сломанный лёд

      Мороз в горах стоял такой жгучий, что казалось — вдохнешь глубже, и легкие сожмутся от холода.              На тренировочной базе было непривычно тихо: где-то вдалеке, на открытом льду, хоккеисты, которые поднимались раньше всех, гремели клюшками, но к катку их тренировка долетала лишь приглушенным гулом.              Лед в большом зале был свежий, ровный, только что залитый — можно было катиться без малейшего сопротивления, ощущая каждое микродвижение лезвия.              Такая роскошь все еще была непривычной после щербатого льда на прежнем катке и даже после двух месяцев летних тренировок в ледовом дворце Академии, куда Скэриэла сперва тайком проводил Готье, а после — его брат, вечно хмурый и недовольный, словно само существование Скэриэла в этом мире было для него занозой в сознании.              Гедеон Хитклиф терпеть его не мог с первого дня знакомства, если знакомством можно было назвать то, как он вышвырнул за дверь его вещи и велел убираться, пока Готье смотрел испуганно, явно впервые столкнувшись с открытой агрессией брата так близко. Он рассказывал Скэриэлу, конечно, что теплых отношений между ними нет, но тогда Скэриэл и представить себе не мог масштаба проблемы.              После того инцидента Готье долго извинялся — Скэриэл морозил его всю ночь и полдня, чтобы тот понял, прочувствовал насколько он был обижен — и, конечно, они помирились, а после — придумывали каждый раз способ, как Скэриэлу не попасться на глаза разъяренному Гедеону.              Это работало вплоть до момента, пока Скэриэлом не заинтересовалась Федерация фигурного катания Октавии.              Он выступал иногда на внутренних турнирах — полукровкам этого никто не запрещал, даже напротив, с удовольствием пускали их к участию, чтобы на их фоне чистокровные выглядели на голову выше, подтверждая высказывание министра спорта Октавии: «Спорт высоких достижений — спорт чистокровных».              Еще бы, мировой спорт и даже конкуренция внутри страны полукровкам были закрыты — отсутствие нормальных спортивных школ, а в имеющихся — условий, отсутствие денег на тренировки и инвентарь, а у большинства населения — даже на закрытие базовых потребностей.              Потолком любого спортсмена-полукровки в Октавии были местечковые турниры, сомнительные соревнования в гетто крупных городов и чудом взятая путевка на небольшие турниры, организованные Федерацией, чтобы занять там последние места.              В детстве Скэриэл с жадностью прилипал к экрану маленького телевизора в интернате, глядя, как на отдельных кадрах за спинами чистокровных спортсменов мелькают русые, рыжие, темноволосые головы, и гадал, почему никогда не показывают этих людей, как участников.              Когда он стал старше — он уже сбежал к тому времени из интерната, — он выучил отвратительное слово «цензура». От слова воняло чистокровками и чем-то металлическим, похожий запах был у крови, которая в его жизни была всегда: из разбитого носа, когда гребаный Ноэль лупил Скэриэла, пока ноэлевы дружки держали Скэриэла за руки; на стесанных о лед ладонях; из глотки той мрази, что решила прибрать «симпатичного мальчика» к рукам.              «Симпатичным» его тогда мог назвать только конченный извращенец, коим, собственно, тот урод и был — Скэриэл дышал загнанно, сжимая в кулаке перочинный нож, а кровь заполняла все вокруг. Красный цвет с тех пор он ненавидел, как и ненавидел тех, кто позволяет себе слишком много.              Больше всего позволяли себе чертовы чистокровки, и спасением от этого были лишь два пути — побег и сражение. Бегал Скэриэл очень быстро, но убегал лишь тогда, когда знал, что побороться не получится. Это был не тот случай.              Он прыгнул четверной аксель — упал с него страшно больно, потом оказалось, что сломал ребро, — но докрутил его на том турнире, куда ему удалось добраться. Потом выехал чудом с каскада из двух четверных сальховов — этого не было в программе, он заявлял контент гораздо проще, чтобы его не забраковали сразу же. Из списка участников его дисквалифицировали, не дожидаясь даже оценки за компоненты. Скэриэл сидел в Kiss&Cry с Эдвардом, показал даже в камеру нахальное сердечко, когда его едва ли не волоком вытащили из публичной зоны.              Но он своего добился — заинтересовал Федерацию.              В последние годы состав сборной поредел — парни-одиночники не дотягивали сложностью программ. Первый номер сборной пропустил прошлый сезон из-за травмы, второй — Готье — с натяжкой прыгал два четверных, а остальные либо не дотягивали по технике, либо выступали так нестабильно, что брать их на международные старты значило плестись в хвосте. Так и получилось на прошлом чемпионате мира, где Готье взял свою заслуженную бронзу, а второй участник сорвал короткую программу и лишил их сборную второй квоты — в новом сезоне на чемпионат Октавия могла отправить лишь одного одиночника, чтобы тот принял на себя ответственность добыть квоты на Олимпиаду будущего сезона.              Напыщенной Федерации такое казалось недопустимым, потому они выжимали из Готье все соки. Скэриэл с искренним сочувствием порой ловил его после изнуряющих тренировок в объятия, а на стертые в кровь ноги смотрел с жалостью и пониманием.              Скэриэл всегда был сам себе тренером — даже после знакомства с Эдвардом, который пытался им командовать, но быстро сдался, — и требовал от себя многого. Но Готье… С тех пор, как к его тренировкам приступил еще и старший брат, большинство их встреч стали представлять из себя исключительно совместный отдых — Готье выползал из горячего душа разморенный, падал рядом со Скэриэлом на кровать и проваливался в сон, который не могло потревожить ничто в этом мире.              Скэриэл делал вид, что не особо и заинтересован, когда ему предложили — велели — стать частью сборной. Приказ пришел сверху, и Оливер, который узнал об этом вслед за Готье, повис у Скэриэла на шее с радостным воплем.              — Отец неделю с кем-то ругался по телефону, на весь дом кричал! — беззаботно поделился он. — «Ему не место в моей Академии! Это аморально!»              Он передразнил голос мистера Брума и скривился:              — Глупости. Ему быстро напомнили, что он руководит, а не владеет Академией… Я так рад, что мы будем тренироваться вместе!              Готье тогда выглядел растерянным куда больше. Скэриэл знал, что с ним разговаривали — сначала его вызывали в Федерацию, прознав про их общение, потом в дом Хитклифов наведался сам команданте Лафар, — но Готье знал не больше других о его вступлении в сборную.              Официально Скэриэла назначили запасным, проведя через процедуру получения официального спортивного разряда кратким путем. Если кто и надеялся, что бесноватый полукровка срежется, не выдержит, то ожидания их пошли прахом — Скэриэл сдал нормативы, даже получил красный квадратик — удостоверение о разряде, в котором, на удивление, не было уничижительного «полукровка». В нем вообще не было указания на статус, как того требовали международные нормы, и Скэриэл даже попытался напиться в этот день, чтобы отметить свой — их — первый шаг к свободе, но только выдул зря целую бутылку вина и получил подзатыльник от Эдварда.              Тренер сборной на Скэриэла смотрел с презрением, наотрез отказавшись с ним работать, и Гедеон Хитклиф — этот ненормальный контрол-фрик — заявил, что возьмет его под свой контроль.              Так и началась веселая жизнь для них обоих, полная взаимного раздражения — Скэриэла злили наставления Гедеона, которые давались всегда в приказном тоне, а Гедеона злило в Скэриэле, кажется, все.              Скэриэл вышел на лед, не тратя лишнего времени. Он уже был в коньках, полностью готовый, что всегда сбивало с толку тех, кто привык к своим законным десяти минутам на лавке перед тренировкой, чтобы шнурки затянуть и переброситься парой фраз, оттягивая момент, когда придется усердно работать. Скэриэл же подходил ко льду всегда готовый сорваться в бег. Привычка из прошлого: на уличных катках никто не ждал, пока ты подготовишься. Не успел — твой кусок льда уже заняли.              Он растянулся еще в раздевалке, а разогрелся вообще на улице, подпрыгивая у дверей на морозе, пока полукровка-охранник убеждал его, что «правила для всех одни» и что без сопровождающего тренера он сюда не войдет. Скэриэл, как всегда, не стал спорить в лоб, просто дождался Гедеона, делая небольшую пробежку на площадке перед входом, и зашел за ним.              Тот себе не изменял, явно считая, что лишние разговоры только портят утро, потому со Скэриэлом даже не поздоровался. Скэриэл был с ним солидарен, не желая даже заговаривать с ним лишний раз. Впервые за последние дни он чувствовал настоящее нетерпение.              Каток был красивым, даже слишком: высокие бортики, аккуратные трибуны, много света и… Лед. Лед был идеальным. Настолько ровным, что на нем хотелось сразу попробовать все — от простой раскатки до самого рискованного захода на четверной аксель.              Гедеон стоял у бортика — руки в карманах пальто, скучающий взгляд. Рядом с ним стояла хореограф — строгая, собранная, с волосами, уложенными так, что ни один непослушный локон не рискнул бы выбиться из прически. У нее был невероятно строгий вид, и этим она была один в один схожа с Гедеоном.              Чуть дальше за бортиком стоял Готье. Теплая куртка с символикой Октавии, шарф, из-под которого все равно выбивался пар его дыхания, и бумажный стакан с его любимым чаем из автомата в руках.              Программу Готье ставить должны были только вечером, а общая тренировка была назначена на десять, а значит, он пришел сюда то ли из любопытства, то ли в качестве поддержки. Несмотря на то, что Федерация непрозрачно намекнула Готье, что его «связь» со Скэриэлом нежелательна и портит его медийный имидж, Готье продолжал дружить с ним, хоть делать это под пристальным вниманием Гедеона, которого в жизни их обоих стало еще больше, было не так-то просто.              Касание лезвий о лед — звонкое, чуть хрусткое — ласкало слух. Скэриэл разогнался, сделал пару кругов, привыкая к размеру катка.              — Привет, Готи! — бросил он, проезжая мимо Готье, тот отсалютовал ему стаканчиком и мягко улыбнулся.              — Удачи, — шепнул он. Скэриэл его не услышал, но прочитал по губам, и на сердце вдруг стало неожиданно тепло.              Он снова увеличил скорость, разрезая собой пространство, и невольно заулыбался, пока резкий окрик Гедеона не вернул его в реальность:              — Долго будешь круги нарезать? У нас ограничено время.              Хореограф жестом пригласила его к центру льда. На лице у нее не было ни улыбки, ни раздражения, только рабочая сосредоточенность. Гедеон коротко сказал:              — Миссис Уиндем показывает — ты повторяешь.              Скэриэл едва заметно усмехнулся, но спорить сразу не стал, пока это не имело никакого смысла.              Он встал в начальную позицию, повторяя за хореографом, но в голове уже переставил несколько связок местами. Утро было слишком хорошим, чтобы катать программу «по бумажке», не пытаясь добавить в нее индивидуальности.              Музыка еще не начиналась, но в голове она уже звучала — «Libertango», которую выбрал для него Гедеон, и ставшая единственной точкой согласия в их подходам к постановке.              Первые движения были предсказуемы — слишком открытые, слишком плавные для танго, но Скэриэл предпочитал не спорить, пока не настала очередь подготовки к каскаду четверной сальхов — тройной тулуп.              Скэриэл сделал пару движений, зашел на сальхов и сразу понял: нет, не то. Прыжок укладывался в музыку, но без акцентной резкости, ради которой он вообще согласился катать эту программу. Он мог бы промолчать, сделать, что от него требовали сейчас, и уже перед соревнованиями подменить в заявке элемент, но у него было настроение высказаться.              — Сюда лучше поставить лутц, — сказал он, даже не пытаясь придать словам тон уважительной просьбы. — Будет резче. И эффектнее.              Хореограф слегка приподняла бровь. Она явно была из тех, кто привык, что с ней не спорят, особенно на первых минутах работы. Гедеон же оторвал взгляд от блокнота, в который делал свои наверняка самые-в-мире-важные-и-серьезные-заметки, и ответил сухо:              — Ты делаешь так, как я сказал. Мы не на уличном катке. Вперед.              Скэриэл пожал плечами.              — На уличном катке у такой программы было бы побольше страсти, — он снова встал в позицию, но уже с намерением исполнить каскад по-своему.              В момент захода он сделал резкий толчок и ушел в лутц. Лед отозвался трескучим звуком, следом — тройной тулуп, приземление — чистое, и, если бы он был зрителем на трибуне, он бы себе сам похлопал.              — Вот, — выдохнул он, оборачиваясь к ним. — Надо музыку слушать, а не на схемки смотреть.              Хореограф сцепила пальцы за спиной, Гедеон чуть прищурился, и Скэриэл понял — спор только начинается. Именно в такие моменты ему и нравилось работать с чистокровками, когда каждый шаг был не просто выполнением задания, а проверкой, сколько свободы он мог урвать прямо сейчас, на глазах у тех, кто привык держать все под контролем.              — Начни сначала, — сухо сказал Гедеон.              — Лутц? — невинно улыбнулся Скэриэл.              — Сальхов, — отрезал Гедеон.              Скэриэл вернулся на исходную, но в мыслях проигрывал тот же лутц. И пока Гедеон перебрасывался с хореографом уточнениями, Скэриэл думал только о том, что в этой программе — и в жизни — будет все в итоге так, как хочет он сам, потому что он не собирался кататься и жить по чужому сценарию.              Готье у бортика склонился вперед, наблюдая внимательно, и от этого Скэриэлу хотелось еще больше сделать по-своему.              Сделав снова лутц-тулуп, он заработал раздраженный окрик Гедеона. Пришлось повторить то, что тот требовал, чтобы перейти к следующим элементам.              Каскад, по нескромному мнению Скэриэла, стоило вставить в конец программы, чтобы получить за него бонус, но Гедеон еще в Ромусе озвучил ему, что никакого каскада в конце Скэриэл не получит как минимум до середины сезона, пока не перестанет с него падать. Скэриэлу тогда очень хотелось огрызнуться, но он промолчал, во многом потому что при первой же попытке сделать каскад позорно шлепнулся прямо у бортика, с непривычки не рассчитав, что тренировочный лед в Академии, который выделили им под тогда еще неофициальные тренировки, меньше соревновательного.              — Это самый отвратительный риттбергер в моей жизни, Лоу, — Гедеон закатил глаза и махнул рукой, отвернулся к хореографу. — Давайте без прыжков, займемся дорожками в первую очередь, а то потратим все время.              Та кивнула, подъехала к Скэриэлу, показывая ему движения. В ее движениях, несмотря на возраст, была чудесная грация, с удивительной точностью передающая то, что должен был показать судьям он.              Скэриэл вздрогнул, когда женщина коснулась его плеча без ожидаемого им отвращения.              — Здесь мягче, — сказала она, поднимая его руку наверх. — Танго должно соблазнять, а ты порой словно хочешь кого-то убить.              Он не стал прятать усмешку.              — Это же танго! Оно и должно быть страстным. Если оно мягкое, это уже не танго, а какой-то… вальс.              Хореограф вздохнула так, будто услышала очередной подростковый бунт, но Гедеон вмешался раньше, чем она успела ответить:              — У тебя вообще рот закрывается хоть иногда? — спросил он сердито, а после добавил: — Программа должна нравиться судьям, а не быть уличной потехой.              Гедеон знал, что за этим словом — «уличное» — скрыто больше, чем просто техника. Знал, куда оно бьет, но Скэриэл даже не дернулся, улыбнулся ему с фальшивой покорностью и подумал: «Ну что ж, посмотрим, кто кого».              Первый полный прокат с намеченными прыжками он сделал «как надо». Мягкость в движениях, чуть смещенные акценты… Все было чисто, но внутри ощущалась противная незавершенность. Он это чувствовал в каждом движении — тело хотело привычной резкости, а он ограничивал его, и чувствовалось это неестественно.              Готье помахал ему рукой и показал два больших пальца. Скэриэл отправил ему шутливый воздушный поцелуй и поклонился, а Гедеон ледяным голосом припечатал:              — Еще раз! Следи за корпусом, и после вращения взгляд — на судей, а не себе под ноги.              Второй раз Скэриэл сделал по-своему. Та же дорожка, но на третьем шаге резкий поворот, акцент в такт музыке, плечо чуть выше, чем нужно — и от этого дорожка словно ожила.              — Меньше резкости, — сказал Гедеон, едва он остановился. — Еще раз. Корпус, руки… Все болтается между элементами.              — Это танго, — повторил Скэриэл, катясь обратно на исходную точку. — Я просто делаю все вместе с музыкой, а не отдельно от нее.              Третий прокат он сделал еще жестче: добавил поворот головы, движение ногой, чтобы секунда тишины в музыке была заполнена звуком лезвия.              Гедеон не менял интонацию:              — Собраннее, но мягче! Ты меня слышишь вообще?              На четвертом прокате Скэриэл чуть не потерял равновесие, но сделал все равно по-своему. Миссис Уиндем закрыла глаза рукой, качая головой разочарованно. Скэриэл знал, что Гедеон видит, как он намеренно балансирует на грани.              У бортика Готье замер, будто боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть этот странный поединок характеров. В его взгляде была смесь напряжения и интереса, но он молчал.              — Еще раз, — велел Гедеон. — По хореографии. Или мы заканчиваем, и ты катаешь то, что есть, занимаешь на первой же «бэшке» какое-нибудь шестое место, а потом едешь домой с позором.              — Прямо как ты? — язвительно отозвался Скэриэл, прогоняя в памяти старую запись, на которой пятнадцатилетний Гедеон Хитклиф на первом же взрослом старте в Хельсинки сорвал в произвольной два каскада и увез домой какое-то удивительно низкое место. О да, Скэриэл изучил каждое его выступление. Для самозащиты, разумеется.              Гедеон зло сверкнул глазами.              — Дай мне шанс, — сказал Скэриэл, притормаживая возле Гедеона.              Тот даже бровью не повел.              — Ты тратишь много сил на дорожку, сбиваешь себе дыхание, — тоном «для дураков» пояснил он. — Это не шоу, это соревнования. Если упадешь с последнего акселя — все насмарку. Короткая программа важна, можно выиграть произвольную, но ошибки в короткой отнимут у тебя медаль. У тебя и так будут низкие компоненты на первых турнирах.              Это было едва ли не самой длинной и осмысленной речью от Гедеона за все время их знакомства, и Скэриэл растерялся даже на пару секунд.              — Потому что я полукровка?              — Потому что они тебя не знают.              — Это тупо, — Скэриэл нахмурился, сложил руки на груди. — Оценки должны ставить за навыки, а не по симпатии.              — Наивное летнее дитя, — ядовитая улыбка Гедеона отравила Скэриэла, проникла ему в разум неприятным осознанием, — Ты никто для них пока, они даже особо рассматривать тебя не будут. Покажи им чистое катание и сможешь заслужить внимание хотя бы пары судей турнира. Если провалишь короткую программу — Федерация просто на весь год оставит тебя в запасе, а после спишет из сборной.              — А если я не упаду, — спросил Скэриэл тихо, но с вызовом, — ты скажешь, что это случайность?              Гедеон не ответил сразу. Он смотрел так, будто взвешивал не слова, а саму возможность продолжить этот разговор.              — Давай снова, прогон по схеме, — наконец сказал он, — с прыжками.              Скэриэл направился к центру, чувствуя, как между лопаток собирается знакомое напряжение. Он собирался делать именно так, как задумал, показывая Гедеону, что тот зря перестраховывается. Если ему не светили компоненты, он должен был взять технической частью, и никакой сраный Хитклиф не должен был ему помешать получить первое место.              Он поменял местами аксель с риттбергером, кроме прочего — прыгнул ритт третьим, мазнул рукой по льду, но удержался. За это сняли бы баллы, но попробовать и отточить этот вариант определенно стоило.              Он посмотрел на Гедеона. Тот стоял все так же молча, но в глазах мелькнула искра, которую Скэриэл уже знал: не одобрение, не раздражение, а та странная смесь, когда приходится признать, что Скэриэл сделал по-своему, и у него вышло, даже после «неправильной» по мнению Гедеона дорожки.              — Вот, — сказал Скэриэл, проезжая мимо. — Случайность, да?              Он знал, что задел Гедеона.              После очередного проката дорожки, Гедеон молча направился к бортику, скидывая пальто. Он бросил перчатки, не обращая внимания на полный удивления взгляд Готье, и за минуту шнурки на ботинках его тренировочных коньков были затянуты. Пара шагов — и Гедеон уже ворвался на лед, словно на поле боя.              — Отойди, — сказал он Скэриэлу, не повышая голоса, и тот покорно откатился вместе с хореографом к бортику, туда, где стоял Готье.              — Ну ты его и выбесил, — с легким ужасом пробормотал Готье. — В последний раз, когда ему пришлось показывать мне программу, я два дня не мог спину разогнуть — так он меня после загонял.              — Пошел он в жопу, — раздраженно отозвался Скэриэл. — Не моя проблема, если он не чувствует музыку.              Гедеон вкатился на центр льда, склонил голову в начальной позиции, и музыка пошла сначала. Он не собирался катать программу целиком: прыжки он лишь намечал, но все остальное… идеальная ось корпуса, четкие, но одновременно изящные, акценты в каждом развороте — каждое движение дышало уверенностью человека, который знает: его техника — эталон.              Когда он добрался до злополучной дорожки, все выглядело таким образом, будто это действительно было придумано именно так и никак иначе.              Остановился он в идеальной финальной позе и повернулся к Скэриэлу.              — Вот так, — сказал он. — И без этих твоих лишних выкрутасов. Повторишь — и на сегодня закончим. Ты меня порядком достал.              Скэриэл сжал зубы. Он видел — техника была идеальна, спорить с этим глупо, но вся эта идеальность выглядела как костюм, который сшили не по его меркам.              Он снова встал в исходную позицию, чувствуя, как по спине пробегает холодок от ощущения, что сейчас между ними уже не тренировка, а бесконтактное сражение. Музыка пошла, и он повторил каждый шаг. Те же линии тела, та же траектория движений, но на повороте головы — чуть резче, на выезде с каскада — с едва заметной паузой.              Его «уличная» манера, как ее называл Гедеон, «прорезала» идеальную постановку, как лезвие конька вносит коррективы в только что залитый лед.              Он закончил, запыхавшись — столько прокатов подряд отняли у него все силы — и посмотрел на Гедеона через плечо, как бы спрашивая: «Ну и что ты теперь скажешь?».              Гедеон молчал, но его взгляд был тяжелее любых слов.              Они сошлись в середине льда почти как в драке.              Скэриэл видел, как Гедеон скользит прямо на него, и намеренно не отошел. Гедеон затормозил совсем близко. Его тень упала прямо на Скэриэла, голос прозвучал негромко, но сказанное взбесило Скэриэла больше, чем если бы Гедеон разорался:              — Ты будешь катать то, что тебе поставила миссис Уиндем. Ты закроешь свой рот, угомонишь свой беспокойный разум и будешь делать тот контент, который у тебя записан в плане. Ты меня понял, Лоу?              Взгляд у него был ледяной, без намека на компромисс, и от него хотелось либо ударить Гедеона чем-то тяжелым, либо рассмеяться ему в лицо.              — Но… — Скэриэл медленно склонил голову вбок, будто всерьез обдумывал эти слова. — Я не твой брат, чтобы катать, как ты. Не такой идеальный чистокровный.              Брошенные слова зазвенели глухим эхом.              Гедеон моргнул один раз — медленно, и взгляд его стал на долю секунды тяжелее.              — Ты вообще понимаешь, где находишься? — сказал он все так же тихо. — Это не твой задрипанный каток в Запретных землях. Здесь твоя индивидуальность никому не нужна.              — А по-твоему нужно, — Скэриэл сделал шаг вперед, сокращая и без того мизерную дистанцию между ними, — чтобы я катался как полированный манекен, потому что это нравится старикам в судействе? Может, еще и поклоны репетировать начнем, чтобы я полностью удовлетворял их желаниям?              — Если поклоны принесут тебе баллы — да, — в голосе Гедеона мелькнула насмешка, но глаза оставались холодными. — Ты здесь, чтобы выигрывать. А выигрывают те, кто делает все чисто и слушает тренера.              — А я выиграю, потому что сделаю по-своему, — бросил Скэриэл, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Потому что я живой на льду, а не ледышка в костюме. И вообще, ты не тренер, ты просто помощник.              — Не «ты», а мистер Хитклиф, — Гедеон отвесил ему неожиданный подзатыльник. — Отвыкай от своей фамильярности, или я вымою тебе рот с мылом. И больше никакой нецензурной брани на катке, думал, я тебя не слышу?              Готье у бортика словно опасался пошевелиться. Его взгляд метался между ними, но он молчал, понимая, что влезть в этот разговор — значит оказаться между двумя лезвиями.              Скэриэл зло прищурился, но Гедеон не дал ему ответить.              — Ты сможешь брать медали ровно до того момента, пока не начнешь падать, — сказал Гедеон. — И тогда все забудут, что ты «живой». Запомнят только, что ты провалился.              — Упасть не так страшно, можно встать, — отрезал Скэриэл. — Кто боится падать — тот не побеждает.              На этом хореограф все-таки вмешалась. Когда она заговорила, голос ее был жестким:              — Хватит. Оба.              Она встала между ними, вынуждая сделать по шагу назад. Скэриэл отступил, но не отвел взгляда от Гедеона, испытывая странное, почти непрошеное удовольствие от того, что этот спор случился.       — Еще прокат, и выметайся, — Гедеон едва заметно — но Скэриэл подметил сразу, — припал больше на правую ногу, поморщился. — Давай, шевелись! Или тебе особое приглашение нужно?              Скэриэл вернулся на исходную точку не спеша, чувствуя, как под коньками хрустит ледяная крошка, и на секунду задержался, вслушиваясь в свои ощущения. Ладно. На этот раз пусть будет по их схеме. Пусть хореограф выдохнет с облегчением, а Гедеон посмотрит своим ледяным «так и надо» взглядом, но внутри — на будущее — Скэриэл все равно оставит вариант, что он задумал, и он покажет Гедеону, что сможет исполнить его идеально, не потеряв ни балла.              Он повел рукой ровно так, как показывал Гедеон. Склонил голову, как показывал Гедеон. Мягко развернулся в такт музыке, как показывал Гедеон, чувствуя, как его индивидуальность покрывается маской.              Он повторил дорожку еще раз, и еще — будто вбивая ее в мышечную память, хотя его и не просили продолжать. На третьем заходе уже сам чувствовал, что тело делает это машинально, без ошибок, и этот автоматизм был его оружием. Если он будет делать так раз за разом, никто не заподозрит, что в нужный момент он внесет маленькое изменение уже на турнире, добавит что-то от себя, и весь зал проснется.              Он знал — это будет выглядеть не как ошибка, а как будто программа вдруг задышала. То, что отличает чистое катание от катания, которое остается в памяти. И пусть Гедеон на это злится, пусть бесится, никто не остановит его от того, чтобы дебютное «Libertango» от Скэриэла Лоу вошло в историю.              Краем глаза он заметил, что Готье у бортика смотрит на него странным взглядом, и не разобрать было, чего в нем больше — восхищения или тревоги.              Скэриэл не улыбнулся ему, просто выдержал этот взгляд, пока снова не раздался голос хореографа с подсказкой по следующему элементу, и вдруг в голове его проскочила мысль:       «Это будет сложный сезон».              Сложный, но, черт возьми, именно такой он и хотел.