сломанный лёд

      В Ромусе было удушающе тепло, даже слишком для конца августа. После горного лагеря с его морозными рассветами это казалось почти издевкой: Скэриэл привык к тому, что пальцы леденеют на холодном ветру, а дыхание клубится паром, пока делаешь первую разминку на улице.              Скэриэл опаздывал. Не катастрофически, но достаточно, чтобы сердце неприятно екало каждый раз, когда он проверял часы. Булочка из ближайшего киоска крошилась в руках, он жевал ее на ходу, не чувствуя вкуса, для того, чтобы на тренировку были хоть какие-то силы после того, как он работал всю ночь, пытаясь покрыть трехнедельное отсутствие.              В голове крутилась одна мысль: если Гедеон увидит, что он задержался хоть на пять минут, то свернет ему шею. В переносном смысле, конечно, но Скэриэл не сомневался, что орать и придираться он будет всю оставшуюся тренировку.              Он шагал быстро, почти вприпрыжку, и запустил руку в карман, проверяя, на месте ли самое важное — прямоугольная пластиковая карта. Пропуск. Его собственный, именной, с дурацкой фотографией — на ней он получился уставшим, с перекошенной улыбкой, как будто его застали врасплох, и замазанным синяком на пол лица, происхождение которого осталось тайной даже для пытливого Гедеона, который под конец их тогдашней беседы заключил, что если Скэриэл будет и на турниры ездить в таком виде, им проще забыть о медалях и не позориться. А в лагере в первый день он бросил в него папку с договором на переселение «члена сборной Скэриэла Лоу» в общежитие Академии.              — Меня не волнует, кто тебя поколачивает — твой дядя или дружки из Запретных земель, но никаких синяков на видимых местах в сезоне быть не должно, ты меня понял? — не терпящим возражений голосом уточнил он тогда и добавил, — Жизнь в общежитии должна свести это к минимуму. И только попробуй натворить что-то там!              До сих пор непривычно было, что у Скэриэла был доступ в саму Академию, ту, мимо которой он когда-то проходил только чтобы лишний раз глянуть на внушительные стены с нарисованными на них фигуристами, хоккеистами и конькобежцами. Он еще помнил, как дешевые коньки царапали лед старого катка в Запретных землях, где не хватало даже нормальной заливки, и думал тогда, что двери Академии никогда не откроются для него.              А теперь у него в кармане покоился пропуск — ключ к самому сердцу Федерации — который открывал все двери: на каток, в общежитие, на территорию Академии в принципе. Чувство было странным, пропуск жег ладонь, словно он не заслужил его, а выкрал или получил обманом, как в детстве, когда пробирался тайком на домашний каток, пока ночной сторож дремал.              Серое здание ледового дворца прижималось к парку, окна отражали солнце, перед входом стояло несколько фигур в спортивных куртках с эмблемами сборной. Скэриэл по привычке слегка сбавил шаг — трепка от Гедеона была все равно неизбежна, а выглядеть суетливым придурком перед чистокровками не хотелось.              Он поправил сумку на плече, выдохнул и шагнул к турникету. Пропуск дрожал в пальцах, хоть Скэриэл и пытался делать вид, что ничего особенного не происходит. Красный огонек мигнул, сменился зеленым.              Скэриэл шагнул вперед и, проходя, почувствовал на себе пристальный взгляд охранника. Тот не остановил его, не попросил открыть сумку, как бывало в первые недели, когда Скэриэла проводил сюда Гедеон, только чуть заметно кивнул — как своему.              Скэриэл в ответ тоже кивнул, насмешливо дернув бровью. «Свои»? Да уж, конечно. Вряд ли этот мужик не заметил, кого именно он впускает. Полукровка, тот самый, о ком наверняка в курилках рассказывают гадкие сплетни, громко смеясь и закатывая глаза.              Он сунул карточку обратно в карман, и направился вглубь здания по коридору, надеясь, что у него будет хоть несколько минут, чтобы придумать убедительную причину опоздания.              Мужская раздевалка жила своим шумом: гудел фен, гоняя горячий воздух по помещению, то один, то другой спортсмен хлопал дверцей шкафчика, где-то в углу смеялись вполголоса.              Скэриэл прошел в дальний угол, делая вид, что не замечает остальных. Еще по сборам стало понятно, что пытаться быть дружелюбным с большинством было лишь пустой тратой времени. Еще он понял, что место лучше было занимать у двери, чтобы в случае чего выскочить, не дать зажать себя в углу, но сегодня у двери стояла какая-то компания, и Скэриэл проскользнул мимо, не поднимая на них глаз.              Сумку он бросил на лавку у дальнего ряда шкафчиков, не потрудившись аккуратно поставить, хотя стоило бы поберечь выданные ему коньки, дорогие и новенькие, натирающие ему ноги пока страшным образом, но по словам Готье через несколько недель они должны были разноситься по ноге.              Несколько голов обернулись на звук. Скэриэл чувствовал на себе взгляды, но демонстративно стянул ветровку, закинул ее в шкафчик неаккуратно и сел, стягивая кроссовки.              — Интересно, — донесся чей-то голос сбоку, растягивая слова с ленивой, но колючей насмешкой. — Сколько продержится чернь, прежде чем поймет, что наш лед не для всех?              Не нужно было смотреть, чтобы понять, кто это.              Дарсериан Котийяр. Он и стоял у входа с парой одиночников — те слушали его, поддакивали и смеялись в нужные моменты, словно у них не было собственного мнения. Скэриэл скосил на него взгляд, пряча глаза за волосами.              В его позе была наглая расслабленность, которой обладают только те, кто уверен: им гарантировано место в жизни. И теперь, после травмы и возвращения, ему явно хотелось показать всем, что он снова главный, сперва самоутверждаясь за его счет, а после — сместив Готье с места первого номера сборной.              Скэриэл усмехнулся сам себе. Котийяр не знал еще, что на первое место нацелился и сам Скэриэл, не желая довольствоваться ролью третьего или запасного. Ему нужно было попасть на Чемпионат Мира, стать сенсацией и для Октавии, и для спортивной медиа-сферы, чтобы люди узнали его, чтобы поверили в него.              Не поднимая головы, он зашнуровал коньки и только тогда, облокотившись локтем о колено, повернул голову в сторону Дарсериана.              — Согласен, — произнес он спокойно, будто просто непринужденно поддержал беседу. — Этот лед не для всех. Только для тех, кто может на нем удержаться, Дарси.              В раздевалке на секунду стало тише. В углу кто-то тихо прыснул от смеха, не выдержав. Кто-то другой кашлянул, маскируя невольную улыбку.              Дарсериан откинулся назад, сложив руки на груди, и посмотрел на Скэриэла с таким выражением, будто тот был не человеком, а насекомым, которого стоит раздавить.              — Удержаться? — протянул он зло. — Ты уверен, что не путаешь каток с подворотней? Тут другие правила.              — Конечно, другие. Здесь тебе дают все готовое, даже шкафчик с замком, — Скэриэл пожал плечами, щелкнул дверцей своего демонстративно. — Но на льду — все то же. Или прыгаешь, или падаешь. Последнее прямо про тебя.              — Разница в том, — голос Дарсериана стал злее и громче, так, чтобы услышали все, — Что судьи считают твои баллы. И баллы, знаешь ли, важнее, чем твои понты из Запретных земель.              Он сделал паузу, а потом медленно добавил:              — Баллы — это то, чего у тебя никогда не будет достаточно.              Скэриэл хмыкнул, веселясь.              — Забавно, — сказал он негромко. — Говоришь о баллах ты, тот, кто в прошлом сезоне не заработал ни одного. Какой ты там сейчас в мировом рейтинге?..              Приглушенный смешок снова прокатился по раздевалке, на этот раз громче. Даже один из тех, кто стоял рядом с Дарсерианом, отвел глаза, кривя лицо в насмешке.              Дарсериан резко подался вперед. Его глаза сузились, на лице проступило что-то хищное, и на секунду Скэриэлу показалось, что тот ударит его прямо сейчас.              — Повтори, — произнес он сквозь зубы.              — Что именно? — Скэриэл поднял голову, глядя ему прямо в глаза. — Про ноль баллов? Или про то, что баллы — ничего не значат, если на ногах удержаться не можешь?              Тишина накрыла раздевалку, будто все одновременно перестали дышать.              Дарсериан сделал движение, будто и правда собирался броситься на него, но один из приятелей схватил его за руку, удерживая. Не из заботы, скорее из страха перед скандалом: никто не знал, как отреагируют на драку Федерация и руководство Академии, даже если сказать, что драку затеял полукровка, которому здесь не место.              — Смотри, Лоу, — произнес Дарсериан, и голос его был низким, угрожающим, — Я вернулся не для того, чтобы играть с тобой в уличные перепалки. На льду все окажется на своих местах.              Скэриэл улыбнулся ему широко.              — Отлично, — сказал он, проходя мимо. — Жду, когда увижу, как ты шлепнешься в очередной раз, как лох, и окажешься там, где тебе и место.              Он даже не обернулся, но почувствовал на спине его взгляд, полный злости, почти ненависти. В этом злом взгляде соперника было больше признания, чем во всех словах любого из тренеров.              Скэриэл шагнул из коридора в гулкий зал и машинально задержал дыхание, вдыхая резкий запах свежего льда и железа. Каток Академии был слишком белоснежным, еще лучше, чем в комплексе в горах. Скэриэлу даже глаза заслепило от белизны льда, который не знал грязных пятен, не имел сколов и трещин.              Готье уже катался. Его хрупкий силуэт скользил по кругу под музыку — судя по всему, он как раз отрабатывал первую часть короткой программы. Скэриэл замедлил шаг, остановился у стекла, глядя, как тот делает каскад будто без усилия, приземляется красиво, поднимает руку на выезде, а после едет к бортику.              Там стоял тренер сборной, хмуро наблюдая за тренировкой. Он что-то сказал Готье тихо, наклонившись ближе, так что слов было не разобрать при всем желании. Готье слушал внимательно, кивая, и снова выкатился на лед, чтобы повторить то же движение, только чище, будто растворяясь в музыке.              Скэриэл фыркнул. Не то чтобы его это раздражало — скорее, напоминало, что здесь все делилось на «своих» и «тех, кому повезло сюда прорваться». И «своим» всегда объясняли, что и как, а ему доставались лишь крики Гедеона, самого недалеко ушедшего по уровню от членов текущей сборной. Кто знает, не получи он тогда травму, может быть и сейчас бы участвовал в турнирах, а может… Скэриэл посмотрел снова на Готье. Может, Гедеон бы выбрал брата, трепетно опекая, как и теперь.              Скэриэл мотнул головой, отбрасывая раздражение, и направился к выходу на лед. Не хватало еще злиться на Готи, а после и вовсе сорваться на него — это сулило лишь проблемы, да и ссориться вовсе не хотелось. Несмотря на то, что Готье раздражал его порой своими затуманенными беззаботной жизнью взглядами на происходящее в стране, Скэриэл чувствовал к нему слишком много тепла, чтобы разрушить все глупой ссорой, да и на пользу это не пойдет даже теперь, когда Скэриэл уже проник в Академию.              — Стой, — голос раздался из-за спины, и Скэриэл почувствовал, как его ловят за шиворот тренировочного костюма. Память услужливо подкинула воспоминания из приюта, когда его вот так же легко, как котенка, за шиворот таскали воспитатели и старшие воспитанники.              Захотелось рефлекторно развернуться и ударить, но Скэриэл остановил себя усилием воли, лишь повернул голову, заглядывая назад.              Гедеон.              Он даже не смотрел ему в глаза — просто удерживал на месте, не давая ступить на лед.              — Никакого льда без разминки, — раздраженно сказал он. — Переобувайся. За бортиком — ОФП. Скакалка, прыжки, отжимания. Можешь по лестницам на трибуне побегать… На общую разминку ты опоздал, зал уже занят, поэтому делаешь то, что получится, здесь.              Скэриэл дернулся, выскальзывая из захвата, и развернулся к нему. Взгляд его зацепился за проходящих мимо Дарсериана с дружками.              — А Котийяр? — вопрос вылетел резким вызовом, — Он тоже опоздал, но что-то его никто не дергает.              Гедеон даже бровью не повел.              — Мне на него наплевать, он не моя забота. И вообще, тебе его еще надо догнать. Не обманывайся тем, что он не тренировался, если он восстановится, тебе его будет невоз… Сложно обойти.              Слова неприятно резанули, и Скэриэл ощутил, как под кожей вскипает злость. Догонять? Да он на голову выше этого сраного чистокровки, который год прохлаждался неизвестно где! А его аксель? Посмотрел бы он, как Котийяр прыгнет такой. О том, что ни одного чистого приземления с акселя он сам не сделал, Скэриэл предпочитал не вспоминать, полагая наличие возможности тренироваться шансом это исправить в ближайшее время.              Если конечно, Гедеон не будет вставлять ему палки в колеса.              — Я и так в форме, — бросил Скэриэл дерзко, шагая к бортику, но Гедеон преградил ему путь, глядя сверху вниз.              — Ты опоздал. И если думаешь, что я буду с тобой добреньким, ты ошибаешься, — едва преодолевая явное раздражение, процедил он. — Хочешь кататься в сборной — учись дисциплине. Не умеешь вовремя приходить — будешь прыгать за бортиком, пока ноги не отвалятся.              Скэриэл скривил губы в усмешке, хотя зубы сводило от злости.              — А если я скажу, что все это — пустая трата времени?              — Тогда я скажу, что ты идиот, — ответил Гедеон спокойно, и это прозвучало хуже крика. — Идиот, который считает, что вытащит сезон одним упорством. Твое упорство не стоит ничего, если ты не умеешь работать системно.              Скэриэл выдохнул резко, как будто ударился грудью о ледяную стену. Уперся ладонями в бортик, замер, гипнотизируя глазами такой близкий, но такой недоступный лед, на котором Готье снова выезжал из прыжка — легко, красиво, въезжая сразу в изящное вращение.              — Системно, — протянул Скэриэл насмешливо. — Это ты про своего любимчика?              Гедеон наклонился ближе, и его голос стал еще более сухим, хотя казалось бы, куда еще больше:              — Если хочешь стать любимчиком, приходи вовремя и с закрытым ртом делай все, что я тебе говорю.              — И что, у меня есть шанс? — огрызнулся Скэриэл раздраженно. У него вдруг в один миг страшно заболела голова.              — М-м-м… — Гедеон окинул его взглядом, словно прицениваясь, а после отрезал, — Нет.              Скэриэл оттолкнулся от бортика, будто спасаясь от его взгляда. Он чувствовал, что если задержится еще на секунду, то сорвется и получит в ответ что-то такое, от чего придется собирать свою гордость по кускам.              Путь обратно в раздевалку ощущался, как дорога позора, а шнуровка на коньках словно не хотела поддаваться заледеневшим пальцам. Раздраженно стянув их, Скэриэл переобулся и захватил с собой скакалку — воистину орудие наказания, которое вручил ему Гедеон еще месяц назад, велев использовать каждый раз для разминки.              Представив, как подвешивает на этой скакалке Котийяра, пока тот орет и смешно дергается, Скэриэл выдохнул и рассмеялся себе под нос. Пожалуй, эта мысль скрасит нудную разминку. Жаль было только, что Скэриэл не захватил с собой плеер и наушники — разминаться под рок было всяко приятнее, чем под гедеоновы окрики.              Разминка у бортика — это не лед.              Это бетонный пол, на котором усталость чувствуется быстрее, чем при скольжении по гладкой поверхности. Скэриэл знал это слишком хорошо: когда прыгаешь десятки заходов подряд без коньков, вся тяжесть удара идет в колени, а мышцы после горят и тянут, как будто хотят вырваться из-под кожи. Но ему было не привыкать.              В Запретных землях тренироваться приходилось где угодно — на асфальте, на утоптанной земле, на скользкой плитке во дворе старого катка, когда лед таял из-за сломанной системы кондиционирования.              Там, где вместо мягко звучащей музыки хрипел старый магнитофон, он впервые и попробовал прыгнуть свой первый тройной аксель. Тогда он даже не знал, что прыжок так называется, а после его усложненная версия привела его сюда.              Так и кому ему стоило быть благодарным? Федерации? Готи? Гедеону? Конечно же, только себе.              Скэриэл оставил коньки на лавке, в поле своего зрения, и начал прыгать на скакалке: ровный счет, быстрый ритм, дыхание чуть сбивается, но это отчасти даже приятно — ритм заполнил голову, и на секунду можно было отвлечься от того, что его держали за бортиком, как ребенка.              — Скэриэл! — рявкнул Гедеон, отвлекшись от брата. — Прыжки выше! Ты ноги еле отрываешь!              Скэриэл закатил глаза и нарочно сделал еще несколько невысоких прыжков, так, что скакалка едва умудрялась проскользнуть между полом и подошвой кроссовок.              — Скучаешь по горам? — мягкий голос Оливера отвлек его от раздражения.              Скэриэл посмотрел вбок, не останавливаясь. Оливер стоял у бортика, держа в руках бутылку воды. Волосы его были взлохмачены, а широкая улыбка не сходила с лица.              — Там хотя бы не было Котийяра, — отозвался Скэриэл, переходя на двойные прыжки. Он говорил в такт движениям, тяжелое дыхание мешало, но компания Оливера была слишком ненавязчиво-приятной, чтобы его отогнать, а еще тот был, как-никак, пусть нелюбимым, но сыном главного тренера и управляющего Академией.              Оливер усмехнулся и оперся спиной о бортик.              — Ну, считай, это и есть привыкание к жестокой реальности. На международных такие крысы бывают, — он поморщился неприязненно, — И это в юниорах! Ви однажды порезали платье прямо перед прокатом…              Скэриэл сделал последний прыжок, остановился, отдышался и зачесал пятерней выбившиеся из резинки прядки волос назад.              — Если Котийяр — это реальность, то я не уверен, что хочу привыкать. Видеть его каждый день… Отвратительно.              Они переглянулись и рассмеялись. Оливер протянул ему бутылку, но Скэриэл только мотнул головой.              — Спасибо, у меня своя, — он, как назло, забыл свою воду в раздевалке, но первое правило, которое ему озвучил Готье, как только Скэриэл поделился с ним новостью о зачислении в сборную — ничего ни у кого не брать, особенно воду. Особенно на катке. Даже если от друзей.              Оливер, судя по всему, понял причину отказа и улыбнулся грустно, но комментировать не стал. Скэриэл не верил, что простой и открытый Брум попытается подмешать ему внесенные в допинг-лист препараты, но лучше было перестраховаться.              — Ты сегодня впервые на общей тренировке? — спросил Оливер, перекатывая бутылку в руках.              — Ага. И, как видишь, на лед меня не пустили. «Дисциплина», — передразнил он сухим тоном Гедеона.              — Он всегда такой?              Скэриэл стиснул зубы.              — Всегда. Но я еще посмотрю, как он будет объяснять, почему мне нельзя прыгнуть то, что я хочу. Пока у него аргумент один — что я выдохнусь. Но он просто не видел, на что я способен.              Способен тренироваться часами без устали, способен идти на любой риск, способен спать по два часа в сутки, способен откатать несколько программ подряд с экстремальными запрещенными Федерацией элементами, а после… Скэриэл помотал головой, отгоняя от себя отвратительные воспоминания о работе, и улыбнулся Оливеру мягко.              Тот вернул ему улыбку.              — Осторожнее. Гедеон умеет жестить, — предупредил он, — Он даже Готье иногда гоняет сильно, хоть и бережет его.              — Я не Готье, — отозвался Скэриэл, опускаясь на пол и растягиваясь. Мышцы приятно заныли. Может, в чем-то Гедеон был и прав…              Оливер замолчал на минуту, наблюдая за ним, потом небрежно сказал:              — У меня тренировка позже. Пришел глянуть на утреннюю, потому что дома скучно. Оливия уехала перешивать платье к новой программе, отец лично ее повез. Таскается за ней везде, хотя его даже не пустят в ателье, где девчонки в трусах щеголяют.              Взгляд его погрустнел, и Скэриэл кивнул ободряюще.              — Ну, считай, повезло тебе. Посмотришь сейчас бесплатное шоу: полукровка прыгает по полу, пока остальные на льду.              — Твои прыжки даже не полу круто выглядят, — мечтательно протянул Оливер, — Если бы я так же прыгал, отец бы не бегал везде только за Ви, ему бы пришлось обратить на меня внимание.              — Лоу! — снова донесся голос Гедеона издалека. — Ты болтать сюда пришел или работать?              Скэр бросил быстрый взгляд в сторону тренера и не удержался, ответил:              — Работаю! Разговоры — это же тренировка дыхалки!              Гедеон сжал губы в тонкую линию. Оливер тоже посмотрел на него, усмехнулся и отступил на шаг назад:              — Ладно, не отвлекаю. Не хочу попасть ему под горячую руку, в гневе он страшен. Увидимся.              — Увидимся, — отозвался Скэриэл и прикинул расстояние между трибуной и бортиком, чтобы понять, хватит ли его для прыжков.              Разговор с Оливером, пусть и короткий, оказался как глоток воздуха — простой, без скрытых ножей под словами. Если бы не было Готье, Скэриэл бы даже назвал Оливера самым приятным человеком в этой Академии.              Он взял разбег и прыгнул тройной аксель на полу. Потом еще и еще, и чем громче Гедеон окрикивал его, тем сильнее в нем росло упрямое желание дотянуть до четверного во что бы то ни стало.              Через полчаса он вытер ладонью пот со лба после последних прыжков и наконец услышал долгожданное:              — На лед.              Голос Гедеона был все еще раздраженный, но в нем появилась маленькая уступка.              Скэриэл кивнул без слов, завязывая потуже шнурки на коньках. Внутри было чувство, будто сдерживаемая пружина наконец отпускает — он ненавидел смотреть, как другие могут свободно скользить по льду, наслаждаясь скоростью, пока его держат в стороне.              Но едва он сделал первый шаг ко льду, резкий звук прыжка ударил в уши. На другой половине катка, где только что было пусто, лезвия проехались по льду с тяжелым скрежетом и — чистейший выезд с четверного тулупа.              Скэриэл остановился.              Дарсериан ехал теперь вдоль борта. Сцепленные за спиной руки, подбородок высоко, будто не просто удерживает равновесие, а показывает — вот, смотрите, кто здесь король льда. Готье до такого выезда, конечно, было далеко — он прыгал четверные, но выезды у него были куда менее рискованные.              Дарсериан подъехал к месту, где Скэриэл остановился, чуть замедлился, лишь чтобы бросить:              — Смотри и учись, — и понесся дальше, набирая скорость. В голосе его сквозила самодовольная легкость, как будто он только что сделал что-то невозможное.              Скэриэл хмыкнул:              — Скучно.              Гедеон в этот момент толкнул Скэриэла в плечо, подгоняя.              — Давай. На раскатку.              Он скользнул на лед, делая первые шаги, но едва он набрал скорость, мимо проскользил Дарсериан. Опасно близко, Скэриэлу пришлось отшатнуться, чтобы не столкнуться с ним. Лезвие Дарсериана проехалось по льду у самой ноги Скэриэла, заставив его отъехать в сторону.              Он только усмехнулся, не зло — с азартом. Котийяр хотел поиграть? Будет ему игра.              Скэриэл продолжил раскатку дальше, ускорился. И снова — резкое движение рядом. На этот раз Дарсериан проехал спереди, вынуждая Скэриэла уйти с желаемой траектории.              Никто из тренеров у бортика не шелохнулся. Ни одного замечания, только тяжелый взгляд Гедеона, и все.              Словно поняв, что Скэриэл не реагирует на подначки, Дарсериан обратил свой взгляд на Готье. Скэриэл сразу уловил смену настроение — с Готье у Дарсериана были давние терки, весь первый взрослый сезон они сражались за первенство в сборной, освободившееся после травмы старшего из братьев Хитклифов, и пусть Дарсериан лидерство присвоил, он словно не мог простить Готье то, что тот в принципе дерзнул на него посягать.              Скэриэл помнил, как мистер Хитклиф даже наказал Готье однажды, запер дома на две недели после того, как тот не выдержал и подрался с Дарсерианом в раздевалке. По словам Готье победителей в той драке не было, но Скэриэл ужасно гордился им, прижимая к его синюшной скуле банку ледяной колы, а после нарек Готье неподражаемым Македонским и поцеловал в здоровую половину лица, засмущав того до жути, отчего Готье выглядел уже не хулиганистым, а ужасно хорошеньким.              Дарсериан выехал из прыжка прямо на траекторию движения Готье, намеренно не отъезжая в сторону. Готье ловко объехал его, остановился неподалеку от них обоих. Дыхание его сбилось, было хорошо заметно, насколько тренировка утомила его.              — Котийяр, — позвал Готье мягко, но с оттенком предупреждения. — Забыл, как кататься?              Дарсериан скривил губы и с вызовом ответил, прежде чем снова уйти в разбег:              — Год безо льда. Пространства не чувствую.              И когда он снова пошел на прыжок, Скэриэл уловил его намерение сбить Готье с ног.              Он заметил это мгновенно и рванул в сторону, пересекая каток, въехал между ними, сам слегка врезался в Готье, но не дал ему упасть, просто утянул в сторону бортика.              Ему было наплевать, как это выглядит со стороны, и Готье глухо выдохнул: «Спасибо…», когда Скэриэл развернулся спиной к бортику, сам больно ударяясь о него, но зато не давая удариться ему.              — Придурок, — зло прошипел Скэриэл, и повернулся к Готье, — Ты в порядке, Готи?              — Смотрите под ноги, — ядовито отозвался Дарсериан издалека.              Сразу вслед раздался резкий окрик тренера сборной:              — Лоу! Тебе велели не приближаться к другим на тренировках!              Конечно, виноват не Котийяр, который только что мог снести одного из ведущих спортсменов и травмировать и его, и себя, а он, полукровка, которому лучше бы просто молча катать свои круги и не лезть. Гедеон что-то сказал тренеру, и тот махнул рукой.              Скэриэл закатил глаза и отпустил Готье, тот тут же отъехал в сторону, неловко поежившись, словно такое случайное недо-объятие могло на него как-то повлиять. Это легкое, почти незаметное движение плечами, задело Скэриэла сильнее, чем любой из окриков Гедеона или реакция тренера.              Он проследил за траекторией движения Дарсериана, чтобы вновь не попасть на нее. Тот все так же ехал легко, широко, будто весь каток принадлежал только ему.              Его методы — эти жалкие нападки, колкие словечки и попытки задеть — были слишком незначительными, чтобы зацепить Скэриэла серьезно или как-то повлиять на его тренировку, не того полета птицей был Котийяр, чтобы обращать на него слишком много внимания.              — Скучно, — повторил Скэриэл сам себе и надавил на лед, толкаясь, пролетел мимо Дарсериана, мимо Готье, заходя на четверной лутц.              Если Котийяр хотел показать ему, кто здесь главный, а Готье — сторониться его при любом прикосновении, пусть смотрят, чем он их размажет на Чемпионате Октавии в качестве подарка обоим на Рождество.              Спустя какое-то время тренировка вымотала всех, но Скэриэл все еще жаждал продолжения, несмотря на то, что Гедеон заставлял повторять его одни и те же прыжки и связки сотни раз. От повторений кружилась голова, тело горело, и в висках быстрым пульсом билось одно: недостаточно.              Он шел на очередной прыжок, когда увидел, что Готье едет к бортику. Тот всегда знал, когда остановиться — ни раньше, ни позже. Готье склонился, с ловкостью надел чехлы на лезвия, выпрямился.              Скэриэл поймал на себе его взгляд и уловил короткий, едва заметный кивок — такой, что можно и не заметить, если не ждать. Но он ждал всегда. На губах Готье обозначилась улыбка. Настоящая, не показная, но очень усталая.              И вдруг он помахал ему прямо под носом у тренера, моментально реабилитируя себя в глазах Скэриэла полностью.              Скэриэл нагло ухмыльнулся тренеру и помахал Готье в ответ              В груди кольнуло. Не хватало еще, чтобы он, Скэриэл Лоу, скучал по чьей-то улыбке, но он уже поймал себя на том, что думает о вечере после второй тренировки — можно будет, как раньше, пробраться к Готье в окно: разговаривать так, чтобы никто не слышал, смеяться, заглушая смех ладонью, и обнимать его наконец крепко, не думая о чужих взглядах. Мысль о том, что совсем скоро они будут жить в одном общежитии Академии, очень грела тоже.              — Скэриэл! — рявкнул от бортика Гедеон.              Скэриэл резко затормозил, не скрывая раздражения от того, что его оторвали от приятных мыслей и тренировки, и подкатился ближе.              Гедеон в руках держал планшет с заметками, лицо его было каменным.              — Вечером без опозданий. Сейчас — все.              Скэриэл хмуро попросил:              — Дай мне еще десять минут. У меня почти получилось…              Гедеон холодно скользнул по нему взглядом и оборвал его:              — Нет. Лед расписан.              Скэриэл выругался про себя. Пара за парой уже выходили на лед — танцоры, скользящие бок о бок. Места просто не оставалось.              Он скосил взгляд на часы над выходом. Полтора часа прошло, а ощущение будто всего минут двадцать. Непозволительная роскошь — опаздывать и терять ледовое время, ведь здесь не будет такого раздолья, как на катке дома, отвратительном, но почти безгранично доступном в последние годы.              Он поднял глаза на Гедеона, который уже отвел взгляд, делая пометки в планшете.              — Комментарии? Рекомендации? — спросил Скэриэл, откашливаясь — несмотря на то, что ему не было холодно из-за движения, организм на льду все же замерзал.              — Сегодня было просто отвратительно, — пожал плечами Гедеон, — Хочешь выслушать поток критики лично или мне сжалиться и отдать тебе лист с итогами в письменном виде? У меня сегодня нет времени на твои бесполезные возражения.              Скэриэл сжал кулаки, хотел сказать что-то едкое, но проглотил невысказанные слова — смысла не было — и молча протянул руку за листком. Гедеон вручил ему плотно исписанный ровным изящным почерком лист и обронил:              — Свободен.              Скэриэл вышел со льда раздраженно, натянул чехлы на лезвия и уставился на гедеоновы заметки. Тот уже ушел, не оставив шанса прокомментировать ни одну из них, но словами «плохо» и «недокрут» пестрел весь лист.              Если он был прав — а Скэриэл в глубине души понимал, что Гедеон просто не стал бы писать гадости, которые не соответствуют истине — то работы над ошибками предстояло большое количество, и даже двух тренировок в день было недостаточно, чтобы подтянуть технику к сезону.              Он отругал себя за упущенное время, за лишние минуты в дороге, за то, что в принципе лег спать, когда это уже не имело смысла. Все лишнее можно было выбросить — но он не выбросил, и теперь приходилось заканчивать тренировку с чувством, что он что-то не доделал.              В голове одна мысль крутилась навязчиво: если достать тренерский ключ от катка, можно будет тренироваться ночью. Никто не будет орать, никто не будет мешаться под ногами, случайно или специально. Ночь, пустой лед, только он и тишина. И риск, в котором никто не сможет его ограничить.