Бархатные крылья

Хоранги долго стоял у двери, держа тонкую папку с документами. Постучал — глухо, без ответа. — Кёниг?.. — тихо, будто опасаясь потревожить. Дверь поддалась от лёгкого толчка. Внутри стоял приглушённый свет, тёплый и мягкий, будто туман, просачивающийся через плотные шторы. Кровать у стены — и на ней та самая массивная фигура. Он не лежал, как обычно. Кёниг свернулся на боку, прижав колени, и обвил себя собственными крыльями, бархатными, с глубоким матовым блеском. Чёрные, почти поглощающие свет, они создавали вокруг него замкнутый кокон, но щель всё же позволяла рассмотреть его. Хоранги шагнул внутрь, тихо поставил папку на тумбочку. Влажные тёмные пряди волос выбивались из-под маски, прилипли к виску. Ресницы — длинные, чуть подрагивающие, как у человека, погружённого в неглубокий сон. Он был полуголый, оставив на себе только карго штаны, которые мягко облегали сильные ноги. Широкая грудная клетка, пересечённая старым шрамом, казалась крепкой, но в ту же секунду мягкой — в ней не было той угловатой жёсткости, что на тренировках. Кожа была усыпана мелкими следами старых порезов и ожогов, каждая отметина — немая история. Правая рука сжала живот, чуть выше пояса. Пальцы были напряжены, будто пытаясь удержать или успокоить внутреннюю боль. Кончики крыльев дрожали едва заметно. Запах от него был странный: не резкий, а чуть влажный, тёплый, с лёгкой металлической нотой крови, смешанной с мылом. У Хоранги невольно заиграл хвост — привычка, от которой он не мог избавиться. Этот гигант, всегда собранный и неприступный, сейчас выглядел так… уязвимо. Он задержал взгляд дольше, чем нужно. На следующий день он идёт в библиотеку базы. Там, в дальнем ряду, где пыль и редко используемые каталоги, он находит толстый том: “Бражники”: физиология ночных крылатых”. На обложке — изображение существа с теми же складчатыми крыльями, как у Кёнига. Хоранги задерживает книгу в руках чуть дольше, чем нужно. Внутри мелькает мысль: “Вот и узнаю, что он за зверь такой…” Он забирает книгу к себе в комнату. Лампа освещает страницы. Там — подробные схемы крыльев, внутреннего строения, уязвимых зон. Хоранги растянулся на животе, царапая когтями плед, книга лежала перед ним раскрытая, лампа бросала жёлтый круг света на пожелтевшие страницы. Хвост сам собой лениво покачивался, на одной из страниц была иллюстрация существа, до боли напоминавшего Кёнига — те же тяжёлые плечи, те же бархатные крылья, только на схемах всё выглядело научно-холодно, с отметками и стрелочками. Первое, что бросилось в глаза, — пометка о чувствительности к свету. «Слишком чувствительны к яркому свету», — читал Хоранги вслух, и у него сразу всплыло в памяти, как Кёниг после той световой гранаты несколько минут не мог прийти в себя, как руку держал у глаз, моргая и побледнев. Ещё одна строка — про инстинкт охраны: «При привязанности вид способен защищать объект привязанности даже ценой собственной жизни». Хоранги ощутил, как сердце сжалось: он вспомнил, как Кёниг схватил его при взрыве машины, накрыл крыльями. Дальше — о спящей уязвимости: «Во сне крылья могут непроизвольно раскрыться, усики подрагивают; спящая особь крайне уязвима». Хоранги поднял глаза и мысленно вернулся в ту комнату, где видел Кёнига, свернувшегося клубком и прижавшегося крыльями к себе. Раздел про усики вызвал у него неожиданную реакцию: «Основание усиков — чрезвычайно чувствительная зона; прикосновение партнёра может вызвать головокружение и даже кратковременное возбуждение; в дикой природе — сигнал доверия». Хоранги непроизвольно притянул хвост к подбородку, а щёки зажглись. Он представил, как эти тонкие антенны подрагивают под пальцами, и ощущение было одновременно неловким и странно притягательным. Ещё строчка — и Хоранги почти захлопнул книгу от смущения: «Мягкие перепонки между сегментами крыльев — почти всегда спрятаны; при осторожном разворачивании открывается тонкая ткань, доступная лишь самым близким; прикосновение к ней вызывает одновременно щекоту и удовольствие». Он представил, как едва развернутое крыло обнажает ту самую перепонку, как холодный воздух касается кожи — и сразу подумал, как бы отреагировал Кёниг, если бы он коснулся. В животе полезло тепло, глупое и внезапное. Потом он прочёл цитату, от которой у него даже дыхание чуть участилось: «Самцы обладают сложным, сегментированным половым аппаратом, способным слегка изменять форму в зависимости от возбуждения. Этот орган снабжен дополнительными чувствительными мембранами, выполняющими как репродуктивную, так и коммуникативную функцию в период спаривания.» Словно по волшебству лицо Хоранги покраснело, он отложил книгу в сторону, отвернулся к стене, но любопытство пересилило стеснение — он вернулся к чтению, ещё краснее) тихо выдохнув он подумал: чёрт, я же смеялся над ним… Стыд и неловкость мешались с неожиданной бережностью. Дальше была строчка, которая выстрелила прямо в память: «Во время отдыха мотыльки часто прячут голову в сложенные крылья; в моменты расслабления издают тихие звуки, напоминающие мурлыканье или урчание». Хоранги невольно улыбнулся: он вспоминал, как видел тот небольшой спящий звук, похожий на дыхание, и теперь это казалось не просто усталостью, а чем-то почти домашним и милым. И, наконец, абзац о животе: «Брюшной отдел у этого вида чрезвычайно чувствителен; удары и повреждения в этой области вызывают сильную ноющую боль и функциональные нарушения — от слабости до временной потери подвижности». Хоранги сжался — всплыла сцена из коридора, где Кёнига толкали, и возможно били по брюшной полости. Воспоминание заставило его проглотить горечь: вот почему тот сжался в клубок, держа руку на животе и морща лоб. Он закрыл книгу — не от того, что всё прочитал, а потому, что внутри всё было как-то по-другому: теперь цифры и схемы на страницах превратились в живого человека с уязвимыми местами, с привычками и страхами. Хоранги лежал в темноте минуту, считая своё дыхание, хвост нервно стучал по ребру койки. Ему было неловко за смех в столовой; где-то в груди шевельнулась вина и защита одновременно. Он аккуратно положил книгу в стопку у подушки, перевёл взгляд к двери — к комнате, где ещё спал Кёниг, — и почувствовал, как тянет накрыть того теплом, а не насмешкой. Маленькое, почти невысказанное решение появилось само собой: завтра он придёт с лекарствами и чем-нибудь тёплым для живота. И, возможно, больше никогда не будет смеяться так, чтобы это причиняло боль. Хоранги стоял у двери с пледом и тёплой грелкой в руках, ладони чуть потели — не от холода, а от нервозности. Плед пахнул им же: тонкий аромат пота и мыла, который Кёниг однажды упомянул, что ему нравится как пахнет Хоранги. В голове всё ещё крутилась строчка про «ритуал доверия» — и от этой мысли в груди было тепло и страх одновременно. Он постучал тихо, как будто стучаться громко — значит мешать. Дверь приоткрылась почти бесшумно. В проёме, в полумраке комнаты, показалась высокая фигура. Из-под маски виднелись только глаза — большие, чуть припухлые, с редкой сейчас мягкостью, от которой у Хоранги все внутренности почему‑то сжались. Свет за спиной Кёнига был приглушён. — Привет, Кёниг, — он смягчил голос, пусть будет по‑другому, чем вчера. — Кажется, ты повредил живот… думал, это поможет. Он протянул плед и грелку, стараясь не смотреть в глаза. Кёниг стоял тихо. Он держался сгорбленно, как будто боль внизу живота тянула его вниз ; крылья были плотно сложены за спиной, руки слегка дрожали, когда он взял предметы — пальцы, большие и грубые, будто неловкие в такой мягкой близости. Глаза его покраснели, но он не отшатнулся, просто молча принял то, что ему дают. Слова будто застряли у него в горле. — С каких пор ты стал волноваться обо мне? — спросил он вдруг, тихо и ровно, без напора, но в голосе слышалась и удивлённая обида, и, может быть, надежда. Хоранги на мгновение как будто потерял дар речи. Глаза округлились — воспоминание о столовой, о смехе, о том, как он сам поддавал пируэтам насмешек, ударило по лицу с новой тяжестью. Он сглотнул, голос вышел ровный и маленький: — Ну… я подумал, что тебе будет легче. И я… хотел извиниться. Мне стыдно. Я не знаю, зачем я так… прости. Кёниг отведённо опустил взгляд, с минуту казалось, он что‑то ищет внутри себя — слова, оправдание, или просто повод не смотреть в лицо. Наконец он ответил очень спокойно, почти шёпотом: — Я тебя уже простил. Это прозвучало как отрезвляющая холодная вода и одновременно как что‑то тёплое. Хоранги внутренне охренел, от неожиданности у него в горле защипало радостное, болезненное чувство. Кениг аккуратно сжал края пледа, и потом — без лишних слов — повернулся, чтобы закрыть дверь. — Хорошего вечера, — пробормотал он, и створка двери захлопнулась, как будто на прощанье. Дверь закрылась. Хоранги остался в коридоре один, с пустыми руками и жаром в лице. Он стоял несколько секунд, слушая отголосок тишины, потом прижал ладонь к губам, где ещё дрожал след слов, и почувствовал, как сердце бьётся быстрее: первое, искреннее извинение было произнесено, и первая искра доверия, кажется, всё же заложена.