электронную мышь, за которой кошка тут же принялась охотиться с хищным азартом. Натаниэль наблюдал за этим, стоя в дверях гостиной, с ощущением, что его жизненное пространство медленно, но верно оккупируется инопланетными формами жизни в виде кошачьих аксессуаров. Он поднялся в свою спальню, отчаянно нуждаясь в тишине. Процесс «обустройства гнезда» для кошки вымотал его больше, чем вчерашние переговоры. Он сбросил кроссовки, сел на край кровати и просто уставился в стену, позволяя тишине и полумраку окутать себя. Дверь в его комнату была приоткрыта. Сначала послышался мягкий шорох, потом в щели появилась морда. Балтимор обошла дверь, вошла внутрь и, не выражая ни малейшего интереса к самому Натаниэлю, прыгнула на подоконник. Она устроилась там, свернувшись калачиком, и уставилась в ночное окно, ее хвост медленно взмахивал, словно метроном, отсчитывающий секунды всеобщего безумия. Натаниэль смотрел на нее. Он не прогонял ее. Ее присутствие было... нейтральным. Она не требовала ничего, кроме этого кусочка подоконника. В этом был странный покой. Покой нарушил тихий стук в дверь, прежде чем она открылась, впуская Кевина. Он выглядел измотанным, но не в своей привычной, истеричной манере, а скорее... задумчивым. На нем были дорогие тренировочные штаны и футболка, что было непривычно неформально для него. — Можно? — спросил он, уже заходя внутрь. Натаниэль кивнул к креслу у окна. Кевин тяжело опустился на него. Долгое время они просто молчали. Кевин смотрел на свои руки, Натаниэль — на кошку на подоконнике. — Мы сходили на пилатес — наконец начал Кевин, его голос был ровным, без обычной драматичности. — Это... сложно. Требует концентрации. Потом поехали в те бутики в центре. Она купила три пары туфель, которые ей не нужны, и сумочку цвета фуксии. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Она... не плакала. Вообще. Говорила о том, что Сет был придурком. Что он сам во всем виноват. Что она давно должна была разорвать эти отношения. — Кевин поднял глаза на Натаниэля. — Добсон говорила, что это может быть стадия отрицания. Такой щит. Натаниэль слушал, не перебивая. Он видел картину. Не эмоциональный взрыв, а ледяное, рациональное отрицание боли. Это был язык, который он понимал лучше, чем слезы. — Она сказала, — Кевин продолжил, и в его голосе прозвучала легкая, неуловимая обида, — что ты слишком занятой. Что у тебя есть дела поважнее. А я... — он мотнул головой, — я, выходит, достаточно свободный, чтобы быть ее развлечением. И она, кажется, довольна. Говорит, что девушки постоянно спрашивают, как она, смотрят с жалостью. А я... я просто отвлекаю ее. Тренирую, вожу по магазинам, слушаю. Он замолчал, ожидая ответа. Как будто Натаниэль, с его ледяной логикой, мог дать ему рецепт, как правильно себя чувствовать в этой ситуации. Натаниэль перевел взгляд с кошки на Кевина. Он видел его дискомфорт. Кевин привык, чтобы его тянули, направляли, им командовали. Быть опорой, пусть и в таком пассивном ключе, было для него новой и неудобной ролью. — Она использует тебя как щит. — констатировал Натаниэль без осуждения. — Ты — ее новая рутина. Спорт, шоппинг. Все, что не связано с Гордоном. Это рационально. — Я знаю, что это рационально! — Кевин провел рукой по волосам. — Но это... странно. Я чувствую себя... инструментом. Не другом. Не тем, кто действительно помогает. — А что есть настоящая помощь? — спросил Натаниэль, и его вопрос прозвучал искренне. — Сидеть и плакать с ней? Это было бы полезнее? Кевин промолчал. Он не знал ответа. — Она выбрала такую стратегию выживания — Натаниэль снова посмотрел в окно. — И выбрала тебя, чтобы ее реализовать. Ты не отвлекаешь ее. Ты даешь ей структуру, когда ее собственная рухнула. — Он сделал небольшую паузу. — Это работа. Не самая простая. В его словах не было утешения. Был лишь холодный анализ. Но для Кевина, выросшего в мире, где от него ждали только результата на поле, этот анализ был своего рода подтверждением. Его присутствие имело функцию. Цель. Да, это было странно и неудобно, но это было нужно. Кевин медленно кивнул, встал. — Ладно. Да. Возможно, ты прав. — Он бросил взгляд на кошку на подоконнике. — Я слышал, вы устроили сегодня набег на зоомагазин. — Не я, — поправил его Натаниэль. — Меня туда привели. Уголки губ Кевина дрогнули в слабой улыбке. — Поздравляю. Похоже, у тебя теперь полноценная семья. — У меня всегда были Вы. —Ага, а теперь еще прибавились Лисы, Эндрю, и Ваша общая кошка. Он вышел, оставив Натаниэля наедине с кошкой и с мыслями. Натаниэль снова посмотрел на «Балтимор». Она спала, ее бока ритмично вздымались. Он подумал об Эллисон, строящей новые стены из пилатеса и туфель. О Кевине, который учился быть не звездой, а опорой. Об Эндрю, где-то в ночи. О Ники, выбирающем лежанки в виде клубники. Сон не шел. Натаниэль ворочался, прислушиваясь не к ночным звукам дома — они стали привычным фоном, — а к конкретному шуму: к низкому рокоту двигателя, который так и не послышался за окном. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и перебирал в голове события дня. Разбитый телефон. Молчание на скамейке. Когтеточка-небоскреб. Растерянный Кевин. Каждая мысль была кирпичиком в стене его бессонницы. В спальне было тихо, если не считать его собственного дыхания. Потом на кровати что-то мягко упруго подалось. Он повернул голову. Балтимор, пользуясь своим новым статусом хозяйки территории, запрыгнула на край матраса. Она потопталась на месте, кружась, а затем прыгнула и устроилась у него на груди, свернувшись в тугой, теплый комок. Натаниэль замер. Ее вес был незначительным, но ощутимым. Давящим и успокаивающим одновременно. Затем началось мурлыканье. Глубокое, вибрирующее, исходящее из самой сердцевины этого маленького тела. Оно наполняло тишину, не нарушая ее, а превращая в нечто осязаемое. Медитативное. Он слушал этот звук, и понемногу хаотичная вереница мыслей начала замедляться, уступая место простому физическому ощущению — теплу на груди и ровной вибрации. Он медленно, почти робко, поднял руку. Его пальцы, способные на столько всего другого — держать клюшку, нажимать на курок, подписывать смертные приговоры, — с неожиданной неловкостью коснулись кошачьей головы. Шерсть оказалась невероятно мягкой. Он провел пальцами между ушей. Балтимор ответила усиленным мурлыканьем и топтанием лапками, впуская коготки ему в худи. Он не отдернул руку. Он просто продолжал гладить, находя странное, гипнотическое умиротворение в этом повторяющемся движении. Это был единственный контроль, который имел смысл в эту ночь. Контроль над лаской, направленной на существо, которое ничего от него не требовало, кроме этого момента. Он не знал, сколько прошло времени — десять минут или час, — но дверь в его спальню снова открылась. На пороге стоял Эндрю. На нем была та же одежда, что и днем, волосы были растрепаны ветром, а на лице не было и намека на химическую улыбку. Он выглядел уставшим до мозга костей, но его глаза были ясными. Он остановился и смотрел на них: на Натаниэля, лежащего в постели, и на кошку, мурлыкающую у него на груди. Натаниэль не шевельнулся, не прекратил гладить кошку. Он просто встретился с ним взглядом в полумраке. Эндрю молча указал пальцем на Балтимор. — Пришел проверить, как она — произнес он, и его голос был низким и хриплым от дороги. Уголок губ Натаниэля дрогнул в сдержанной усмешке. Ложь была настолько прозрачной, настолько очевидной, что даже не требовала разоблачения. Он знал. Эндрю знал, что он знает. Вместо ответа Натаниэль просто молча отодвинулся, освобождая место на широкой кровати. Приглашение было беззвучным, но абсолютно понятным. Эндрю скинул куртку, бросил ее на стул и, в одних штанах и футболке, устроился на освободившемся месте. Он лежал на спине, глядя в потолок, его рука почти касалась руки Натаниэля. Тишина снова воцарилась в комнате, но теперь она была другой. Наполненной. Присутствие Эндрю ощущалось так же физически, как и вес кошки. — Как поездка? — тихо спросил Натаниэль, не глядя на него, его пальцы все так же перебирали кошачью шерсть. — Быстро. — так же тихо ответил Эндрю. Он закрыл глаза. — Очень быстро. Пока не кончился бензин. Больше они не говорили. Не было нужды. Они лежали втроем в тишине — два сломанных человека и кошка, нашедшая их первая. И в этой тишине, под аккомпанемент кошачьего мурлыканья, Натаниэль наконец почувствовал, как его веки становятся тяжелыми. Опасность миновала. Шторм отступил. Его якорь вернулся в бухту. И на этот раз, когда сон накрыл его, он был глубоким и без сновидений.                                                       *** Пятница. Автобус лисов мерно покачивался на шоссе, увозя их прочь от Пальметто. За окном мелькали однообразные пейзажи, а внутри царила привычная дорожная рутина: кто-то дремал в наушниках, кто-то тихо переговаривался. Натаниэль устроился у окна, отгородившись от общего гула стеной из бумаг. На его коленях лежала папка с отчетами по строительному бизнесу — те самые, что копились всю неделю и требовали его внимания. Рядом с ним, заняв соседнее кресло, устроился Жан. Он молча взял половину документов и, достав ручку, начал методично делать пометки на полях, вычленяя сухую суть из раздутых отчетов менеджеров. Их совместная работа была отлаженным механизмом: Натаниэль отдавал распоряжения, а Жан следил, чтобы эти распоряжения кто-то выполнял. — Спасибо. — тихо произнес Натаниэль, не отрывая взгляда от столбцов цифр. — Я бы задохнулся в этом ворохе до конца поездки. Жан лишь плечом пожал, продолжая писать. — Не за что. Все равно смотреть в окно уже надоело. Они работали еще минут двадцать, прежде чем Натаниэль отложил папку и потянулся, чувствуя, как затекает спина. — Как Рико? — спросил он, глядя вперед на спинку кресла. — Не копается в себе после всего? Жан усмехнулся, коротко и как-то по-свойски. — Думаешь, у него есть на это время? — он отложил свою пачку бумаг. — Наш Морияма, кажется, приударил за одной из чирлидерш. Рыженькая, с двумя хвостами. Я видел, как они пару раз пересекались в коридорах. И в прошлую среду он куда-то слинял после тренировки, вернулся поздно и с идиотской ухмылкой. Натаниэль медленно повернул к нему голову, одна рыжий бровь поползла вверх. — Рико? Тайные свидания? Ты уверен? — Не уверен. Наблюдаю — Жан снова пожал плечами, но в его глазах плескалась легкая, почти братская усмешка. — Он не рассказывает. Думает, что никто не видит. Но я же не слепой. И не глухой. Слышал, как он с кем-то шептался по телефону, говорил что-то про «сегодня вечером» и «не на территории кампуса». Натаниэль кивнул, в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Рико, который вечно изводил себя чувством вины и ответственности, был достоин какой-то простой, человеческой глупости. Вроде тайных свиданий с милой чирлидершей. — Хорошо — констатировал Натаниэль и снова взялся за бумаги. Когда автобус, наконец, затормозил у стадиона Университета Бельмонта, Натаниэль вышел одним из первых. Он замер на мгновение, окидывая взглядом территорию. Кампус был меньше Эвермора и Пальметто, стадион — более старым.  Его лицо оставалось невозмутимым, но внутри все сжалось в знакомом узле неприятия. Он ненавидел новые места. Ненавидел чужие поля, чужие трибуны, чужие правила. Здесь не было его следов, его контроля. Трибуны уже заполнялись, заливаясь морем кислотно-зеленого — цвета «Черепах Бельмонта». Гул толпы был чужим и враждебным. Где-то там, он знал, будут Лола и Артур. Возможно, даже Ичиро найдет время приехать. Мысль о их присутствии была одновременно якорем и дополнительным грузом ответственности. Пока команда выгружала снаряжение, он отошел в сторону. Длинные рыжие пряди уже лезли в глаза, раздражая его. Он достал из кармана рюкзака простую оранжевую бандану — цвет Лисов. Ловким, отработанным движением он зачесал волосы назад и туго завязал концы банданы на затылке, намертво фиксируя их. Теперь ничто не будет отвлекать его взгляд. В раздевалке было шумно и тесно. Он взял свою сумку с формой и, не задерживаясь, прошел дальше — в туалет. Дверь в последнюю кабинку щелкнула за ним. Здесь, в тесном, пахнущем дезинфекцией пространстве, он мог поймать пару минут полного уединения. Он все еще не мог заставить себя переодеваться перед всеми. Мысль о том, что кто-то увидит бледные полосы шрамов на его спине и торсе, заставляла его кожу покрываться мурашками. Это была глупая, иррациональная уязвимость, но он не мог ее преодолеть. Неловко развернувшись в тесноте, он снял худи и футболку, затем, прислонившись к стенке, натянул игровую майку. Защиту — нагрудник, щитки — он уже наденет в общей раздевалке, под прикрытием основной формы. Это было неудобно, отнимало время и силы. Но это была его цена за сохранение последних границ. Он вышел из кабинки, поправил бандану и посмотрел на себя в зеркало. В отражении смотрел на него не наследник клана Веснински, а нападающий под номером 14. Его лицо было чистым, холодным и готовым к бою. Он сделал глубокий вдох и направился к выходу, навстречу гулу трибун, запаху чужого поля и весу ожиданий его новой, нелепой, но единственно важной сейчас семьи. Мысль о Сете витала в воздухе, незримый седьмой игрок на скамейке запасных. Натаниэль чувствовал это в каждом взгляде, в каждой слишком резкой передаче, в нервном смешке Ники, который звучал фальшиво. Это была первая игра после смерти Гордона, и каждый из них нес этот груз по-своему. Для Натаниэля это выражалось в обострившейся потребности контролировать каждую секунду на площадке. Перед игрой в тесном гостевом фойе Ваймак, с лицом, высеченным из гранита, устроил им короткий, колкий разнос. — Не буду врать, вам сейчас хреново. — рычал он, окидывая их взглядом. — И этим «черепахам» на ваше горе плевать. Они учуют слабину и разорвут вас. Так что можете скулить потом, в душе. А здесь, на паркете, вы — блядские Лисы! И вы здесь чтобы грызться! Эбби Уинфилд, стоя позади него, мягко, но твердо добавила: — Я всегда рядом. С любой болью. Физической или... другой. Не стесняйтесь подойти. Объявление составов прошло под оглушительный рев трибун, залитых зеленым. Когда диктор прокричал «...и под номером четырнадцать, нападающий, Натаниэль Веснински!», тот лишь холодно скосил глаза в сторону шумящей толпы, его лицо под оранжевой банданой было бесстрастной маской. Игра началась нервно. «Лисы» скрипели, как несмазанный механизм. Кевин, сидевший первые минуты на скамейке, впивался пальцами в край сиденья, его взгляд выжигал лазерными точками промахи партнеров. «Черепахи» сразу почуяли кровь и пошли в атаку, их нападение было грубым, прямолинейным, но эффективным. Именно в одной из таких атак, когда Натаниэль врезался в двух защитников, пытаясь отобрать мяч, что-то в его плече щелкнуло с противным, глухим звуком. Острая, знакомая боль пронзила сустав. Вывих. Неполный, но болезненный как черт. Он даже не пошатнулся, лишь стиснул зубы, и по инерции довел момент, отдав пас назад, в защиту. Адреналин притупил ощущения, но он знал — с каждым движением будет хуже. Он попытался скрыть это, втянув голову в плечи, стараясь больше работать корпусом и здоровой рукой. Но его передачи потеряли былую хлесткость, а движения стали скованными. Рико заметил первым. Его зоркие глаза, всегда следившие за Натаниэлем, уловили неестественную скованность в его игре. Когда они в очередной раз оказались рядом на чужой половине поля, Рико прошипел на японском, его голос был сдавленным от ярости и беспокойства: — Веснински! Ты травмирован! Сядь на скамейку, блять! Мы с Кевином справимся с этими «черепахами»! Натаниэль лишь мотнул головой, отмахиваясь, и рванулся вперед, принимая передачу. Боль пронзила плечо с новой силой, и он едва не выронил клюшку. Следующим это увидел Жан. С его позиции в защите была видна вся площадка, как шахматная доска. Он увидел, как Натаниэль инстинктивно щадит правую сторону. Когда мяч ушел в аут и игра остановилась, Жан прошел пол-поля и, проходя мимо Натаниэля, бросил на чистом французском, его голос был низким и не терпящим возражений: — Хватит дурака валять, Натаниэль. Видно, что тебе больно. Либо ты уходишь сам, либо я тебя вытащу. Натаниэль бросил на него колкий взгляд, но в глазах Жана читалась не злость, а холодная, братская забота. Они оба знали — либо он уходит сам, либо Жан или Рико поднимут такой шум, что Ваймак его просто снимет. Игра возобновилась. «Лисы» вели в счете, но с минимальным отрывом. Мяч по дуге летел в его сторону. Игнорируя пронзительную боль, Натаниэль рывком обошел защитника, получил передачу и, переложив клюшку в здоровую руку, с силой, рожденной от чистого упрямства, послал мяч в дальний угол ворот. Свисток. Гол. Трибуны на мгновение затихли, затем взорвались недовольным гулом. Натаниэль стоял, тяжело дыша, его плечо пылало огнем. Он видел, как Рико смотрит на него, сжав кулаки, а Жан с другого конца поля качает головой. Он медленно выдохнул, подошел к тренерской скамейке и посмотрел на Ваймака. Его голос был ровным, но в нем слышалось напряжение. — Ладно, допустим, я принимаю поражение. Нужна замена. Ваймак, ничего не спрашивая, лишь резко кивнул и крикнул что-то Кевину. Пока Дэй натягивал защиту, готовясь выйти на поле, Натаниэль направился к Эбби, которая уже ждала его с таким видом, словно знала все с самого начала. Он взял клюшку здоровой рукой и почувствовал, как адреналин начинает отступать, оставляя место навязчивой, пульсирующей боли. Он проиграл этот маленький бой со своим упрямством. Но его команда выиграла этот эпизод, заставив его сдаться. И в этом, как ни странно, было свое, горькое утешение. Временный медкабинет в гостевом блоке представлял собой тесную комнату, заставленную ящиками с медикаментами и пахнущую антисептиком. Натаниэль сидел на краю кушетки, стиснув зубы, пока Эбби Уинфилд опытными, уверенными движениями вправляла ему плечо. Раздался глухой, неприятный щелчок, после которого острая боль сменилась тупой, ноющей. Он не издал ни звука, лишь резко выдохнул носом. — Молодец — мягко сказала Эбби, уже накладывая тугую повязку, фиксирующую сустав. — Неполный вывих. Повезло. Но несколько дней тебе придется походить в этом. И никаких тренировок. Дай воспалению сойти. Натаниэль кивнул, глядя поверх ее головы на белую стену. Он терпел ее манипуляции, позволяя забинтовать себя, как куклу. Это была плата за его глупость, и он принимал ее безропотно. Эбби закончила, положила руку на его здоровое плечо, заставляя его посмотреть на нее. — Слушай, Натаниэль... Я знаю, что сейчас тяжелое время для всех. После Сета... — она искала слова. — Но я рада, что вы держитесь вместе. Он молчал, но не отводил взгляд. — Кстати, — Эбби улыбнулась, меняя тему на что-то более легкое — я слышала, у вас дома появилось новое пополнение. Пушистое. Натаниэль фыркнул, и в его глазах мелькнула тень знакомого сарказма. — Это была идея Эндрю. Уличная кошка. — Он сделал паузу, глядя на свои колени. — Нам пришлось искать ее по всему Балтимору в три часа ночи. Он назвал ее в честь города — Балтимор ее имя. Эбби рассмеялась, теплым, искренним смехом, который звенел в стерильной тишине медкабинета. — О, боже! Вы вдвоем? Ночью? Ловили бездомную кошку? Это... — она покачала головой, все еще улыбаясь, — это очень мило. У вас теперь общее животное. Почти как... ну, ты понимаешь. Она не стала договаривать, но смысл висел в воздухе. Почти как у молодых родителей.Натаниэль не стал опровергать, Эндрю уже назвал ее их общим ребенком. Он просто сидел, слушая, как ее слова окутывают абсурдность той ночи теплым, одобрительным светом. В ее устах это звучало не как безумие, а как нечто... нормальное. Правильное. Он медленно кивнул, все еще глядя в сторону. — Да. — Он замолчал, словно обдумывая следующую фразу, подбирая слова с необычной для него осторожностью. Потом поднял на нее взгляд. — Вы... вы могли бы приехать в гости. Когда-нибудь. Познакомиться с ней. Эбби замерла на секунду, ее улыбка стала еще мягче, почти трогательной. Для Натаниэля Веснински, который выстраивал стены выше Эверморских, это было не просто предложение. Это было приглашение. Возможно, первое добровольное приглашение в его личное пространство, сделанное не под давлением обстоятельств. — Я бы с огромным удовольствием. — ответила она тихо, без лишнего пафоса. — Обязательно приеду. Как только у тебя плечо заживет, и ты сможешь как следует показывать мне ее игрушки. Уголки губ Натаниэля дрогнули в слабом, почти невидимом подобии улыбки. Он сполз с кушетки, придерживая больную руку. — А можно сегодня после нашей победы. Ребята планируют вечеринку и уже заказали доставку пиццы на 12 ночи. Тренер Ваймак тоже приглашен, просто пока не в курсе.  Эбби рассмеялась, и в ее смехе было столько тепла, что оно, казалось, могло растопить лед в самом сердце Балтимора. — Пицца в полночь и Ваймак, который об этом не знает? Звучит как идеальный рецепт для снятия стресса. Да, я обязательно буду. Мне нужно воочию увидеть эту знаменитую Балтимор. Она проводила его взглядом, и Натаниэль вышел из медпункта, чувствуя себя не столько раненым, сколько... странно облегченным. Приглашение сорвалось с его губ неожиданно, но теперь, когда оно было произнесено, он не чувствовал ни капли сожаления. Может, в этом и был секрет — делать маленькие, нелогичные шаги, пока они не сложатся в новую, приемлемую реальность. Когда он вернулся на скамейку запасных, игра была в разгаре. Кевин, выйдя на поле, словно впустил в игру всю свою подавленную ярость и боль. Он был не просто хорош — он был безжалостен. Его передачи были остры как бритва, броски — точными и мощными. Он не просто играл — он вел команду за собой, его крики «Давай!» и «Сюда!» резали воздух, заставляя даже самых растерянных «Лисов» собраться. Счет стал увеличиваться в их пользу. Рико и Жан, видя рвение Кевина, подхватили его настрой. Их игра стала слаженной, почти идеальной машиной. Атака следовала за атакой. А на воротах творилось нечто необъяснимое. Эндрю, казалось, не просто отражал броски — он их предугадывал, читал, как открытую книгу. Его улыбка под щитком вратаря была все той же химической маской, но его тело двигалось с пугающей, почти инопланетной грацией. Каждый его бросок, каждый прыжок был выверен до миллиметра. Он не просто защищал ворота — он их отрицал, делая их неприступной крепостью. Когда прозвучал финальный свисток, на табло горел разгромный счет: 12:4 в пользу «Лисов». Трибуны затихли, оглушенные. «Лисы» не прыгали от радости, не кричали. Они стояли на поле, тяжело дыша, и просто смотрели друг на друга. Это была не победа эйфории. Это была победа выживания. Победа, которая была нужна им, как глоток воздуха после долгого удушья. В раздевалке царила не радость, а скорее мрачное удовлетворение. Ваймак, стоя посреди комнаты, кивнул, его лицо все еще было хмурым, но в глазах читалось одобрение. — Неплохо. Для первого раза после... — он не договорил, махнул рукой. — Теперь домой. Выкладываться на тренировках. И да, — он бросил взгляд на Натаниэля с его перевязанным плечом, — чтобы я больше не видел таких выходок. Понятно? — Понятно, тренер. — ответил Натаниэль, и в его голосе не было и тени неповиновения. Обратная дорога в автобусе была уже другой. Напряжение спало, его сменила усталая, но светлая умиротворенность. Ники снова шутил, Эллисон, сидя рядом с Кевином, что-то ему шептала, и он впервые за весь день слушал ее не как обязанность, а как нечто само собой разумеющееся. Натаниэль сидел у окна, его больное плечо ныло, но мысли были спокойны. Он смотрел на мелькающие огни и чувствовал вес головы Эндрю, снова упершейся в его здоровое плечо. Тот не спал, просто сидел с закрытыми глазами, его улыбка наконец-то казалась не натянутой, а просто... усталой. Его пальцы бессознательно перебирали край повязки на руке Натаниэля. Это было просто. Без слов. Без требований. Просто присутствие. Когда автобус подъехал к особняку, их встретил не просто дом. Их встретил свет в окнах, запах готовой пиццы, доставленной кем-то из заранее предупрежденных помощников, и тихое, но настойчивое «мяу» на пороге. Балтимор сидела на коврике, поджав лапки, и смотрела на них, как строгий страж, проверяющий, все ли ее подопечные вернулись. И пока команда с шумом и смехом вваливалась внутрь, скидывая вещи и раскупоривая банки с газировкой, Натаниэль задержался на пороге. Он смотрел на эту картину — на хаос, на жизнь, на этот шумный, неидеальный, но его дом. Эндрю, проходя мимо, толкнул его здоровое плечо. — Идешь? Или будешь тут как истукан стоять? Там пицца с ананасами. Твоя любимая, ненавистная. Натаниэль повернулся и вошел внутрь. Дверь закрылась за ним, отсекая прохладу ночи. Его крепость пала. Его архитектура одиночества рухнула, погребенная под грузом клюшек, смеха, кошачьей шерсти и странной, улыбающейся опоры у его плеча. И впервые за долгие-долгие годы Натаниэль Веснински чувствовал себя не в осаде. Он чувствовал себя дома.