To my dear Takao

«…And when we're apart and I'm missing you

I close my eyes, and all I see is you…»

Токио постепенно поглощала темнота, морозный декабрьский вечер уносил с собой дневной солнечный свет. Росчерк луны едва проступал сквозь небесную дымку, а звезды мерцали, как случайные искры на бархатном полотне. Едва улицы начали погружаться во мрак, вывески круглосуточных магазинов тут же озарили их холодным ярким сиянием. И всё же в это время Япония светилась совсем иначе. Последняя неделя перед Новым годом всегда наполняла страну чувством предвкушения и праздничной эйфории. Трудно было найти переулок, где не было бы киоска с традиционными сладостями. Запах свежеиспеченного печенья так и манил к себе покупателей, а аромат глинтвейна смешивался с холодным зимним ветерком. Каждый квартал был увешен различными фонариками, которые, излучая приятный теплый свет, радовали не только глаз, но и согревали души прохожих. Все жители казались одной большой семьей, не смотря на всю их привязанность к личному пространству, в преддверии праздника они выглядели куда более дружелюбными и открытыми. Хруст снега, ненавязчивые мелодии, доносящиеся из магазинчиков, с примесью звонкого смеха — всё это соединялось в новогоднюю симфонию Токио. Повсюду царила радость, любовь и гармония. И хоть большая часть населения была вынуждена работать едва ли не до самого звона колоколов в храме, это не мешало им также сильно ждать праздника, как дети, которые уже несколько дней, как отдыхают в уютных и теплых кроватях, или студенты, у которых сегодня начинаются долгожданные каникулы. Написаны полугодовые тесты, сданы эссе и рефераты. Теперь ученики ВУЗов могут выдохнуть и в полной мере ощутить атмосферу праздника.       Лишь на секунду оторвавшись от ноутбука и посмотрев в окно — парень будто почувствовал пронизывающий ветер, который щипает нос и щеки. Мидорима недовольно выдохнул и с раздражением поправил очки. Ему, как самому ответственному студенту кафедры медицины столичного университета, явно было не до всей этой праздничной суматохи. Сидя за своим столом, он снова вернулся к ноутбуку и еще раз проверил сдачи работ и баллы. В очередной раз убедившись, что всё, как и всегда, на высшем уровне, парень немного размял онемевшие пальцы и вновь поправил очки. Откинувшись на спинку стула, Мидорима впервые расслабился за все эти недели. Его дыхание стало чуть глубже, напряжение в плечах уменьшилось. Шинтаро позволил себе прикрыть глаза и дать волю воспоминаниям, которые так тщательно старался подавить мыслями о сдаче сессии, оценках и книгах. Парень задумался, о том, что он явно не был противником праздников. Более того, в прошлом году он впервые за несколько лет посетил центр города, где вместе со всеми смотрел фейерверк. Хотя видел Мидорима не столько цветные огни, которые росчерками оставались на небе, сколько их отражения в сверкающих глазах своего самого близкого и любимого человека. Жаль, что в этом году такого не будет. Хотя в центре города все еще будут запускать фейерверки. Парень чуть дрожащей рукой поправил очки, которые вновь спустились чуть ниже переносицы, он сжал кулак у губ, слегка покашляв, будто не давая слабости и душевной боли вырваться наружу, старался отогнать от себя дурные мысли, которым сам же позволил проскользнуть в его педантичную и холодную голову. Взгляд Шинтаро, пронизанный тоской по тем временам, падает на письмо, которое, уже будто вечность лежит на столе. Кажется, что парень уже выучил его наизусть, но по-прежнему что-то в груди сводит и болит, когда он скользит по тексту, который пропитан тоской, безмолвной мольбой и горькой любовью. А последнее «Шин» разбивает его сердце на тысячу мелких осколков.        Встав из-за стола, где любая деталь напоминает Шинтаро о том, кто заставлял его сердце то биться чаще, то и вовсе замирать, Мидорима направился на кухню. Он решительно отогнал воспоминания о нем… Мидорима ведь не из тех, кто тоскует о чем-то недоступном и утраченном.        Арсенал его блюд сейчас не блещет разнообразием и изысканностью. Даже рис, и то, который был на вкус пресным и отвратительным, и тот закончился вчера. Поэтому, увидев почти пустой холодильник, парень совершенно не удивился, хотя в сердце вновь сжалось. «А ведь с ним такого не было…». Но сегодня ситуация с продуктами абсолютно плачевна: нету даже элементарных ингредиентов для самых банальных бутербродов. Выражение о том, что в холодильнике мышь повесилась точно придумали после того, как увидели холодильник Шинтаро Мидоримы. И самому парню от этого и грустно, и истерически смешно. — Всё-таки придется выйти, — выдохнул парень, совершенно не желая покидать теплую квартиру. Запотевшие очки, красные нос и щеки, пронизывающий холод, ветер, который достает пряди волос даже из-под шапки. Все эти составляющие собирались воедино, отталкивая Шинтаро от десятиминутного похода в магазин. Мидорима вовремя вспомнил об утреннем «Оха-Аса», который гласил, что ракам сегодня стоит немного прогуляться, это поможет им слегка взбодриться, а, возможно, сможет повернуть ситуацию в их жизни на 360 градусов. Главное — не забыть талисман дня — маленькую фигурку серого кота в полоску. Конечно, он уже был в кармане брюк Шинтаро. Поэтому, поразмыслив и прийдя к выводу, что небольшая прогулка не будет лишней, парень все же решил выйти.        На сборы Мидорима никогда не тратил много времени — всегда один и тот же алгоритм: от брюк до шарфа. Всё повторялась ежедневно. Поэтому сейчас парень также надел свой базовый костюм, без которого он не был бы собой: темно-коричневые брюки и теплый свитер в тон им. Шинтаро проверил талисман дня, нащупав его в кармане, он будто ощутил опору и твердую почву под ногами. Затем парень обулся и, надевая пальто, уже выходил в общий коридор дома. Щелкнув ключом, который мгновением позже Шинтаро сунул в карман, он начал спускаться по лестнице, с каждой ступенькой ощущая, как приближается ощущение того, как холод пронизывает пальцы, щиплет нос и щеки, словно напоминает, что зима — то еще испытание.        Как только Мидорима вышел на улицу, как тут же закутался в теплый шарф, ощущая, как ворсинки щекочут нос. Лицо обдало холодным воздухом, неприятно защипало кончик носа, заставив парня чуть поморщиться. Первые снежинки коснулись очков, оставляя на них крошечные, прозрачные следы. Шинтаро снял их и медленно протёр рукавом, будто давая себе лишнюю секунду не думать. С каждой минутой становилось все темнее, а фонари словно разгорались назло наступающей ночи. В свете вывесок и гирлянд мелкие хлопья снега казались живыми, они неторопливо падали на землю, будто вырисовывая изящные па медленного танца. И в этих плавных движениях было что-то такое… тянущее назад, в те вечера, когда этот же снег таял на ресницах того, кто скрашивал алгоритмичную и местами скучную жизнь Шинтаро. Вся эта зимняя сказка отзывалась не восторгом, а тихой дрожью в пальцах и румянцем на щеках Шинтаро. Парень лишь недовольно выдохнул, закутался еще сильнее в шарф и, поправив очки, которые снова покрылись мелкими каплями, направился в сторону магазина. Сейчас он шел медленно и размеренно не только потому, что старался сохранять образ сдержанного и серьезного человека, а и потому, что не хотел позорно поскользнуться и свалиться на холодную, притрушенную снегом землю.       Один фонарь сменялся другим — свет от одного плавно скользил к другому, не давая ни метру улицы утонуть в тьме. Переулки переходили друг в друга — так естественно, будто в каждом большом городе есть свой маленький, таинственный лабиринт, который оживает только зимними вечерами. Отовсюду были слышны голоса — звонкие, веселые, перетекающие в ненавязчивые песни, которые наполняли декабрьский воздух счастьем, а поздний вечер обрамляли теплом и уютом. Вдыхая запах сладостей, рефлекторно прислушиваясь к хрусту снега, Мидорима позволял себе кануть в небытие, слиться с этим вечером в надежде, что это поможет ему хоть несколько минут не прокручивать в голове слова из письма, не видеть перед собою красивый глаз, которые светились ярче любых фонарей, торчащих по утрам темных волос и искренней, ослепительной улыбки. Каждая нота, каждая снежинка будто пыталась отворить двери, которые вели к сердцу. Но их Шинтаро закрыл навсегда, после того, как однажды сам позволил пройти сквозь них. Все прохожие казались ему бесформенными силуэтами. Может потому, что очки снова затянул иней. А может потому, что парень просто не видел в этих людях смысла, не видел в них жизни. А в нём… он видел всё.        Минув еще несколько переулков, Мидорима вышел на одну из главных улиц города. Она выглядела еще более праздничной, еще более церемониальной, чем те, которые парень проходил ранее. Ее будто освещало два слоя звезд: один расстелился на небе, превращая его в блестящее темное полотно, а другой — фонарики, которые скользили от одного здания к другому, будто светлячки, кружащиеся на улицей. Едва ли не на каждом шагу стояли магазинчики, которые так и излучали теплый свет, запах новогоднего печенья. Они собирали возле себя компании людей, которые согревались не только купленными напитками, но и счастьем, которое так и витало в воздухе. Взгляд Шинтаро невольно скользил по новогодним украшениям и мигающим вывескам, так же невольно в голову проскальзывали мысли о том, что «ему» нравилась эта предновогодняя суета. Группы людей превращались в большую толпу, которая плыла по всей пешеходной зоне, будто бы их всех объединяла общая цель. Поэтому парню пришлось аккуратно и ловко лавировать между силуэтами, стараясь ни с кем не столкнуться.       Вдруг мир словно замер и расплылся перед глазами. Словно удар током… Шинтаро показалось, что все очертания вокруг размылись и превратились в сплошную несуразицу, в зыбкую кашу теней и звуков. Парень не мог разобрать не единого отчетливого силуэта, кроме… худощавой, не очень высокой фигуры, на голове которой была надета полосатая шапка с кошачьими ушками. Та самая шапка… Внешне он словно каменная скала, но в по телу пробегала дрожь, которую невозможно скрыть, в груди защемило, казалось, что вся боль сейчас вырвется наружу истошным криком или горьким плачем. На лице почти ничего не отразилось, хотя пальцы задрожали, в этот раз не от холода, плечи напряглись до предела, а в грудь будто воткнули нож, задевая сердце. В горле ком, взгляд направлен в одну точку, Шинтаро будто пытается удостовериться: не показалось ли ему. Хотя он точно уверен, что нет. Парень не может произнести ни слова, как и во все те моменты, когда нужно было отбросить все страхи, всю сдержанность, и просто закричать, обнять, сказать всё, что так гложит душу. Мидорима так и остается на месте, едва приоткрыв рот, будто бы стараясь промолвить хоть что-то, сомневаясь, услышат ли его.  — Такао… — единственное, что вырывается у него. Этот шепот произносят не уста, это кричала его душа, которую замкнули в стальные оковы. Изголодавшаяся, тоскующая, все еще любящая душа. И хоть по Шинтаро и не скажешь, что сейчас его мир будто бы треснул, его глаза делают все маски прозрачными, а все карты раскрытыми. Может он был счастлив, что увидел его хоть на долю секунды, но у счастья был горьковатый привкус. Опустошенный, на мгновение наделенный надеждой взгляд провожает любимого человека, который все еще носит ту глупую шапку. Смотря на него, все остальное меркнет, фонарики гаснут, а гул людей вокруг превращается в сплошную какофонию. Поправив очки, чтобы хоть как-то совладать с эмоциями, Мидорима сжимает кулак у губ, тихо кашляя.       Все последующие минуты для Шинтаро прошли словно в тумане. Не давая эмоциям окончательно взять верх, он все-таки заходит в магазин, едва ли не наощупь выбирает продукты, так же неразборчиво и вяло расплачивается: руки его все еще дрожат, а взгляд едва заметно скользит по кассе, избегая продавца. Идя домой по выученным наизусть улицам, Мидорима ощущает, что все вокруг кажется чужим, незнакомым и размытым, а перед глазами, куда бы он не посмотрел, все равно стоит силуэт того, кого он на секунду увидел в толпе. Мидорима старается не смотреть на прохожих, избегая любого зрительного контакта с ними, но в тайне парень надеется, что ненароком столкнется с Такао. Тогда это будет значить, что удача и судьба, в которую он так верит, — точно не выдумка и предрассудок. А талисман серого полосатого котенка в его брюках точно не просто мелочь. Шинтаро хочет в это верить, хотя точно не хочет признавать.  ***       Время близилось к полуночи, хотя Мидорима не задумывался об этом. Для него стрелки на часах застыли еще там — на улице, где он увидел в толпе прохожих единственный родной и такой нужный силуэт. Мысли о Такао ощущались, как свежий шрам: болезненные, но от них никак не избавиться. Хотя Шинтаро и не пытается: хочет подольше посмотреть на его профиль, на невысокий силуэт, на красивую улыбку. Он хватается за каждую деталь, как за спасение, за веревку, будто она могла вытащить его обратно, туда, где ещё всё было цело, будто сможет вновь связать их души — в этот раз — навсегда. Уголки губ Шинтаро невольно приподнялись, а глаза по-прежнему смотрели в потолок. Хотя, скорее, они смотрели в несуществующее пространство, ища там то ли ответы на вопросы, то ли спасение от разъедающих душу чувств. Мидорима прокручивал не только эту встречу, в голову сами собой скользили мысли о том, что заставило их с Такао разойтись. Каждая картинка, каждое несказанное тогда слово отдавались глухим стуком сердца, сдавленным вздохом.        Периодически Шинтаро прикрывал глаза, будто надеялся уснуть. Возможно, он хотел убежать от этих мыслей, а возможно — увидеть Такао во сне. Просто посидеть с ним наедине, как когда-то было у них принято. Может пройтись по парку, куда постоянно Такао тащил его, а он лишь отпирался, хотя внутри сам любил эти совместные прогулки — под шелест листьев и безудержный поток слов любимого человека. Но Шинтаро сейчас, как бы он не пытался это отрицать, страшится сна. Боится, увидеть тот роковой день, когда хлопок двери прозвучал громче любых слов и криков.        Шум возвращается неожиданно — сначала тихий, будто далёкий, потом всё ближе, пока не заполняет уши до звона. Свет в комнате тускнеет, воздух становится тяжелее. Шинтаро моргает — и вдруг он снова там: на пороге своей квартиры. Делает вид, будто бы полностью спокоен и собран, а внутри все разрывается и кричит. Такао стоит напротив, такой близкий и такой чужой. Между ними сейчас огромная пропасть, обрыв, мост который едва ли не рушится. Недосказанные слова, упущенные возможности поцеловать, смех тогда, когда нужно было плакать, и сдержанность тогда, когда стоило открыться и довериться. — Шин, ты даже не пытался меня понять! — дрожащим голосом проговорил Такао, бегая взглядом по статному силуэту Шинтаро. Он будто видел в нем не защиту и безопасность, а холодную стену, на которую не взобраться. — Ты не пытался объяснять, — стараясь звучать уверенно, ответил ему Мидорима, смотря в глаза. На лице Такао скользнула тень разочарования, хотя он и чувствовал, что в чем-то его спутник прав.  — Тогда не думаю, что нам стоит это продолжать. Я тоже устал, Шинтаро, — впервые официальность Такао не радует Мидориму, а пронзает сердце острым ножом. Гордость сжимала горло — остановить Такао было невозможно.       Такао уходит, хлопая дверью, и этот звук отзывается в сердце Шинтаро треском — треском не только его маски педантичности, но и души, в которой ютились самые нежные, местами неограненные чувства. Этого не заметно, об этом никто не узнает, но сейчас по щеке парня катится одинокая слеза. Росчерком соленой воды она прожигает кожу, заставляя Мидориму чувствовать всю горечь потери. Воспоминания накатывают волнами — как Такао нуждался в его помощи, а Шинтаро не знал и боялся сказать или сделать что-то не так. Потом скользнули мысли о том, как Такао хотел внимания тогда, когда Мидорима просто не мог. Учеба, тренировки и прочее. Да ему на себя времени не хватало, не то, что на кого-то другого. Шинтаро не знал, как правильно это объяснить, поэтому отстранялся и замыкался. Вот тогда мост между ними и начал рушится, а стальные оковы любви — покрываться ржавчиной. И тут, когда Такао ушел, Мидорима начал понимать, что в любви нету «правильного» и «неправильного», нету «черного» и «белого». Есть тот, кого ты всем сердцем любишь и ценишь, а он — тебя. Значит, неважно, что и как ты скажешь или сделаешь. Главное — быть рядом и переживать трудности вместе. Шинтаро понял это. Но уже было слишком поздно.       Раздражающий и назойливый стук в дверь постепенно доносится до ушей Мидоримы — сперва отдаленно, затем все отчетливее. Воспоминания постепенно рассеиваются и вот — Шинтаро снова на своей кровати, снова в реальном времени. Его спина слегка вспотела, пальцы дрожат, а на лице будто бы ощущается та же горькая и болезненная слеза. Продолжительный стук в дверь отзывается ударами в голове парня, вынуждая его встать и открыть наконец дверь. Надев очки, и устало, с недовольным выдохом Мидорима направляется в коридор. Впервые за долгое время не посмотрев в «глазок», не поинтересовавшись сперва, кто это, его рука инстинктивно провернула вставленный в замочную скважину ключ и опустила ручку, освобождая дверь из плена замков.        Дверь распахнулась.       Мидорима буквально оцепенел в тот момент — на его обычно спокойном лице за долю секунды промелькнул целый калейдоскоп эмоций, которых, казалось, не было у него за всю жизнь. Размеренное дыхание на миг остановилось вовсе, а сердце, сперва пропустив удар, заколотилось, как будто рвалось из груди наружу. Тело охватила дрожь, которую парень машинально хотел скрыть, по спине пробежали мурашки, разливаясь холодком от макушки до пят. В горле — снова ком, который не дает вымолвить и слова. Вместо этого Шинтаро лишь делает шаг назад, пропуская в квартиру… его. — Шин… — едва ли не шепчет Такао, осматривая своего спутника с головы до ног. Сам же он слегка дрожит от холода, его нос и щеки еще чуть красные от мороза. На ресницах блестят мелкие снежинки, которые парень ловко смахнул, снимая шапку. — Я, наверное, поздновато… — чуть замешкался парень, опуская взгляд и неловко улыбаясь, чуть сжимая шапку в руке, будто боится отпустить ее. — Не дури, Такао, — произносит Мидорима, стараясь скрыть свою тревогу, но в голосе проскользнула нотка тепла и растерянности, которые сейчас разрывали его сердце. Он делает несмелый шаг, опускает глаза, будто бы боится увидеть во взгляде Такао презрение, осуждение и горечь обиды. Внутри всё горело, а пальцы на руке непроизвольно сжались в кулак.       Такао проходит глубже в квартиру, которая сейчас кажется ему теснее, чем когда-либо. Они с Шинтаро балансируют на лезвии, между страхом и необъятной любовью, которая связывает их. Взгляды встречаются, затем разбегаются, сопровождаясь сдавленными неловкими вздохами. Они столько хотят друг другу сказать, но, как обычно, не знают, с чего начать. — Ты все еще ходишь в этой легкой куртке? — Шинтаро разрывает тишину, поправляет очки, стараясь не смотреть на Такао. Тот в ответ лишь усмехается, чуть расслабляясь. Мидорима — все тот же Мидорима. — Зато в шапке, — парирует Такао, расстегивая куртку. В квартире тепло, контраст с морозом на улице колоссальный. Парень улыбается, смотря на Шинтаро. — Я ведь могу пройти? — Ты уже, — выдыхает Мидорима. Такао — все тот же Такао. Тот лишь тихо смеется в ответ.        Такао наконец освобождается от оков страха, едва ли не сорвавшись с места, он сокращает расстояние, а затем приживается к Шинтаро, его руки мягко обвили торс любимого, словно боясь отпустить, словно стараясь удержать каждую секунду этого момента. Если бы Такао знал, что в тот день они расстанутся на такой длительный срок, то обнял бы Мидориму так же, а, может, еще в сто раз крепче. Он носом утыкается ему в грудь, вдыхая его запах — такой родной, такой нужный. Шинтаро чувствует, как по телу разливается тепло, его кулаки разжались сами собой, по спине пробегает дрожь — не страха, а счастья, что самый близкий человек наконец рядом. В следующий момент, он уже укрывал Такао своими объятиями. Мидорима будто бы хочет защитить его от своей же черствости, своей же педантичности, заключая в самые любящие и крепкие объятия. Ладони гладят спину, в то время, как пальцы Такао сжимают футболку Шинтаро. Кожа под ладонями Мидоримы словно оживала от прикосновения, мышцы расслаблялись, а сердце колотилось чаще. Парень чуть наклонил голову, прижимаясь лбом к макушке возлюбленного. Темные волосы чуть щекочут, путаются, но сейчас — это совершенно неважно. Они оба под защитой друг друга. В этот момент мир перестал существовать — была только нежность, любовь и хрупкий трепет долгожданных объятий. В тишине комнаты раздавался только тихий, равномерный стук их сердец.        Наслаждаясь теплом друг друга, впитывая все чувства, которыми пылают сердца, Мидорима и Такао находят в этой тишине самые громкие признания, а в этих объятиях — самую сильную любовь. Подняв голову, встретившись взглядами с Шинтаро, Такао улыбается, чуть сильнее сжимая ткань футболки на парне. Он чуть дольше, чем когда-либо всматривается в его лицо, будто старается восполнить упущенные за это время моменты. Прядь зеленых волос прикрывает лоб, слегка попадая под оправу очков, темно-зеленые, словно лес в ночи, глаза так же внимательно осматривают Такао, а тонкие, чуть сухие губы, сейчас выглядят особенно манящими — даже больше, чем в самые страстные поцелуи. Взгляд задерживается на губах, парень инстинктивно подается навстречу им, позволяя чувствам завладеть разумом.       Сладкая пелена накрывает пару с головой, окуная их в мир грез и искренних чувств. Стоило губам Такао коснуться уст Шинтаро, как все дни врозь были забыты, а все слова — сказаны без единого звука. Через кончики губ одна тоскующая душа нашла пристанище в другой. Мидорима позволил этому поцелую случиться, ведь поцеловать самому и позволить это сделать — две разные вещи. Вина перед возлюбленным до сих пор пряталась глубоко в сердце Шинтаро, поэтому он боялся, что не имеет права касаться губ любимого. Но стоило Такао вовлечь его в несмелый, местами неловкий поцелуй, как Мидорима осознал — его все еще любят, ждут и нуждаются в нем. Шинтаро сильнее прижал к себе возлюбленного, позволив ему ощутить всё: от тепла его тела до дрожи на кончиках пальцев. Ладони Такао скользили по спине парня, лаская ее сквозь ткань. Каждое касание отзывалось в сердце эхом давней тоски.        Первый поцелуй после долгой разлуки мог бы быть страстным, с руками под одеждой, с томными вздохами и сдавленными выдохами. Но у этой пары все совсем иначе: сталкивающиеся носы, дрожащие от трепета и переживаний руки, несмелые скольжения губ. Они будто бы учатся любить друг друга заново — бережно, осторожно и с каждой секундой всё сильнее.       Пара не могла отстраниться друг от друга, каждая секунда была для них такой важной, словно последней в их жизни. Губы слегка дрожали, глаза широко раскрылись, а руки нервно переплетались, не зная, куда деться. Такао то и дело натыкался лбом на оправу очков Шинтаро, чуть смеясь, но не разрывая поцелуй. Мидорима, напротив, прижимал его крепче, словно боялся, что, отпустив хоть на мгновение, потеряет навсегда. Поцелуй углублялся, мир таял между влюбленными — оставались лишь они вдвоем. Их языки сплетались в отчаянном танце, будто пытаясь найти друг в друге ответы на все вопросы, накопившиеся за время разлуки. Такао изредка прикусывал нижнюю губу Шинтаро, не в силах контролировать нахлынувшие эмоции. В груди щемило от долгого ожидания, словно в ней расцветал нежный цветок, боящийся увянуть. Дыхание постепенно сбивалось, вынуждая пару отстраниться, но они хватались друг за друга, как за последнюю надежду на спасение, как за непоколебимую веру в то, что они всё ещё вместе и всё ещё любят. — Я скучал, Шин, — сбито дыша, произносит Такао, не отрывая взгляда от Мидоримы, который лишь сильнее сжал его в своих объятиях. Сперва Шинтаро думал промолчать, просто поцеловать или уткнуться носом в макушку любимого, но вспомнив, чем это молчание обернулось… — Я тоже, — выдохнул он, прикрывая на мгновение глаза. — Тоже скучал.       Он не говорит больше ничего, а лишь утягивает Такао в более напористый, более смелый, более желанный поцелуй. Руки стали смелее, изучали каждый сантиметр тела, которое и так знали наизусть. Такао чуть подцепил край футболки Шинтаро, касаясь чуть прохладными пальцами его поясницы. Мидориму пробрала легкая дрожь, мурашки пробежали по всему телу, словно импульс. Парень чуть пятится назад, увлекая Такао вглубь своей квартиры, впуская страсть и забывая о волнении. Не разрывая поцелуй, пара растворяется во мраке спальни, отдаляясь от места их воссоединения. Но отдаляясь от неловкости и трепета, они позволяют себе приблизится к страсти и обрести долгожданное наслаждение.       Шинтаро плавно и неспешно садится на кровать, утягивая парня на свои колени. Поцелуй становится глубже, их дыхание сбивается, наполняя комнату тихими стонами и ритмом пульса — словно в унисон. Его поцелуи от губ скользят к скулам, а потом плавно спускаются к шее, не боясь оставить на ней алые следы. Пальцы Такао зарываются в зеленых волосах, перебирая каждую прядь, пропитывая их нежными касаниями. Руки Мидоримы скользят от торса к бедрам, буквально вжимая в себя любимого, желая наслаждаться этим моментом сполна. В этот миг время замедляется, и есть только они — вместе.       Когда температура меж телами достигла предела, Такао нарушил какие-либо правила целомудрия, подцепив край футболки Шинтаро. Тот лишь поддался, поднимая руки, позволяя возлюбленному откинуть лишний элемент одежды. Ладони Такао скользили по плечам, обжигая каждый сантиметр, будто оставляя за собой неуловимый для человеческого глаза след. Его пальцы мягко очерчивали каждый изгиб подтянутого тела — грудь, ребра, пресс — наслаждаясь каждым касанием, будто запоминая навсегда. Дыхание Такао будто бы замирало, словно он до сих пор не верил в происходящее. Мидорима же продолжал осыпать его шею поцелуями, кусая разгоряченную кожу, будто бы помечая, говоря без слов: «Ты только мой». Он любил и восхищался каждым изгибом возлюбленного, видел в нем то, чего никогда не увидит других. С такими мыслями каждым поцелуй наполнялся все большим трепетом и страстью, отражаясь от стен комнаты сдавленными вздохами. Когда же Такао провел пальцем над резинкой домашних штанов Шинтаро, то низ живота будто бы завязался в тугой узел — давящий, умоляющий. Время будто остановилось, оставив только два тела и стремление быть ближе, ещё ближе…       Мидорима одним ловким, но аккуратным движений разворачивается, нависая над Такао, прижимая его к кровати. Затуманенные зеленые глаза скользили по силуэту возлюбленного, впитывая каждую деталь, запоминая каждый изгиб. Он боялся, что когда-то снова не сможет увидеть его. Не найдя в лице парня ни страха, ни колебания, он цепляет край его кофты — сковывающая ткань с тихим шорохом падает на пол, а этот шорох заглушают тяжелое дыхание пары, которая вновь слилась в поцелуе. Руки Такао скользили по спине Шинтаро, оставляя на ней горячие, как ожоги, следы. Мидорима, разорвав поцелуй, коснулся носом мочки уха, сдавленно выдыхая. Губы нашли шею, оставляя влажные следы, спускались ниже и ниже. Это все отзывалось в изголодавшихся телах: словно вспышки, словно импульсы. Мурашки табунами бегали по спине, стоило лишь провести рукой. Шинтаро чуть прикусил кадык, из груди Такао вырывается тихий, сдавленный выдох, а вместе с ним будто бы вырвалось что-то личное, сокровенное. Парень запутался пальцами в волосах Мидоримы, впиваясь в затылок. Он хотел, что его любимый был ближе. Ближе, чем это вообще возможно. А затем Шинтаро скользнул руками по низу живота, задевая холодный метал пряжки ремня. Этот миг стал точкой невозврата.        Такао сдался первый, скользнув от резинки шорт до области паха Шинтаро. Парень не стал мешкаться или церемониться — его пальцы тут же нащупали напряженную плоть, поглаживая ее, чуть сжимая. Мидорима сдавленно выдохнул, явно не ожидая, что раскованность его любимого будет настолько явной. Парень слегка дрогнул, впившись зубами в шею Такао, будто бы больше был не в силах сдерживаться. Скользнув бедрами навстречу, он желал ощутить большего, достигнуть долгожданного удовольствия. А Такао не стал чего-то там ждать, проведя вверх-вниз, заставляя Шинтаро сдержать сдавленный вздох, он отбросил к черту все правила, все преграды и шорты Мидоримы тоже. Такао был так близко, как, казалось, не был даже до их расставания. Его рука двигалась инстинктивно, сливаясь с плотью Шинтаро. Подавшись бедрами навстречу, Мидорима двигался так, словно ему крышу снесло. В эти секунды не было ни пошлости, ни стеснения — только близость, в которой не существовало границ. Они были так близко, что между сердцами не осталось расстояния.       Такао второй рукой провел по щеке Шинтаро, скользя по оправе очков. Подцепив, он снял их, аккуратно откинув в сторону. Такао смотрел в глаза любимого человека безо всяких стекол, безо всяких отражений и преград.  — Ты такой красивый без них, Шин, — прошептал ему Такао, замедлив свои движения. Для него была близость была не простым физическим взаимодействием, а способом восполнить утраченное, напомнить, что все еще любит. Шинтаро лишь спокойно выдохнул, на лице — едва уловимый росчерк улыбки. — Может хоть сегодня не будешь таким серьезным?        Дважды просить не пришлось.       Мидорима вовлекает Такао в мокрый, жадный поцелуй, в котором сливались влечение и тоска, попутно скользя руками к джинсам. Конечно, скорость и ловкость пальцев Такао ему пока непостижима, но он точным движением щелкает пряжкой ремня, а затем отбрасывает сковывающую ткань в сторону. Пару вздохов спустя между ними уже не осталось ничего, что могло бы отделить одно тело от другого. Да, одежду они сняли только сейчас, но, наверное, они уже смотрели сквозь нее, когда слились в долгожданном объятии. Увидеть наготу души — куда более интимно, чем тела. Позволить человеку познать всех скелетов в шкафу, позволить ему услышать биение сердца — мелодию жизни — это значит любить. Без остатка любить.       Такао всегда был довольно беспардонным и открытым человеком, и сейчас он отдавался Мидориме так же естественно, как дышал. Это ведь не чужой человек. Это его Шин. Парень разрешал подготавливать себя, растягивать, доводить до исступления. Шинтаро выбивал из него тихие, но звонкие стоны, наблюдая, как вздымается грудь, а прядь волос прилипают ко лбу. Такао в миг задумался о том, как хотел бы, чтобы Мидорима был настойчивее, где-то грубее, а возможно и вовсе вдолбил его в эту кровать. Сам же вздрогнув от своих фантазий, Такао наблюдал за сдержанными движениями Шинтаро. Да как он еще сдерживается? То ли Мидорима слишком любит дразнить, чего никогда не признает, то ли боится сделать своему любимому больно, и этого он, кстати, тоже признает. Губы касались виска, горячее дыхание скользило к уху, и сердце отзывалось дрожью. — Давай, Шин… — сдавленно произнес Такао, впиваясь в спину Шинтаро, когда терпение стало мучением. — Я аккуратно, — выдохнул Мидорима, сам не понимая, кого успокаивает — его или себя. — Вот скажи: я выгляжу, как человек, который переживает? — усмехнулся Такао. — Нет.       И в этот момент, в эти несколько фраз все оковы были разрушены, все маски сняты.        Губы находили друг друга снова и снова, пара упивалась сладостью друг друга, дрожа в пьянящей близости. Кожа к коже, сердце к сердцу. Скользящие движения бедер, которые все сближали и сближали два разгоряченных тела. Такао чувствовал, как грудь Шинтаро ритмично вздымается и опускается в такт движений. Ладони скользили по телу, уже не изучая, ведь не было тех мест, которых Мидорима не касался, которые не ласкал. Он восхищался каждой косточкой, показывал, как скучал за гладкой кожей, за торчащими ребрами. Эти невидимые линии, изображенные кончиками пальцев, знали только Такао и Шинтаро.        Тела сливались в одно целое, подаваясь навстречу то плавно, но нетерпеливо. Смакуя каждую секунду вместе, Мидорима будто беззвучно шептал: «Я скучал». Он касался кончиками пальцев живота, бедер Такао, заставляя его вздрагивать от щекотки, рвано дышать. Едва-едва проникая глубже, Шинтаро замирал, будто бы хотел мольбы, хотел желания своего любимого. Тот лишь выпаливал ему на ухо какие-то нечленораздельные фразы, впивался в спину, скользил к затылку.  — Давай же, Шин, — на грани звука промычал Такао.       Оперевшись на локти, запечатывая слова поцелуем, Шинтаро позволил Такао ощутить его полностью. Тот лишь смог шире развести колени, отдаваясь без остатка, чувствуя, что готов жить этим моментом вечно. Все становилось глубже, сейчас сложно было разобрать, где заканчивается одно тело, а где начинается второе. Такао вдыхал запах — едва уловимый мятный шлейф с примесью пота. Такао дышал жизнью человека, которого ждал, которого искал в размытых силуэтах, в несуразном мире. Сейчас они впервые так близки, так нужны друг другу. Им нужно было потерять, чтобы понять, насколько сильно нуждаются и любят. Шинтаро лишь сильнее вбивался в Такао, будто не хотел больше никому отдавать, не хотел отпускать. Он двигался резко, жестко, не собираясь сбавлять темп. Звуки шлепков, сдавленных стонов, легкого скрипа кровати — все это отражалось звоном в ушах, который усиливался с каждой секундой. Они будто отделились от всего мира, канувши в сладкое небытие, созидая нечто новое и неизвестное. Вдвоем.       Когда же накатывающая волна вожделения и страсти достигла пика — всё остановилось. Все месяцы разлуки исчезли, все звуки стихли. Лишь рваное дыхание, причмокивания губ и несуразный шепот наполняли комнату. Такао пробрала дрожь, отдавая холодком в пальцах ног, когда тело напряглось до предела, а затем растворилось в сладком оргазме. Едва ли он успел сдержать сдавленный стон, впиваясь зубами в шею Шинтаро. — Шин… — прошептал он, тая под жаром тела Мидоримы.       Он вцепился в плечи Такао, обняв сильнее, чем когда-либо. Вбивался так, что у обоих кружилась голова. А затем и его накрыла пелена. Шинтаро содрогнулся, хрипло замычав позволил наслаждению поглотить его целиком. Пару будто накрыл один оргазм, доказывая, что сейчас нету Такао и Шинтаро, есть только они вместе. Едины и неразлучны.        И больше им ничего не нужно.       Мидорима, стараясь восстановить дыхание, лег рядом с Такао, наконец позволив телам отстраниться. Губы смазано скользнули по скуле, а пальцы запутались в темных волосах. Такао скользил рукой по влажной спине возлюбленного, очерчивая каждый позвонок, каждую напряженную мышцу. Шинтаро провел пальцем где-то за ухом, щекой прильнул к виску. Такао уткнулся носом ему в грудь, вдыхая наконец родной и такой правильный запах. Языком он слизнул каплю пота с кожи, оставляя там невесомый поцелуй.       Они хотели быть вместе навсегда, никогда больше не испытывать боль утраты, горечь одиночества. Они были готовы целовать друг друга, вместо тысячи слов, которые сложно сказать. Но оба, наконец, готовы были учиться слышать и говорить — вместе. — Такао, — выдохнул Мидорима ему в висок, обжигая кожу палящим дыханием. А затем замолчал, будто вновь боялся сказать. А Такао лишь усмехнулся куда-то в грудь Шинтаро. Всё как обычно. — Я тебе письмо писал, — будто признавался ему Мидорима. Шепотом, несмело. Такао лишь поднял на него глаза — удивленные, в миг загоревшиеся. — Но не отправил. Не смог, — выдохнул Шинтаро, будто снимая груз с плеч. Избавляясь от тайны, которую носил в себе все это время. — Дашь прочитать? — усмехнулся Такао, смотря на взволнованные глаза Мидоримы. — Нет, — резко и бесповоротно ответил Шинтаро, но на его лице будто скользнула тень смущения, когда он вспомнил текст своего письма. — Ой, ладно, Шин, — отмахнулся Такао, все еще улыбаясь. — О чем писал хоть?        Мидорима замолчал. Он не мог никак выразить свои мысли, не мог сказать о том, что сам же писал. Вспоминая строки письма, ни одно слово не подходило, чтобы описать чувства, которые пропитали бумагу. — О том, что люблю тебя, вот о чем, — избегая зрительного контакта, произнес Шинтаро, чувствуя, как сердце забилось сильнее, будто сейчас вырвется из груди. Такао, слегка опешив, улыбнулся. И он знал, что Мидорима сейчас тоже улыбается. Ему не нужно было видеть — он просто знал. Лунный свет мягко коснулся их лиц, отражаясь в румянце на щеках, когда Такао невесомо коснулся губ Шинтаро.