To my dear Takao

«Моему дорогому Такао, Здравствуй, Такао, это Мидорима. Хотя, ты ведь всегда говорил «Шин», поэтому пускай в этом письме я буду им. Я никогда прежде не писал письма. Всегда был уверен, что бессмысленная глупость. Писать их — долго и муторно, а отправлять — еще хуже, ведь не можешь контролировать скорость их доставки. Но, видимо, не писал я их не потому, что мне не нравились процесс и концепция. А потому что я никогда не думал, что этот глупый лист и ручка — всё, что у меня останется. Всё, что останется, чтобы поговорить с тобой. Вчера услышал, что ты уехал — теперь добиваешься больших успехов в Киото. Я был рад, но, не дослушав историю о твоих нынешних занятиях, ушел. Не смог дальше. И ты тогда тоже… ушел. Я принимаю твой выбор. Пытаюсь принять. Но каждый раз, так больно, когда не ты. Не ты пасуешь. Не ты сидишь со мной рядом на кухне. Не ты готовишь. Не ты говоришь без перестану. Не ты — а значит, никто. И я признаю, мне тяжело.  Я совершенно не задумывался о тебе. Всегда ты был тем, кто рядом всегда, даже, когда я этого не просил, даже, когда настаивал и язвил, прогоняя тебя. Но, как оказалось, что бы я не говорил тебе, я лишь хотел, чтобы ты остался. Моя уверенность и гордость всегда были главной удачей, моим главным преимуществом, а тут они стали главным несчастием. И дело тут уже не в астрологии. Помню, когда в очередной раз бросал мяч в кольцо. Ты тогда почему-то решил открыться мне. Рассказал о том, что я всегда был для тебя соперником, а потом заявил, что будешь помогать мне и побеждать вместе со мной. Я тогда посчитал тебя истинным придурком — самоуверенным и ветреным. Но потом, знай, я ни на секунду не сомневался в твоих пасах, Такао. В чьих-угодно, но не в твоих. И это я хотел побеждать вместе с тобой. И это я не смог подарить тебе вкус и счастье победы. Когда ты смог подарить мне всё. Ты стал частью моей игры и жизни так же незаметно, как однажды ушёл. Почему-то до сих пор храню тот талисман, который хотел тебе отдать перед твоим экзаменом, но ты тогда уже покинул меня. Каждый день, собираясь на учебу, я смотрю на него. Такой же, как ты. Весь такой позитивный, задорный и… близкий. За все это время я ни разу не менял его местоположение. Хотел бы я верить, что ты и без этих предрассудков хорошо справляешься. Ты ведь всегда отдавался любимому делу на максимум. И никогда не падал духом. Ты не был самоуверенным, не был заносчивым. Ты просто верил, что нужно идти дальше. Я не понимал этого. А понял тогда, когда было поздно. Ты бы спросил, научился ли я готовить? Нет. Пытался как-то еще раз, но нет. Без тебя не вижу смысла этого делать. Я хотел, чтобы ты всегда меня исправлял, всегда пояснял, как правильно, всегда касался. И почему теперь вечера на кухне такие одинокие? Я ведь привык так жить. Нет — бред. Я не привыкал, я просто знал, что иначе не будет. А привык я к тебе. Привык к тому, как ты напевал что-то пока готовишь, к тому, что иногда ты нарочно забывал на кухне список продуктов, чтобы купить что-то свое, а потом удивить меня новым блюдом вечером. И теперь все вкусы кажутся такими пустыми, такими неправильными. Эта еда сделанная не твоими руками. А значит смысла ее есть нет. Я вообще не знаю, как позволил себе тебя. Но, когда ты впервые обнял меня, то я понял, что тут я бессилен. Возможно, это — то, чего мне хватало всегда. Ты был таким легким и нес в себе столько тяжелого, но при этом никогда не отворачивался, никогда не отказывал и был рядом. Когда ты поцеловал меня, то я понял, что совершенно ничего не понимал, хоть и пытался вести себя так, будто знаю больше, чем звезды. Я тогда впервые в жизни не знал, что делать. Куда деть руки, куда смотреть, как реагировать. Но ты был таким ненавязчивым и таким напористым одновременно, что я отдал тебе контроль. Впервые. Ты потом снова шутил надо мной. Но взгляд был другим. Не таким, как обычно. И я помню его до сих пор.  Ты был первым во всем, Такао. С тобой я впервые смеялся. Первые и единственные удачные онигири тоже были сделаны с тобой. Я впервые гулял под дождем. Мы тогда оба так промокли, что я думал, что точно сляжем с ангиной. Я впервые плакал. При тебе. Больше не при ком. Ты тогда извинился, что не смог поддержать меня, а затем заплакал сам. И, наверное, в тот момент я больше хотел не видеть твоих слез, чем не видеть собственных. Первая близость была с тобой, первые бессонные ночи, о которых я ни за что не пожалею, были с тобой. Доверие было с тобой, Такао. Впервые.  Я был обязан всегда. Обязан побеждать, обязан не промахиваться, обязан быть впереди. Но тебе, который показал, что я могу просто быть, я был обязан больше всех. Больше слушать, меньше отрекаться. Я должен был просто дать тебе почувствовать то, что чувствую я. Не мог сказать, боялся коснуться. Но если бы я мог, я бы вырвал свои глаза и отдал их тебе, чтобы ты увидел, как я смотрю на тебя.  Я не знаю, смогу ли отправить это письмо. Впервые я сомневаюсь в себе и своих действиях. Я не буду ждать ответа, а если он и будет — то приму любой. Я должен был много раз уже это сказать. Говорю только сейчас.  Люблю тебя. Шин.»