Директор Апокалипсиса

Коридор был светлым. Коридор был тёмным. А ещё — пустым. Мышцы её судорожно подёргивались: и потому сидела она на полу, плотно привалившись к узорчатым обоям; они уже пестрели множеством вмятин и некогда жидкими вкраплениями, что золотыми бусинами пульсировали под закатным светом окон. Мрамор был ледяным — и она чувствовала, как холод с каждой секундой вмораживает себя всё глубже в её тело. Но он не только пробирался во внутренности — он забирал; и тепло поспешно утекало, словно вода сквозь решето. Тело дрожало — и она могла с уверенностью сказать: надолго его не хватит. Но какая ей теперь разница? Ожоги на руках пульсировали в такт сердцу; в пузырях немногочисленных плавала кровь. Жёлтая. Яркая. Божественная. Она до скрипа сжала зубы — и крылья инстинктивно вздыбились вокруг неё грозным золотым щитом, ощетинившись в ответ на угрозу. Отнюдь не внешняя опасность была всему причиной — не в этот раз. Угроза была внутренней; и она сама являлась не просто её источником — но проводником. Проводником чужих воспоминаний. Ангельских. Бессмертных. Из рук в любой момент норовил сорваться стирающий всё луч — ведь для него это являлось единственным достойным средством борьбы: с каким же незабвенным гневом, с какой вовлечённостью уничтожал он любой намёк на непослушание! Не без причины. Иногда не без сожалений. Но разве от того ей было легче? Она тяжело вздохнула — и вздох этот напоминал хрип; и проходил воздух по трахее её, образуя множество пузырьков в жидкости, что кипятком осела в её глотке. Бульканье распространялось внутри — но норовило выйти за пределы; и располагалось это бурление отнюдь не в животе. Источником было кое-что другое. Что-то повыше. Что-то, от чего зависит не комфорт — но жизнь. Лёгкие. Она вновь содрогнулась в кашле. Грудь отдавалась острой, болезненной пульсацией; горло же словно разодрали чьи-то когти, будто её внутренности — это кора дерева, на которой любой прохожий может оставить свою метку. И она ничего не могла с этим поделать — ведь уже пыталась. Магия не работала. Не на этом. С новым скрипящим выдохом вышел новый сгусток — яркий, золотой, пенистый. И пузырьки эти мелкие словно сияли мрачным обещанием: не достигнет она поверхности, так и погрязнет на дне; и останется от неё лишь пена морская. Ох, сейчас определённо не время для метафор. Но разве можно описать это обычными словами? Она хрипло вдохнула — попыталась, по крайней мере. Внутри неё скреблось сопротивление, что мешало воздуху нормально проходить по узким из-за крови тоннелям: потому дышала она быстро, поверхностно — но всё не могла насытиться. Воздуха было не достаточно. Сердце забилось быстрее. Но смысл в скорости, если кровь не достаточно насыщена драгоценным кислородом? Сознание мутнеет — и комната начала плыть перед глазами медленной каруселью. Но карусель эта не была однородна: состояла она из разных отрывков; только вот они повторяли друг друга, заимствовали части друг друга без разбора. Все кусочки были одинаковы — но точка зрения их была иной: кружащейся в хороводе, идущей по одному и тому же маршруту. Но, как ни парадоксально, не нашла она в этой предсказуемости никакого однообразия — ведь угол всё время менялся. В один момент — золотой подсвечник сверкает своей ножкой: и ножка эта словно обрела заместо отблесков глаза, что смотрят прямо на тебя. В следующий же момент — словно находишься ты не здесь, не в темноте, не в одиночестве, а далеко-далеко, где-то в жёлто-оранжевом небе, среди больших душистых облаков. Только вот облака эти дружелюбны лишь на вид. Убаюкают они тебя, бдительность усыпят — и удушат в объятиях своих. И дороги назад не будет. Внезапно раскрыла она свои глаза. Пальцы на руках с резкостью сложились в трясущийся кулак — и она ударила. На белом мраморе появились трещины; они зарастали. Но она не прекращала бить. Ещё. Вокруг места удара собрались осколки. Ещё. Целых плит уже не было. И ещё. Ничего не зарастало. Она не позволит. Руки засветились — но сияние золотистое было не мягким, не мерным — было оно горячим, ослепляющим, и теперь... Контролируемым. Она вскинула ладонь — и в стене появилась ровная дырка: в ней виднелась часть другого помещения. Это письменный стол? Пуста ли комната? Хотя без разницы. Даже если кто-то попадёт под луч — плевать. Сожжёт тело и дело с концом — разве ей впервой? Ноги с резкостью были приведены к телу: следом по полу протянулось серое матовое пятно. Крылья, ранее непокорные, сделали взмах с золотою волной: и бумажная стопка в другой комнате рассыпалась аккуратными журавликами; фигурки медленно спикировали на дубовый стол. Тело же от потока приподнялось в воздух. Она с треском приземлилась. На ноги. И посмотрела вперёд. Дыра в стене получилась недостаточно большой: и потому в неё тотчас же был направлен очередной луч. Но луч этот отличался от предыдущего: являлся он не тонким ручейком, строго идущим по руслу — был он бурной рекой с брызгами, что всех проходящих обездвиживают. И реке равнодушной нет дела, на что же именно направлен поток. Она сметает всё на своём пути. Часть стены с шипением разрушилась, но луч задел не одно помещение. Мимолётным взглядом она отметила как минимум пять дыр. Но то неважно. Она сделала шатающийся шаг вперёд. От её тела исходили горячие, осязаемые волны: остатки мрамора под босыми ногами покрылись сетью трещин; и сеть эта со стороны напоминала паутину. Вот только теперь она не мошка. Она паук. И с каждым шагом паутина становилась лишь объёмнее, охватывая всё больше плит, добираясь до самого потолка — и останавливаться на этом она не собиралась. Розоватый отлив, что ранее украшал некогда белый мрамор, теперь превратился в серое марево. Но оно не скрывало трещин — напротив, марево их лишь подчёркивало. Разве обязательны яркие цвета в картине разрушения? Вопрос риторический. Из множества приоткрытых окон, в коридор, падал приглушённый оранжево-жёлтый свет — но она уже была не в его досягаемости. Всё ближе и ближе она приближалась к тёмной комнате. И тьма без слов принимала её. Лучи беспомощно пытались ухватиться за её фигуру — но их ждали лишь чёрные расколы, что она оставляла за собой. У них изначально не было и шанса. Она прошла через дыру. ... В комнате не было света. Совершенно. И пол был... Тёплым? Жёлтое пламя тотчас поднялось от самого кончика указательного пальца — и перед глазами на мгновение заплясали зелёные и красные круги. Она дезориентированно заморгала и оглянулась: ни включателя, не даже факела в такой темени не было видно. Мерное сияние нимба являлось чересчур тусклым, а свет от искусственного огня же, напротив, был ярким — но недостаточно для осмотра всей комнаты. Делать его ещё ярче она опасалась — здесь находились легковоспламеняющиеся бумаги. Или пергамент? Она задумчиво потёрла лоб свободной рукой: что странно, та почему-то теперь не болела. Это плохо? Очень медленно она поднесла огонёк к массивному столу — что-то сверкнуло на нём зелёной вспышкой; и она инстинктивно отдёрнула руку, оставляя в темноте светящуюся линию, что кометой тянулась к жёлтым всполохам. Огонь не погас — он разгорелся сильнее: и на мгновение осветил всю комнату. Холодное жало чистой эмоции воткнулось в её внутренности. В комнате виднелся силуэт. Пламя было тотчас потушено. На его место пришёл лазер. ... Это длилось всего несколько секунд — и она могла поклясться, что видела фигуру, что вспышкой растворилась в золотом свете. От неё что-то... отлетело? Но это был лишь миг. Лазер остановил свой поток, она взмахнула рукой — и создала несколько парящих шаров света по всей комнате. Пусть даже пергамент сгорит — ей уже всё равно. Осмотр тела (от него хоть что-то осталось?) сейчас важнее. Осторожно она подошла к чёрному пятну, что чужеродной кляксой смотрелось на светлом дереве паркета: сразу было видно, что на его месте недавно что-то стояло. Или кто-то. Коснулась она пола кончиками серых пальцев: на них осела чёрная сажа. Она сосредоточенно протёрла её между пальцами, будто надеясь что-то ощутить. Но ничего. Совершенно. Пахло гарью и... Клубникой? Но её кое-что отвлекло. Она замерла. И посмотрела в сторону — откуда возвышалась гора блестящего драгоценного хлама. Рядом с чёрным кожаным диваном (даже у подушек на нём был блеск!) она заметила тонкий серый дымок, идущий прямо из-под прямоугольного прозрачного столика. Это что... алмаз? Ты, Адам, себя балуешь на полную, а? А как же небесная скромность? Золото, мрамор с золотыми же прожилками, алмаз... Что потом — изумруд? Кристалл? Она не осуждает, конечно, но всё это несколько... безвкусно. Слишком много золота. Слишком. Хотя, может, вкусовщина?.. Но не настолько же! Она уже почти ослепла от этих блядских солнечных зайчиков! О комфорте-то тоже не надо забывать! Есть ли смысл в понтах без удобства? Её губа недовольно дёрнулась. Широким шагом она подошла к столу и резко поморщилась, отфыркиваясь: дым шёл прямо ей в лицо, а запах же напоминал перегревшуюся от напряжения зарядку. Только реального пожара ей здесь не хватало. Огонь создавать легко — но вода... ...Ну, даже если она устроит здесь потоп, всё будет нормально — соседей у Адама нет и никогда не было. И хорошо. Она наклонилась под столик — и окаменела. Это была рука. Рука. Рука. То есть она... она... Правда убила кого-то? Но... Нет. То, что силуэт был человеческим, отрицать бесполезно. Она и до этого должна была понять, что... Но... Одно дело — полное стирание, и совсем другое... Останки. У всего есть последствия. Силуэт хотел навредить. Разве нет? Надо... спрятать. Стереть. Ангелы несут уголовную ответственность?.. Или это предедент? Нет. Хватит. Нет тела — нет дела. Плечи напряглись — и она тотчас же схватила руку, не давая себе времени на раздумья. Лучом стоит пользоваться меньше. Он оставляет следы. Надо аккуратнее. И... надо всё починить. И узнать... личность? Кто это был. Это может... помочь. Рука попала под освещение. Но это была не человеческая рука. От облегчения она едва не пошатнулась — никакого срока. Никакой уголовщины. Никакой смертной казни. И никакого расследования. Слава тапкам. Она прокрутила искусственную руку, внимательно смотря на каждую её неровную щель, каждый неаккуратный излом. Она не могла похвастаться длиной — всего лишь часть предплечья и запястье с неестественно длинными пальцами; эта железка была гораздо меньше рук Адама: может, чуть больше руки среднестатистического человека. Та была механической, сделанной из розоватых пластин: светлый металл в нескольких местах обзавёлся чёрными проплешинами, а где-то — был обожжён до самого корпуса, что напоминал собой обломок кости. Где-то встречались белые и фиолетовые линии, будто начерченные маркером, и эти линии складывались в... Сердечки? ... Она в очередной раз перевернула странный прибор: наличие проводов намекало, что это был не просто манекен. Эта штука — она раздражённо отмахнулась от дыма — определённо работала на... электричестве? Или ангельском аналоге? Маловато информации. Она взлохматила свои волосы — и удивлённо замерла. Запах. Клубника. Стоп. Её взгляд вновь вернулся к руке — и она окинула её уже другим взглядом. Прищуренным. Подозрительным. Она искренне надеется, что это не резиновая кукла удовольствий. Иначе её вера в Рай в целом и Адама в частности рухнет окончательно. ... Нет, ну а что? Учитывая некоторые из его воспоминаний... Стыд там, если и был, то где-то глубоко. Очень-очень глубоко. ... Хотя, конечно, проводка и металл... Это ведь не может быть боевым роботом, да? Потому что если всё правда именно так — она скажет всем интересующимся, что он не прошёл испытания. Полевые. И вообще, портил своим видом её интерьер. Да-да, всё именно так. Она фыркнула, повертев железяку из стороны в сторону. Ничего. Никакой зацепки. Никакого логотипа. Что это делало в его кабинете? Он не любитель технологического прогресса — пусть внешне он и казался тем ещё... фруктом, Адам, на самом деле, был во многих отношениях на удивление старомоден. Рясу он не менял веками, с причёской — похожая история. Разве что у воротника той же рясы определённо раньше не было рокерских шипов, но это было едва ли не единственным изменением — наряду с дизайном его шлема, что прошёл путь от деревянной маски до светодиодного экрана. Окончательно он забил болт на моду и начал скрывать своё лицо где-то... Во времена Столетней войны? Нет, раньше... Приблизительно в... В 13 веке? Может, вообще 10?.. Точнее она не скажет — и без того голова раскалывается от той архаичной речи. Разные народы, разные верования, разные языки — как только всё запомнил? Хотя это объяснимо историей с Вавилонской башней. Эх, башенка, башенка... Строили, значит, люди башню. Большую такую, богатую. До самых Небес решили построить, да. Амбиции у них, конечно, были запредельными, но всё в пределах нормы — если бы не вмешательство одного конкретного нюансика, ангелы от этой попытки бы даже не почесались. Что за нюанс? А всё банальней некуда. Среди архитекторов затесался один из изгнанников — да-да, из Рая тоже изгоняли. Что странно, без смертной казни. Но это, видимо, репутация такая: оплот Мира, Добра и Всепрощения (именно с большой буквы, да). Почему изгнали? А за крамольные идеи. Ну, и за гнев, конечно: тот бесился, что его имя все до единого коверкают; имя у него такое зубодробительные было, что даже ангелы-бюрократы заикались, не способные его выговорить... Вроде было что-то наподобие Смшемпшпмшмшгмп. Может, длиннее. Не суть. Кхм. Ну, в общем, строили люди Вавилонскую башню — и архитектор-изгнанник с трудновыговариваемым именем играл во всём действе не последнюю роль. План по строительству аж до самого Рая был изначально его — захотел доказать Небесам, что те были неправы, что людям не только можно, но и нужно помогать, даря сверхъестественные плюшки. Решил, значит, Смеша вдохновить строителей — и наделил их силой сверхчеловеческой, да способностью к полёту, чтобы работу ускорить. Только вот просчитался: люди начали откровенно буянить. Работать они работали, да только мотивы у них были, мягко говоря, не благородными. Рай — место изобилия: вкуснейшие блюда, плодороднейшая земля, необычные звери и красивые женщины (пусть у некоторых из них и присутствовал клюв или даже щупальца, их это особо не волновало. Некоторых даже воодушевляло. Специфичные же были вкусы у Древних Людей...). Строители перспективы сразу поняли — и никакого трепета перед крылатыми бессмертными не испытывали. Не после обретения способностей. Не после того, как один из Райских послов сбежал после их угроз. Они почуяли слабость. Смеша, когда осознал их мотивы, магию свою почему-то не отменил — просто тихо ушёл в закат. Мудак. А ангелы, поняв, что Смеша набедокурил, решили сделать ход конём — отключили автопереводчик, что до этого работал для всего человечества. Зачем? А чтобы толпа не смогла сговориться — им только организованной армии сверхлюдей для счастья не хватало (чары-то мог отменить только сам Смеша!). И по-быстрому устранили они людей под магическим допингом. Не они лично, конечно... В основном подчищали сверхлюдей бывшие воины и полководцы из человеческих душ (тем в Раю пришлось устроить чуть ли не революцию, чтобы бюрократы-пацифисты наконец зашевелились!). Ну, и просто добровольцы (в число коих входил Адам — инициативный открыватель порталов и просто хороший охотник). Кхм. Говоря об автопереводчике... Он сохранился только у людей, что умерли до Вавилонской башни (когда это там было? 4000 или 5000 лет назад?.. Тц. Проклятая память). Ну, и у коренных ангелов (не человеческих душ), которых создали до тех событий — и это конкретное последствие не было предусмотрено Небесной бюрократией. Но назад уже было не повернуть. Мда, когда в Рай наконец прибыли более поздние души — начался тот ещё цирк! Эту пантомиму она точно запомнит надолго! Так что Адам, как Ископаемое, чужую речь понимал. Другое дело, что говорить ему на чужом языке не всегда удавалось... Да и письменность — дело то ещё. Особенно во времена царствия метафор. А что же по поводу Смешы... Может, был он скрытым мазохистом или, возможно, сам не знал как эти способности быстро у толпы забрать — не суть. Этого мы никогда не узнаем, ведь Смешу, бедного, буквально напополам разорвали. С бюрократами он на связь не выходил, ни в какую не хотел по-хорошему людей опять обычными сделать, прятался этот горе-экспериментатор до последнего... А толпа, напуганная отключением переводчика, мигом обвинила во всём Смешу. И нашла. Как — загадка, но тело его потом едва ли не на сувениры растащили. Адаму на рынке соседней страны достался его глаз... ... Эх... Болтливым он был, конечно, но до чего же вкусные блюда готовил!.. Ну да не будем о грустном. Она удручённо покачала головой: перед глазами встал образ... Тарелка. Но это не просто тарелка — это низкая, широкая, глиняная чаша, что занимает едва ли не половину крохотного столика. Глина её была грубой, пористой, цвета сухой, обожжённой земли, с редкими рыжими подпалинами, что замысловатыми узорами шли по всей тарелке. По краю — неровный, волнистый ободок, а сама чаша тяжёлая, массивная, с едва заметным сколом на боку. На тарелке — кусок сыра. Был он угловатым, неровным, как обломок камня, отколотый от скалы; пузырчатая структура его выглядела так, будто изнутри его распирало. Размером кусок приходился с пол-ладони длиной и с пол-пальца толщиной и лежал он не ровно, наискосок, дикобразом сжавшись на тарелке. Цвет его представлял собой настоящую палитру — матовый кремовый с корочкой, с глубиною невыразимой, что шла по всему сыру пятнистой шкуркой: местами она была тёмно-золотистой, украшая шершавую поверхность дорогим ожерельем, местами — коричневой, словно бронза, а на самый высоких точках, на острых, рёберных углах встречались угольные, почти чёрные подпалины, что кисточками небольшими возвышались над его жёлтыми кратерами. А стоит только разрезать его, заглянуть внутрь — и увидишь ты, что сырный излом молочно-белый, практически до прозрачности желтоватый, а запах его... Ох, запах... Густой, липкий как целая пасека. С лёгкой, едва заметной горчинкой, что с каждым вдохом словно проникает в твоё тело, захватывает твои мысли и туманит разум. Но стоит только осознать эту первую волну, как ты тотчас же улавливал другие ноты: тёплый, насыщенный, почти что лесной дух, смешанный с обволакивающим, молочным ароматом, который был столь плотным, что его можно было буквально жевать. А потом... Она мечтательно вздохнула — и тотчас же сглотнула слюну. Где там у него кухня?.. ... Эх... Не о том она думает, совсем не о том. Планы по ограблению холодильника пока можно отставить на дальнюю полку, а сейчас же... Она поставила механическую руку на алмазный столик. Она обернулась к массивному дубовому столу, у которого стояло гигантское кресло-трон. ...ей стоит осмотреться. ... Журавлики. На столе лежали журавлики — и по их полосатым тельцам было видно: большая их часть раньше являлась документами и письмами — причём рукописными, с золотыми чернилами. Печатные буквы тоже были, но встречались значительно реже. А где-то встречались и... О. Сургучные печати? Но почему жура— Ой. Она вспомнила, что после создания дыры в стене магия решила немного взбунтоваться: и взмах крыльев совершил этот акт вандализма над чьей-то бедной бюрократической, впечатлительной душой. Упс? Ну, на крайний случай её начальство надолго запомнит это оформление. Может даже, будут поставлять ей меньше макулатуры?.. Ах, мечты-мечты. Изнутри она закусила щёку. Главное — чтобы не заставили переписывать. Ей этих бумажек и в прошлой жизни хватило. Тьфу-тьфу! Подавив желание перекреститься (а здесь они это делают от левого плеча или от правого? Ох, как сложно быть ангелом-атеистом...), она взяла в руки один из журавликов, с печатными буквами — и раскрыла его. Это... Газета? Мигом она перевела взгляд вверх листа — сама она газетами практически не пользовалась (разве что кроссвордики иногда листала), но точно помнила — с их помощью можно узнать конкретную дату, что ей сейчас жизненно необходимо. Конечно, не факт, что она сегодняшняя... Но хотя бы год — уже что-то. Не хранит же он у себя газеты Викторианской эпохи, а? Но всё, конечно же, не могло быть так просто. На этой странице можно было сразу увидеть огромную карикатуру уродливого рогатого ангела, что с очень довольной рожей сидел на вырвиглазном ковре — и эта карикатура... ...смотрела вверх в наркоманском припадке? А вокруг неё летали крылатые рёбрышки? Что за бред. Она недовольно прищурилась — вместо даты стояло множество колонок о средстве для мытья перьев, социальная реклама о помощи в приюте для рогатых хомячков и... Что? Флюгегехаймен?! Почему это он игриво обведён красным кружочком??? Нет. Не-не-не. Забыть. Забыть. Быстро забыть. ... Ладно. Она вновь раскрыла уже помятый лист — на краях бумага теперь была обожжена по форме её пальцев. Теперь серьёзно. Хотя находка, конечно... Странная. Похоже, она ещё многого не знает об Адаме. Перед глазами встала злополучная колонка с рекламой того самого устройства. Её воображение, простимулированное чтением множества сомнительных и не очень фанфиков, не оставляло места для двойных толкований. Будем надеяться, что она неправильно поняла контекст. Может, он обвёл его для того, чтобы потом сжечь компанию, производящую подобные... игрушки? Ну, надежда умирает последней. Она вздохнула. ... Ах. Вот оно. 12 ФЕВРАЛЯ 2020 г. | ИЗДАНИЕ № 999 | ...

«РАЙСКИЙ ВЕСТНИК

////////////////////

КТО САНКЦИОНИРОВАЛ БОЙНЮ В АДУ?

(И ПРИ ЧЁМ ТУТ МОЙ ЛЮБИМЫЙ КОВЁР?)

////////////////////

Автор: Асафин, скромный корреспондент и жертва семейного произвола

////////////////////

ПРЕДИСЛОВИЕ: Дорогие читатели, прежде чем вы погрузитесь в шокирующие детали столь вопиющего дела, я вынужден сделать откровенное признание: эта статья написана чернилами, смешанными с моими слезами. Да-да, вы не ослышались. Но это не просто слезинки, нет. Это слёзы горя по шёлку Небесных Шелкопрядов, по мягчайшей шерсти Саблезубого Буйвола; по дорогому персидскому ковру, который бесследно исчез после визита одного Высокопоставленного Родственника... Ах, мои дорогие, как же сложно жить с тираном в семье! Но я отвлёкся.

////////////////////

ЧТО ДЕЛАТЬ, ЕСЛИ ВАШ ДЕДУШКА — ГЛАВНЫЙ ГЕНОЦИДНЫЙ КОМШАР ВСЕГО РАЯ? Я задавал себе этот вопрос с того самого судьбоносного слушания, что раскрыло ужасные, чудовищные события, стоящие за ежегодным таинственным исчезновением наших бравых защитников, что зовут себя «экзорцистами». Позвольте мне начать с самого начала. Ранее мы думали, что они каждый год проходят плановые учения, что они изо дня в день самоотверженно готовят свои тела и дух для охраны нашего, Небесных граждан, покоя. Мы все были уверены, что они безукоризненно исполняют свой долг, своё предназначение! Но нет. Это была бессердечная ложь! Какие ещё учения в ГРЁБАНОМ АДУ?! Это провокация! Это неоправданный риск! ЭТО — ПРОИЗВОЛ! Эти «учения» привели лишь к тому, что в Рай вломилась сама Принцесса Ада — Чарли Морнингбрэкфест! Да-да, дорогие читатели, дочь того самого Люцифера, Короля Лжи и воплощения Зла! И не просто явилась, нет, она потребовала целое слушание — с Высшими Чинами, с Верховным Серафимом Серой во главе. И она ПОЛУЧИЛА ЕГО! Полный состав Совета собрался ради неё всего за 1 (!) день. Не за десятилетие, как мы все уже давно привыкли, и, более того, — в ПОЛНОМ СОСТАВЕ! Она вытащила некоторых из них прямиком из КОМАНДИРОВКИ В ТУМАННОСТИ КИЛЯ И ТОЙ САМОЙ АНОМАЛЬНОЙ ЧЁРНОЙ ДЫРЫ ПОД КОДОВЫМ НАЗВАНИЕМ «КАРИЙ ГЛАЗ» (о которой говорилось в 894-м выпуске)! ПРИНЦЕССА ДО ВСЕХ НИХ ДОБРАЛАСЬ! Она ЛИЧНО заявилась в РАЙ, и мы, конечно же, приняли её с распростёртыми объятиями, организовали всё по высшему разряду, по всем писаным и неписаным правилам — и что же было дальше, спросите вы? А дальше раскрылась ужасающая правда. Почему эта правда так ужасна? А это, мои драгоценные, требует небольшого отступления. Если для кого-то ещё не дошла сия вопиющая новость, то вот суть дела: вся шумиха связана с «учениями», о которых я упоминал ранее. Я уже сказал, что они проходили в Аду, но это — не вся правда. С искренним потрясением я вынужден сообщить — в Аду проводилась бойня. И проводилась она не демонами, нет! Бойня проводилась нашими же соотечественниками, ангелами, что были буквально созданы для защиты Небес! Теми, кто ежедневно патрулирует улицы, теми, кто в прошлом сезоне выиграл кубок по пейнтболу с разгромным счётом 10 : 0! Да, всё именно так. Экзорцисты каждый год, в ночь с 31 декабря на 1 января спускались в Ад — и УБИВАЛИ всех встречающихся на пути демонов! И ЭТО ПРОДОЛЖАЕТСЯ УЖЕ БОЛЕЕ 200 ЛЕТ! ОСТАНОВИТЕ НЕБЕСНУЮ СФЕРУ, Я СОЙДУ! Кто-нибудь, подайте сюда мой чай! Но держитесь. Это ещё не всё, дорогие читатели. О, нет, всё гораздо, гораздо хуже. Знаете ли вы, кто был Главнокомандующим этой армии, палачом, что стоял во главе этой Бойни? Советую вам присесть. И выпить очень-очень крепкого чаю. С банкой сахара. ОКАЗЫВАЕТСЯ, ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ ЭТО БЫЛ ОН! Многократный победитель конкурса «БИГУДИ-ШМИГУДИ», рок-звезда и автор прошлогоднего вирусного сингла «РЁБРЫШКО МОЕЙ ДУШИ»! Первый Человек, он же — «Любитель Громких Фраз и Чужих Ковров» — АДАМ! «Но Асафин, — воскликните вы, — разве это не необходимость? Ведь демоны — это зло!» Возможно, дорогие читатели, возможно. Но задайте себе вот какой вопрос: когда в последний раз демон угрожал вашему ковру? Вот именно, драгоценные. Никогда. Требуем: 1. Немедленного отстранения Адама от командования! 2. Публичных слушаний по делу об истреблениях! 3. Возврата моего ковра в целости и сохранности! (Это не шутка. Верните ковёр) Искренне ваш, обиженный и обобранный, Асафин P. S. Дедуля, если ты это читаешь... Ты знаешь, где меня найти. И ты знаешь, что я хочу вернуть. Замену я приму только из шёлка Sericarius caelestis» ... Что. Она. Только. Что. Прочитала. ... Ладно, могло быть и хуже. Хотя шантаж ковром... Поражает своей наглостью. Она отложила газету, но рука её остановились на списке требований. Медленно она провела пальцем по каждому выделенному пункту на шершавой бумаге, снизу-вверх. И остановилась на жирных чернилах. «Требуем: 1. Немедленного отстранения Адама от командования!» ... Она не проигнорировала те опусы. «БИГУДИ-ШМИГУДИ» в контексте отстранения? Глава бойни в Аду? Репутацию, значит, портим? Ну ничего, внучёк. Добренький дедушка Адам кончился — и на его место теперь встала злая и злопамятная бабушка Адам. И она не побоится всыпать кое-кому слишком уверенному в своей неприкосновенности целительного леща... Она покачала головой. Совсем Адам его разбаловал. Что при жизни, что после смерти. Но это потом. Сейчас её ждут дела насущные. ... И самое обидное, что ковёр-то он не трогал... ... Она села в огромное кресло — будь она в прошлом теле, вряд ли смогла бы так просто на него сесть: пришлось бы натурально карабкаться. Правда, в нём ещё и лишнее место оставалось даже для Адамушкиных великанских габаритов... Хотите почувствовать себя Дюймовочкой? Вот вам — креслице ♪пыточное♪. Получите, распишитесь. В качестве бонуса предлагаем зажимы в спине по скидке 50%! ТОЛЬКО СЕЙЧАС! ТОЛЬКО СЕГОДНЯ! ОСТЕОХОНДРОЗ В ПОДАРОК! АКЦИЯ ДЕЙСТВУЕТ ТОЛЬКО ДО... ...до испепеления этого недо-трона реактивной тягой из её седалища. Крылья неудобно уместились за пределами позолоченного унитаза, что по недоразумению именует себя креслом — и она недовольно заёрзала. Попытки сложить крылья приводили лишь к ещё большему дискомфорту: обволокавающему онемению, что так и норовило распространиться по всему телу — и превратить его в каменную статую. Ох... Она с удовольствием потянулась, громко хрустнув позвонками — и перевела сонливый взгляд на блестящую поверхность тёмного дерева: стол был шокирующе пуст, если не считать журавликов-документов. Что странно, ни ручек, ни карандашей, ни даже перьев с чернильницей она не заметила — не кровью же он здесь расписывался? Хотя... перья?.. С возросшим подозрением она оглянулась, пытаясь осмотреть свою спину; и, как будто почувствовав её внимание, поверхность одного из расправленных крыльев болезненно кольнуло, словно от... вырывания чего-то. ... ...Мазохист он, не иначе. Даже тело помнит. С ленцою она обвела взглядом оставшихся журавликов: с какого из них ей бы начать? Может, с того, что справа? Или того, что сейчас опасно покачивается на самом краю? Или с той кучки, что разбросана по полу? Ой, а у неё ещё и книжный шкаф теперь есть... ...Правда, судя по виду книг, к нему ни разу не притрагивались со времён Великого Переселения Народов. По самым оптимистичным прогнозам, да. ... Мда... Её ждёт очень долгий сеанс чтения. Эх... Она уже потянулась к самому дальнему, большому журавлику; наклонилась, заставив стол жалобно скрипнуть — но внезапно замерла. Причина тому была проста: в глаза ей ударил ярчайший зелёный отблеск под столом. Как следует проморгавшись (какой-то он неестественно яркий), она заинтересованно склонила голову. Почти сразу же она вспомнила, где раньше видела это свечение: это ведь был тот самый блеск, что заставил её потерять контроль над огнём, тогда, в темноте? Она уже успела о нём позабыть — особенно на фоне той руки. Не без любопытства она со скрежетом отодвинула стул — и начала нетерпеливо шарить рукой в непроглядной темени под дубовым столом. Как у него, однако, пыльно. Похоже, в этом конкретном фэнтези нет самоочищающихся предметов. Какая жалость. Ну да ладн— Хм. Она наконец что-то нащупала — что-то длинное, легко гнущееся. Что-то... мягкое? Странно. Она скорее ожидала найти очередную золотую погремушку. Остаётся лишь слабая надежда, что это не чьи-нибудь трусы — у Адамчика уже были прецеденты. Правда, то было в морозильной камере, но мало ли... Новые впечатления на то и новые, что приходят неожиданно, а? Она вытащила руку — предмет наконец попал под свет. Стопэ. Это... Это же—

†††

Снег. Горы. Но везде пусто. Адам скучающе вздохнул — и вместе с выдохом из его рта вышел огромный, вихристый столб пара: и закрутились тонкие хвостики в спираль; и растворилась быстро эта спираль в ветрах хаотичных, что, свистя, поднимали снежинки ввысь; снежинки те отныне всегда будут частью ветра. Пусть даже осядут они когда-нибудь на пиках острых, белый покров образуя, — на прежнем месте боле их не будет никогда. Пар тепла из тела живого, казалось, сам по себе мог бы стать туманом всеобъемлющим, что не приемлет вмешательства в движение своё. Но даже туман, каким бы объёмным тот ни был, способна разогнать ветра непреклонная мощь: ведь не одинок ветер в стремлении своём — всегда служить его порыву будут потоки, что меньше и слабее. И даже если движение потока отдельного чуть отклонится в сторону — основа, что направленье задаёт, мигом на место надлежащее поток блудный вернёт. И снежинки маленькие так и будут кружиться в хороводе своём непосредственном — не подозревая ничегошеньки о страстях, что в небе происходят. Адам сделал шаг вперёд. Снег под его ногой хрустнул — и мигом расступился, оставляя стоять на сероватом камне лишь кожаные сандалии, что ремнями своими плотно обхватывали его до самых щиколоток; и виднелись его ноги из-под одежды струящейся. Ныне вслед пурге морозной ткань белоснежная развевалась; и вело её в разные стороны, внимание его отвлекая. Он зябко повёл плечами: быть может, холод и не мог его убить, но касания стужи всё так же, как и в жизни, холодными когтями ощущались. Материал одеяния его был мягче самого качественного шёлка — но предназначение его лежало не в защите от мороза. Быть может, стоит ему назад вернуться: за вещами подходящими?.. Нет. Адам яростно мотнул головой. Ему и без того едва удалось выгадать время редкое, когда не нужен он сегодня никому. Унылые же порученья дают ему в Царствии Небесном! Как скоро хватятся его в Раю — вопрос неподходящий, ведь Адам уж продумал всё. Успех в сей раз озарит дело тайное — и никто не заметит исчезновения его. Вернулся он иль нет — знание то никому недоступно будет. Адам с хитринкой усмехнулся. Кроме него самого, чему нет спора. Но не будет он лазейкой той ни с кем делиться: бывал уж опыт! Быстро переменилось выражение его лица: Адам поморщился едва ль не с недовольством осязаемым — воспоминания те неприглядны были, с тем спорить трудно. Но он уж поплатился за дерзость свою. Нимб его сначала сверкнул едва заметно, но за мгновенье разгорелся мелкий светлячок — и потонул горный склон в свете ярком. Но скоро тот рассеялся, пусть и не сразу: золотые песчинки вмиг унесены были ветрами холодными. Снега же вокруг — в три его полных шага — ныне не было. Остался лишь голубоватый камень. И— Послышался вой: громкий, протяжный, пробивающийся будто до самого сердца. Торжествующий. Адам замер — какая-то часть его, та часть, что вынуждена была веками выживать... что приняла природу не как друга — но как врага... Сердце забилось быстрее. Та часть Адама узнала этот вой. Волки. Но не только они... Он слышал..? — А-Р-Р-Р-Г-Х! УБИРАЙТЕСЬ! УБИРАЙТЕСЬ ОТСЮ— Послышался влажный хруст — Адам мигом поднял свои крылья, что уж инеем успели покрыться. И взлетел. Ветер бил ему в лицо, снег застилал взор, но не было дела ему до этого — он ориентировался не на зрение. Он наклонил голову. — АЙ-НА-А-Р-Р! Его слух, быть может, и был нечеловеческим. Но использовал он его для человека. — КУРДА-А-А! Адам с грохотом приземлился — но в метели слышно того не было. Он увидел склон: крутой, каменистый. Снег лежал не ровным слоем — он забился в расщелины между чёрными скалами. Редкие сосны и пихты росли почти горизонтально, у самого склона. На одну из этих сосен он взлетел прыжком стремительным — и прогнулась сосна под весом его, снегом голову осыпая. Но он до сих пор слушал. Буря делала его слепым. Но не глухим. Было тихо. Неужели... опоздал?.. Очередной вой. Но в этот раз не угрожающий, почти... жалобный. Скулёж? Адам быстро спрыгнул в направлении том — и крылья не оставили от сосны и следа: разрезана была та пополам. Но он этого не заметил. В пурге заметил он силуэты — но не человеческие. Волчьи. Вдоль скалы тянулась тропа, что одной стороной прилегала к стене, а другой — к пустоте, к обрыву. И именно по ней пробирались четырёхлапые фигуры. И дальше той тропы — площадка каменная, что широка была: гораздо шире тропинки. Безопасной та могла показаться — но обманчиво то было впечатление. Ведь с площадки той не существовало выхода. Лицом к трём волкам стоял человек. Сзади и сбоку от него — обрыв. Глухой — не зацепиться; отвесной — словно язык весит над пропастью. Единственный путь к жизни — тропа, на коей ныне расположились волки. В нескольких местах площадки — алые брызги на грязном снегу, тёмные и яркие одновременно. А ещё была обувь. Кусок кожи по форме ноги. Пустой. Рядом с человеком лежало древко копья: с окровавленным кремнёвым наконечником. Но оно ему теперь не поможет. И обувь была не его. С такого расстояния Адам мог всё видеть: тусклое солнце освещало лицо бледное, что беззвучно что-то шептало губами. Шкуры на теле его оборваны были во многих местах, руки же его остались полностью без рукавов. Глаза его едва ли не невидимыми представлялись — покрыто было лицо всё снегом и казалось его посиневшее лицо одной сплошной коркой льда; уши его от мороза посинеть уж успели. Он не стоял — он практически лежал, сжимая отчаянно древко сломанного копья. Дыхание его оседало тяжёлым паром; трясся он сильно от холода нестерпимого. А, быть может, не только от него. Одна из волчьих фигур вышла вперёд — и шерсть грязно-белая, с редкими рыжеватыми подпалинами, мигом же слилась с объёмными скалами, будто став их частью. И шаг длинных лап был медленным, настороженным. Готовящимся к чему-то. Несколько пар жёлтых глаз лишь тихо наблюдали — и начали двигаться плавно, в такт, сливаясь в единую, смертоносную тень. Не успел он и моргнуть, как волк появился слева от человека, перебегая через осыпь и исчезая, вынуждая охотника сместиться правее, к обрыву. Второй начал своё движение, а Третий, самый крупный, — стоял на тропе. И тогда Адам понял. Они не стремятся напасть. Они хотят его загнать. Хотят скинуть — и съесть останки. Адам не терял времени. Он стремительно спикировал прямо между ними — снег, поднятый приземлением его, вмиг растворился в небытие. Он раскрыл свои гигантские крылья — в одном из них могла бы уместиться вся волчья стая; и даже больше. Волки замерли. Человек за его спиной задержал дыхание. Адам сделал шаг вперёд — и крылья, покрытие снежной коркой, раскрылись ещё шире. И сделали взмах. Поток ветра заставил трёх волков пошатнуться, а одного едва не снёс прямиком к обрыву — но нашли они силы уцепиться лапами мощными за камень горный, по которому всю звериную жизнь свою шагали. Вперёд вышел самый крупный. Грязно-серая шерсть на морде его впитала алый цвет от самого уха; оно было разорвано чем-то острым — тем самым копьём? Волк принюхался. Его янтарные глаза сузились. Но он медленно отступил. «Кхфф». Звук, что волки используют для охоты. Звук, что волки используют для... команд. Фигуры быстро скрылись в метели — и только следы на снегу напоминали обо всём произошедшем. — Дух... Адам обернулся — нимб его ярко засиял над головой; отблески его отразились в чёрных, как мгла, глазах мужчины. Охотник не издаёт ни звука. Его дыхание, ранее прерывистое и хриплое, замирает. Он медленно, на трясущийся ногах приподнимается — и тут же опускается на колени в снег. Его глаза смотрели прямо на Адама; охотник прижал обе ладони к груди, к тому месту, где исступлённо билось его едва живое сердце. Адам удивлённо замер. Охотник протянул правую ладонь в сторону Адама, наклонив голову, — и резко отвёл её в сторону, прочь от себя. — Х-холод-Отец. — голос его был слабым, тихим, на что он сам сильно нахмурил свои косматые брови. Охотник посмотрел на Адама. И продолжил уже другим голосом. Слабым, но решительным: — Я отдаю тебе, — он чуть пошатнулся: на снегу появились новые капли крови, — свою жизнь. Она... Мужчина вновь пошатнулся — но в этот раз Адам удержал его, обхватив по бокам тело своими огромными ладонями. Охотник завороженно уставился в жёлтые радужки. И, на последнем дыхании, завершил фразу: — Жизнь больше не моя. Она твоя. Только выдавив из себя последнее слово, тело его безвольно повисло в руках могучих; и казался он в этих руках крошечным ребёнком, а не взрослым мужчиной. Адам в замешательстве уставился на охотника. Обычно представлялся он в чужих умах не спасителем, но злобным духом — хотя поступки его никакого вреда за собой не несли. Перед глазами встали здания — были они раньше деревянными, но ныне превратились в щепки: впечатленье та тварь водоплавающая оставила неизгладимое. ... Быть может, ущерб жилищам имел место быть, но не было в том злого умысла! Починил он после каждый домик — но так и остался злобным духом. Адам тоскливо вздохнул. Он поднял тело на руки; укрыл он объёмными крыльями мужчину замерзающего — и огляделся. Никого. Он быстро посмотрел в сторону, на обрыв, — метель уж стихла. И виднелись внизу дома, погребённые наполовину в земле. Адам вновь осмотрелся по сторонам — и взмахнул рукой. От его пальцев пошла вертикальная линия — быстро она раскрылась, словно куколка будущей бабочки; по краям её сияло золотое свечение, что искры яркие испускало от себя. Внутри же овала образовавшегося открылся вид на домики: те самые, что внизу были. Адам, с телом укрытым, шагнул в портал — и мигом оказался он на другой стороне. Люди, что встретились ему, быстро разбежались — попрятались те в землянках своих небольших, которые были разбросаны хаотичными гнёздами по всей местности; соединены те гнёзда были узкими, протоптанными в снегу тропинками. В центре поселения располагалась общая яма, где остались ещё кости и отходы. И от той ямы дурно пахло. Адам подавил желание прикрыть лицо от вони сей нестерпимой. Пытаясь отвлечься, он посмотрел влево, где располагался загон для скота из наскоро собранных камней. Кучковались там несколько тощих коз, сливающихся по цвету со снегом и скалами. Адам фыркнул — и одна из коз фыркнула в ответ. Он уж прищурился, возмущённый наглостью животного, но неожиданно заметил: в его сторону кто-то идёт. Мужчина. Старый, морщинистый; цвет кожи его — тёмно-бурый, с багровыми подпалинами, что вызваны ветра силой. На лице его, словно обтянутым лишь кожей, сильно выделялся нос: широкий и сплюснутый, будто вдавленный в лицо. Плащ его — грязно-бежевый, с редкими ржаво-коричневыми пятнами, что шли по всему одеянию и напоминали застывшую кровь; серо-чёрные проплешины тянулись тёмной корой по его плечам и спине. Как только он подошёл, Адам приоткрыл свои крылья, давая увидеть старику тело в своих руках. Тёмные провалы его мутноватых глаз вмиг озарились пониманием. Он молча отвёл Адама к большой полуземлянке, к очагу. Женские фигуры, взявшиеся из ниоткуда, быстро забрали раненого, тихо шепча молитвы духам своим. Адам уж было порывался уйти, но старик поднял руку — и сделал жест приглашающий. Адам в любопытстве наклонил голову — тут же в тёмное помещение внесли чашу и глиняную миску. Была чаша сия из тёмного дерева, повторяла она по форме ладони, её держащие. Внутри же чаши покоилась мутноватая бело-серая жидкость, на поверхности которой плавало небольшое количество пены. Запах от жидкости этой был кислым, но с лёгкой остринкой — и Адам рефлекторно поморщился, с сомнением посмотрев на чашу. Рядом лежала миска. Внутри — кусок мяса: тёмно-красный, почти чёрный, жёсткий даже на вид. Шёл от этого куска ощутимый дымный запах — казалось, что до сих пор оно на огне жарится. Что каждая мясистая грань горит изнутри, желает не просто сжечь — но поделиться теплом своим. Разгореться ярче. И все здесь тоже горели. Вместе. Пусть снаружи и была ледяная пустошь. Адам посмотрел на старика — тот с немым намёком указал на яства. И во взгляде этом явно читалось: отказ его возможный обиду сильную оставит. В животе Адама что-то скрутилось: не хотел он оскорблять гостеприимство чужое. Но всё же... Кострище на земляном полу тихо потрескивали у одной из стен, рядом с грудой шкур. Все люди смотрели на него — и пламя горячо отражалось в их глазах. Адам распушил свои перья — и потянулся рукой к чаше тёмной. Резко всё замерло. — Адам. Первородный. Это звучало не как имя — как приговор. Адам вмиг отшатнулся от чаши: не только от неожиданности. От испуга. Люди же замерли — не понимали они этих странных звуков, не знали они этого языка. Но они чувствовали — нет в том голосе ни малейшего проблеска тепла: лишь холодная вьюга, что пробирает до костей. — Ты сбежал из Небесных Чертогов. Нарушил правила. Опять. Голос был тих — но давил он сильнее глыбы льда. — Ты украл время, что не принадлежит тебе. Дарованный дар использован был для... чего? — в голосе чужом прозвучала не усмешка даже — разочарование. — Для игры в милосердного духа гор? Адам стоял, не способный пошевелиться. Но всё же поднял он глаза — и пересеклись в немой битве жёлтый с зелёным. Но равны ли были силы? Адам заговорил тихо, но чётко, с пылом неудержимым: — Гавриил, о Посланник Божий... Быть может, и нарушил я правила, но разве мог я пройти мимо беды чужой? Ведь— Его перебили. — Адам. Вопрос не в беде — вопрос в подношениях. Адам с недоуменьем моргнул — что тот имеет в виду? Какие ещё подношения? — Тебе было дано бессмертие. Тебе была дана сила. А ты... променял часть своей сути на мутную воду в деревяшке. Ты позволил... твари сделать себя твоим должником. В голосе его прорвалось нечто иное — уже не разочарование. Оскорбление. Адам порывался было вставить слово, но его вновь грубо прервали: — И сколько же подношений желаешь ты для гордыни своей, Холод-Отец? — голос Гавриила наполнился насмешкой. Последнее слово напоминало даже не укол — отравленный клинок. И он попал точно в цель — Адам растерянно воззрился в очи его зелёные, не смея сказать больше ни слова. В груди его поселился неприятный клубок, что шипами своими грудь больно сдавливал. Ему резко захотелось убежать иль драться, хотелось извиниться, хотелось стереть это воспоминание, исчезнуть где-то далеко-далеко. Хотелось... тихо свернуться в углу. Стать невидимым. Сделать хоть что-нибудь. Но он молчал. — Почему, Адам? — теперь в его шёпоте слышалось что-то иное. Какая-то эмоция, какое-то чувство, которое Адам не смочь был вспомнить. А помнил ли он когда-то? — Почему, имея всё, ты так отчаянно жаждешь этих жалких крох? Адаму казалось, что Гавриил разговаривал сейчас не с ним. Что он обращался не к нему — к кому-то другому. Но Адам быстро отогнал эту мысль. Он заговорил от чего-то хриплым голосом: — Я... Прощенья я прошу за своеволие своё, за, — он запнулся, — непослушание, что продемонстрировать смел. Адам тяжело продолжил — и клубок в груди поднялся прямиком к горлу: — Об одном лишь прошу — не наказывай их. Пусть и поклоняются они Ереси, но то не со зла — то от незнанья. Гавриил склонил голову; нимб его с узором в центре, напоминающем снежинку, блеснул в такт этому движению. Он молчал. Люди испуганно жались друг к другу, встав полукругом у очага. Они не понимали ни единого слова, но холод, с которым назвали их «тварями» вонзался в их тела сильнее самого морозного ветра. От природы спасались они, согреваясь у очага огненного. Но против этого конкретного льда любой огонь бесполезен. ... — Да будет так. Адам тихо выдохнул — он и не заметил, как задержал дыхание. Заговорил Адам дальше — и от нахлынувших чувств появилась улыбка робкая на его лице: — Спасибо тебе, Гавриил. Но это был не конец. — Но. Голос Гавриила вновь приобрёл бесстрастные ноты. — Нарушение есть нарушение. Рука, принявшая нечестивую дань, не должна остаться безнаказанной. Он не двинулся, не сделал ни единого жеста. Он лишь посмотрел на ладонь Адама. И боль пришла — но не была она ни огненной, ни ледяной. Была она похожа на внезапное онемение — и Адам с ужасом нарастающим почувствовал... что-то. Будто... Будто часть его существа — та часть его, что парила в Небесах, что сидела на пушистых облаках и творила что-то силой внутренней — просто... просто... Перестала существовать. На коже проступили чёрные трещины, что корнями деревьев шли по его правой руке — и рука эта безвольно повисла, не способная более на движение. Трещины опустошающе пульсировали — в такт его резко заболевшему сердцу. — Возвращайся, — произнёс Гавриил, уже отворачиваясь. — Тебе предстоит ещё искупить проступок свой. Портал открылся — и изумрудные крылья Гавриила засияли яркими переливами. Он шагнул вперёд. Адам шагнул вслед за ним, придерживая свою онемевшую руку. Крылья его, что ранее золотом насыщенным блестели, ныне тусклыми стали — и слабо качнулись при движении его. А люди просто стояли. Какое ветру дело до хоровода снежинок?

†††

Ха. Значит, Гавриил. ... И часто ли Адама так «наказывали»? На его теле нет совершенно никаких следов. Да и линий на руке уже не было на момент Египта... Но это ни о чём не говорит. Магия, чтоб её. Как это вообще работает?.. Он просто... что? Отключил часть его сил?.. ... И что же его перо делает у Адама в кабинете? Спутать было невозможно. Ангелов с зелёными крыльями — великое множество. Но не... с такими. Несколько шаров света освещали комнату — и изумрудное перо не просто блестело. Оно переливалось в её руках северным сиянием: от зелёного до синего, от синего до фиолетового, от фиолетового до... Причастен ли он к... Ко всему происходящему? К «попаданию», так сказать? Интересный вопрос. Что делает ситуацию ещё более охуенной — с Гавриила ничего не спросишь. Выше по силе. Выше по статусу. Гораздо выше по иерархии. Поэтому здесь возможны только обходные пути. Но после увиденного... контактировать с ним у неё нет никакого желания. Она же не мазохистка. Если он и в те времена словами любил манипулировать — то что же в его голове творится сейчас, когда он поднабрался ещё большего опыта в унижении ближнего своего? Не-не-не. Ищите другую дуру. Если кто спросит, она — ветошь. Точнее, прошлый Адам, да. И если к ней придёт коллектор-мимокрокодил — она споёт любовную балладу о сыре. И только та— Нимб резко зажужжал. ... Опять? Это— Внезапно она почувствовала — не вибрацию от звука. Нет. Это... Направление?.. Она встала с кресла, сунула перо в карман — и наклонила голову, словно пытаясь прислушаться к невидимым колебаниям. Но это был не звук. Это было... ощущение? Интуиция? Она не знала. ... Вышла она из дыры в стене, крадучись, повинуясь неясному порыву — и этот порыв указывал ей направление. Нимб слабо вибрировал: но, стоило свернуть не туда — жужжание тут же стихало. Ангельский навигатор, ёпта. Быть может, не очень разумно идти на поводу не пойми чего — но не может же она сидеть в четырёх стенах целую вечность? Если её вызывает кто-то из её— ...Точнее, его знакомых. Да. Если вызов идёт от его знакомых, то палить контору крайне нежелательно. Адам, при всех своих особенностях, являлся личностью... общительной. Пусть иногда и казалось, что общался он лишь со своим отражением. Но было обстоятельство и похуже. Газета раскрыла — его видели не просто болтливым грубияном, нет. Он был публичной личностью. И некоторые его хиты она не стала бы петь даже в душе — что уж говорить о сцене?

♪♪♪

~ А-а-А, КТО САМЫЙ ЛУЧШИЙ ПАПА-А-А?

А-ы-А, КРАСИВЕЙ ЛИШЬ ЭСТРАДА!

МОЯ-а-Я!!!

Ой-да-БЛЯ, КТО ЧУДЕСНЕЙ ВСЕХ НА СВЕТЕ?

Я-о-Я-Я-я!!!

НЕ ГОВОРИ НИ ОБ ИДИОТЕ РОМЕО, НИ О ДУРЕ ДЖУЛЬЕТТЕ-Е-Е!

О-ы-О!!!

ПРЕКРАСНЕЙ Я ЧЕМ ТАНЕЦ НА ШЕСТЕ-Е-Е!..

♪♪♪

ФЛЯ. Даже не бля. Просто... ФЛЯ. ... Внутри неё пока ещё теплилась робкая надежда, что его чувство прекрасного не перешло ей по наследству — вместе с телом. Она свихнётся от обратного. ... Наконец нимб перестал жужжать. Она с сомнением взглянула на дверь: та словно сливалась с окружением. И сливалась не в плане цвета — дерево было ярко-красным — совсем нет. Дверь... Стоит зацепиться только за неё взглядом — и изображение покрывается рябью, а спиралевидная резьба становится не украшением. Водоворотом. Она помотала головой. Даже если здесь есть какие-то чары отвлечения внимания или чего-то в этом духе... Они давали сбой. Пусть внимание её и плыло — дверь она видела. Хотя больше её беспокоило именно их наличие. Зачем скрывать дверь в своём же доме? Да и Адам ли это сделал? Если бы это был он — разве у тела не развился бы иммунитет к этим «чарам»? Или он у неё уже есть?.. ... Может, ну его?.. Но даже если там кто-то сейчас находится — что помешает этому кому-то добраться до неё чуть позже? Нет смысла тянуть. Зачем сеять лишние подозрения? Она тяжело вздохнула. Пальцы с предельной аккуратностью взялись за ручку (она ещё помнит разрушенное окно!) — и медленно, плавно повернули её. Что-то щёлкнуло. Дверь со скрипом открылась вовнутрь — но в комнате встретила её лишь темнота. И оттуда на неё пахнуло. Плотный, удушающе-сладкий аромат, что липкой паутиной осел в её глотке — и который она не смогла сходу распознать. Кожа. Пот. И... парфюм? А ещё ваниль. Всепоглощающая, тошнотворная ваниль. Она настороженно уставилась в клубящуюся тьму; преследовала её навязчивая мысль, что из черноты на неё прямо сейчас кто-то смотрит. Возможно даже... выпрыгнет. И уже приготовилась рука сделать яркий, но последний для кого-то выстрел; пробежали по пальцам короткие, пламенные искры — и готовы они были в любой момент смести всё огненным вихрем. Но... — А-а-дам, — таинственный голос зазвучал тихим, но обволакивающим всё пространство плотным туманом. — Я начала уже сомневаться... Ты заставил меня ждать, негодник!~ Последнее слово было пропето с такой интонацией, с той приторной нежностью, от которой по её спине пробежали ледяные мурашки. Свет с тихим щелчком включился. Но она, право слово, об этом пожалела. «Комната» была огромной. Стены были обиты красным бархатом. Повсюду стояли странные конструкции из полированного дерева и тёмного металла: какие-то дыбы с... ремнями..., какие-то качающиеся платформы и что-то, отдалённо напоминающее кресло-качалку. Усыпанную ...шипами..? Или это такие иголки?.. Красный свет отражался от десятка хромированных застёжек, крючков и колец — и все они голодно поблёскивали, напоминая глаза паучьей колонии. И сейчас она была в их логове. Сводчатый потолок несколько терялся в полумраке — но его пронзали несколько ярчайших лучей света, что падали на центральную платформу. Платформа эта была чёрной, блестящей — и в её полированной поверхности она смутно могла видеть своё отражение. И не только. Выколите ей глаза. Спиной к платформе стояла... она. Нет, не так. ОНА. Основания её крыльев были белыми — хотя сами перья были аквамариновыми. Крылья ангелицы были гораздо меньше, чем её. Острее. Изящнее. Они были блестящими, словно покрытыми масляной плёнкой. А ещё они ничегошеньки не прикрывали. Тело её было облачено не в рясу — в нечто, сотканное из чёрных кружев и тончайших кожаных ремней. Но они не скрывали — они подчёркивали. Но поразило её не это. На неё смотрело не лицо. Лошадиная морда. С блядским рогом посередине лба. А грива её была свечой: казалось, что в любой момент восковые волосы стекут на пол тяжёлыми, гигантскими каплями. Внезапно эта морда заговорила женским голосом: — Ах, теперь я вижу-у — ты решил развлечься без меня! — единорожья губа изогнулась в игривой ухмылке — и верхняя челюсть выступила вперёд. Она чуть присела на платформу, деланно-задумчиво покачивая ногой-копытом. Смотря на это, было неясно — следует смеяться или плакать? — Как ты мог! Я как раз хотела поработать с твоими руками, а ты... Всё веселье — и без меня!~ Резко она перевела взгляд на свои руки — рукав на левой отсутствовал аж до самого плеча, на правой — до предплечья. На них были жёлтые пятна. Но... Ожогов не было. Как она не заметила? Когда?.. Лошадь на миг смолкла, будто не замечая её замешательства — но практически сразу же продолжила, смотря на неё из-под завитых ресниц: — Но не волнуйся, дорогой... Ты же знаешь... — внезапно её голос стал совершенно другим — он вызывал внутри ассоциации со старыми фильмами ужасов: низким, хриплым, будто готовым сломаться. Или сломать. Но этот голос обещал не только боль. К сожалению. — Плохие мальчики должны быть наказаны!~ На такое заявление «Адам» едва не поперхнулся. Она подавила порыв демонстративно оглядеться: и без того понятно, что «плохой мальчик» — это она. И её собираются... наказать??? Дверь за ней с грохотом захлопнулась. Это ещё что за?.. Похотливая кобыла уже сползла с платформы — и начала движение в её сторону игривой походкой; бёдра её двигались с таким размахом, что, казалось вот-вот отделятся от туловища и поцокают к ней самостоятельно. И не только бёдра. Боже. Если ты существуешь... ЗА ЧТО ЕЙ ЭТО?! Так. Стоп. В подобных игрищах же должно быть стоп-слово. Давай, голова, думай! Кобыла подходила всё ближе и ближе — в её руках из ниоткуда появилась плётка. АДАМ, ВЕРНИСЬ! ОНА ВСЁ ГОТОВА ПОНЯТЬ и ПРОСТИТЬ! ТОЛЬКО ДАЙ УЖЕ СТОП-СЛОВО!.. Осталось всего три шага. Надо думать. Что бы он сказал? Упирать на эмоции бессмысленно — этот «мачо» был той ещё глыбой и она сразу это заметит. Или, что хуже, примет за поощрение. Тьфу-тьфу! Значит, придётся включить режим грубияна. Но она не умеет ругаться, как портовый грузчик... Так-с, значит, импровизируем. Она уже морально готовилась к возможному убийству. Мысль о том, чтобы испытать на себе то, на что намекал интерьер этой комнаты, вызывала у неё лишь тошноту. В случае неудачных переговоров ей придётся погрязнуть в криминале... Дожили. И где ей прятать тело?.. Испепелить?.. Острые, наманикюренные ногти вонзились в её плечо когтями росомахи. Пусть ангелица и была ниже — но её властная аура буквально душила пространство. Она уже начинала ненавидеть ваниль. Как же воняет! Жалкая пародия на Селестию уже порывалась что-то сказать: судя по широкой ухмылке — ничего, что могло бы ей понравиться. «Адам» не стал этого терпеть. Её рука — массивная, с тонкими жилами от напряжённых мышц, — молниеносно схватила запястье существа. Пальцы предупреждающе сжались; судя по дрогнувшей морде — ощутимо. — Убери свою клешню. — Её голос зазвучал низким скрежетом, не терпящим возражений. Не было в нём истерики. Не было насмешки. Было лишь указание: та интонация, которую используют, когда приказывают непослушной собаке убрать морду с обеденного стола. Глаза лошадиной морды расширились от шока и боли. Но не от страха. В них вспыхнул интерес. И что-то ещё. — Ого! Наш мальчик сегодня так игрив!~ — она попыталась высвободить руку, но хватка лишь усилилась. Чёрт. Не сработало. Так. Меняем тактику. Она резко разжала руку — и поместила её на... туда, где у человека должна быть щека. Указательный палец случайно коснулся уха: лошадь фыркнула. Белая шерсть оказалась на удивление мягкой. Но ей это безразлично. Если она сейчас не подсуетится — конец будет отнюдь не мягким. Для любой из сторон. Взгляд «Адама» из полуприкрытых ресниц сделался томным. А-А-А! Он вновь заговорил, но уже другим голосом: гораздо более тихим — но оттого лишь более ощутимым. — Плохим... мальчикам тоже нужен отдых, — он нежно (тьфу!) провёл большим пальцем под её глазом. — Ты ведь готова простить ему эту вольность, хм-м-м?~ В ответ на эти слова её нимб смущённо мигнул — и морда, даже сквозь шерсть, ощутимо пожелтела под красным освещением «комнаты». Фиолетовая татуировка под её рогом на краткий миг засветилась. Но было видно, что она до сих пор колеблется. БЛЯ!!! — Ты так хорошо... позаботилась обо мне в прошлый раз~ — последним движением он провёл пальцами по её морде — и быстро оказался за её спиной. Обе его руки начали ненавязчиво массировать её плечи (АААА!!!). — Ты проделала такую... работу... Разве ты не заслужила небольшого отпуска, хм? На последних словах кобыла окончательно расслабилась — и облокотилась о него спиной. Плётка безвольно повисла в её руке. — Ох, Адам, — её голос звучал сладко, почти растроганно. — Ты такой сильный, такой заботливый~ Она потёрлась головой о его плечо — и рог её едва не проделал в нём дыру. «Адам» брезгливо поморщился, но не перестал массировать. Если кобыла увидит его лицо — сразу всё поймёт. Так что только массаж, только ХАРДКОР! Она молчала. НУ ЖЕ! РОЖАЙ БЫСТРЕЕ! И, словно слыша его мысли, наконец подала наглая лошадь свой голос: — Но... ЧЁРТОВА КЛЯЧА!!! АААА!!! Она вывернула шею, пытаясь увидеть его лицо. Её встретила ироничная ухмылка. Но глаза его были лишены любого веселья. — Справишься ты здесь один? Без меня? Те новости... — тон её сделался жалобным — но одновременно с этим напоминал каприз. АГА!!! ЖИТЬ БЕЗ ТЕБЯ НЕ МОГУ, БЛЯТЬ! Глаза его сощурились в улыбке. — Ты зря волнуешься. Мы ведь встречаемся не в последний раз... К СОЖАЛЕНИЮ. — ...Разве возможно забыть такую, как ты? Кобыла улыбнулась и произнесла с довольным ржанием: — Ох, Ада-ам... Ты всегда знаешь, что сказать. Она вновь потёрлась о него (АААА!!!). И потом неожиданно развернулась, настойчиво потянувшись своей мордой к его лицу. Кобыла затрепетала ресницами — и сложила губы бантиком. Бантиком. БОЖЕ, ЕСЛИ ТЫ СУЩЕСТВУЕШЬ — ПОМОГИ!!! На его пальцах уж пробежали искры; взгляд потерял всякое показное добродушие — и потянулась было рука к её неестественно тонкой шее. Но неожиданно в углу заиграла музыка.

♪♪♪

Я Барби-девочка-а,

Внутри Барби-мирка-а-а,

А жизнь в пла-астике — просто фантастика-а!

Меня ты причеши-и,

Одежду мне сними-и-и.

Воображе—

♪♪♪

Кобыла неохотно отстранилась, подошла к едва заметному стульчику — и наконец отключила эти завывания. На стульчике же том лежала сумочка — и в сумочке её, судя по всему, был... телефон? Значит, современными технологиями местные всё же пользуются. Взгляд её поспешно бегал по экрану — глаза же опасно сощурились и даже зубы стали напоминать острые булыжники: раздавит — и не заметит. Со стороны казалось, что экран телефона вот-вот треснет в наманикюренных руках. Но её пальцы внезапно ослабили хватку. Доминатрикс резко развернулась к «Адаму» — и морда её приобрела выражение разъярённого тасманийского дьявола, у которого кто-то посмел отнять добычу. — Мне, к сожалению, уже пора, дела-дела~ — она попыталась улыбнуться — но гримаса эта больше напоминала запор. — До следующего сеанса, мальчик мой~ «Адам» уже хотел тихо выдохнуть — но, взяв его за шкирку, похотливая химера смачно, с отвратительно громким звуком чмокнула его прямо в щёку. И вприпрыжку ускакала, громко цокая копытами. Прямо в том же наряде. ... Ищет себе новую жертву? Ей уже жаль всех, кто встретится у неё на пути... Такого и врагу не пожелаешь. ... Как только навязчивый цокот стих — она начала яростно тереть свою щёку, словно надеясь содрать с неё кожу. Кожу... Взгляд упал на плеть, что ныне одиноко лежала на полу. Мда. ... И что это было?.. ... Она ещё относительно легко отделалась, если так подумать... А если бы БДСМ-щица не захотела уйти по своим жутко важным лошадиным делам?.. ... Лучше об этом не думать. И не вспоминать. ... А если она реально вернётся после «отпуска»?.. ... ...Надо поменять адрес. ... Она подошла вплотную к платформе. Села на неё. Ноги касались пола. Мда. ... Временами кому-то хочется чего-то... Тёплого... Вечного... Ласкового... ... Или кожаного и металлического. ... Мда. ... Она посмотрела на плеть — та до сих пор валялась на блестящем, чёрном камне. ... И сколько у него подобных... «знакомых»? И многие ли из них купятся на её игру? Тело, плавно приподнявшись с платформы, медленно опустилось — и присело рядом со странным шипастым креслом-качалкой. Она пристально уставилась в своё отражение в хромированной ножке. И тихо, беззвучно, начала смеяться.

†††

Было шумно. Но вместе с тем — вокруг царила лишь пустота. Но может ли звук существовать без источника? Адам медленно прошёл по залу — но этот зал не являлся помещением, не был он частью здания. Нет. Ведь здания здесь не было. А где это — здесь?.. Он перевёл взгляд на многочисленные фигуры. Многие из них кружились группами, некоторые — одиноко покачивались и изредка поворачивались, как флигель на ветру. Наряды на этих силуэтах словно вибрировали — и с каждым поворотом, с каждым наклоном они — ткань, наряд, сама эпоха — необратимо менялись, перетекая в новую форму. Да и ткань... Было ли это тканью? Материал не просто переливался — с каждым движением, с каждым взмахом он собирался заново. Но ненадолго. Один миг — и пурпурная тога, отороченная золотом, сменяется на жёсткий и белый воротник с многочисленными кружевами — и на шее человека зияла глубокая рана. Он мог слышать хриплое бульканье. В следующий момент: полностью чёрный силуэт, сотканный из тьмы, одиноко проплывает мимо — и классический костюм-тройка сменяется леопардовой шкурой. Кошачья пасть открыта в беззвучной агонии — провалы глаз широко раскрыты; и в этих провалах, как Адаму казалось, ещё теплилось что-то смутно знакомое. Но шкура исчезла — теперь на её место пришёл горящий рыцарский доспех; под латами, вместо кольчуги, плясали языки пламени, а из под-шлема исходила туманная дымка. В этой дымке ему почудился крик. Адам отшатнулся. Фигуры кружились — и он не мог найти выход. Они были везде. И при этом они были в нигде. Адам не знал ничего об этом месте. Не имел понятия, почему этот зал кажется ему смутно знакомым. Но он... понимал. Внезапно он почувствовал приближение. Адам обернулся. Очередная фигура. Но эта фигура не двигалась. Она просто... стояла. Она была чёрной: такой же клубящейся тьмой, как и все остальные. Но не это зацепило его взгляд. У других фигур вместо лица была лишь пустота. В её мраке не было лица — но были глаза. Человеческие. Зелёные, болотистые: словно пытающиеся утопить. Или же словно пытающиеся... похоронить. Её одежда, в отличие от одеяний других силуэтов, никак не менялась — но Адам почему-то не мог ясно её распознать. Не вызывала она тех же чувств, что и другие силуэты. Как будто она... не принадлежала этому хороводу?.. Её зелёные глаза смотрели прямо на него. Она приглашающе протянула руку. Адам остался стоять на месте. — Нет смысла. Это неизбежно. Воспоминания рано или поздно достанут тебя. Она наклонила голову — и медленно, намекающе обвела взглядом толпу. Адам последовал её примеру. Силуэты всё так же кружились — но теперь движения их были не плавными. Резкими. И все они смотрели лишь на него. Хотя у них не было глаз. Фигуры медленно двинулись к Адаму, не прекращая свой странный танец — и становились к нему всё ближе и ближе с каждым текучим взмахом, с каждым новым перевоплощением. Адам сделал шаг назад. Он настороженно оглянулся — выхода всё так же не было видно. А она всё протягивала руку. — Борьба отнимает силы. Слияние — их умножает. Одна из фигур зацепила Адама — и он с ужасом наблюдал, как на его плече быстро догорает белая ткань. И на её месте он увидел не кожу — лишь тьму. Ту же тьму, что была у тех силуэтов. Он посмотрел на неё. И протянул руку в ответ.

†††

Они открыли глаза. Те были жёлтыми — но отныне в них кружились зелёные искры. Они... она... он... Она усмехнулся. Он медленно встал с пола — и двинулся к выходу. Крылья гордо расправились за его спиной. Где там он оставил свой шлем?..