Паранорм

Прошлое Окажись вдруг так, что жизнь каждого человека от начала до конца можно было бы записывать в виде зрительных образов, чтобы потом составилась художественная или документальная кинокартина, то не пришлось бы гадать, какие сцены стали бы вступительными в фильмах про двух пацанов с окраины большого города. Да пожалуй, в самом начале это вовсе не были бы два отдельных фильма, это оказался бы один, общий на двоих. Сперва, наверное, шла бы плёнка — как в доцифровых камерах и фотоаппаратах. Немного размытые как будто, слегка выгорающие от времени изображения: мальчишки-погодки, один тоненький, белоголовый, второй темноволосый крепыш. Фотографии и кинокадры так и мелькали бы, сливаясь, — вот они на пару на игровой площадке у дома; вот стоят на школьном дворе; вот обсуждают что-то, нахмурясь; вот высовывают головы из-за угла в предвкушении весёлого розыгрыша; вот объектив поймал их во время бега по улице; вот они на купанье, загорелые, блестящие от воды, темноволосый с разбегу сигает с высоких мостков, поднимая тучи брызг, блондин смотрит на прыжок, отчаянно желая повторить; вот они после драки с уличными неприятелями — у одного синяк под глазом, у другого криво распухла губа, но взгляды сверкают упрямо-непримиримо; вот они глядят в камеру, закинув руки друг другу на шею, и хохочут, хохочут во весь рот. И даже заснятые среди других ребят, в общей тесной куче, они всё равно тоже кажутся как будто особо, вместе, вдвоём... Стивен Грант Роджерс и Джеймс Бьюкенен «Баки» Барнс познакомились, когда Роджерсы въехали в соседнюю с Барнсами квартиру, и сделались с тех пор самыми близкими друзьями. Младшая, потом средняя школа, потом выпускные классы... Общались и их близкие, тесно и тепло. Делить было нечего: Сара Роджерс поднимала Стива одна, Джордж и Уиннифред Барнс работали оба, но у них, кроме Баки, была ещё дочь, Ребекка, так что достатком семьи отличались мало. Поначалу сошлись на выгоде по-соседски добрых отношений: Сара была медсестрой, сутки кряду проводила на дежурствах, и когда её не было, Барнсам нетрудно было забрать Стива на вечер и ночь к себе, — но, в свою очередь, Сара сразу спешила на зов соседей, стоило кому-то из них или детей ощутить недомогание. Позже сдружились теснее, делились и весельем, и трудностями, неоднократно все вместе водили ребятишек в зоопарк, на пляж, выезжали за город на пикники... Матери нахваливали своих отпрысков — мол, умные, самостоятельные, ответственные, помощники, хоть порой всё же и ветер в голове, — но каждая из двоих могла запросто устроить выволочку и своему, и чужому сыну за драку или за какую-нибудь особенно выдающуюся шалость. Одно только равно огорчало оба семейства: Стив родился болезненным и, чем старше становился, тем больше отличался от крепких, бойких, румяных Бекки и Баки. В младших классах Роджерс и Барнс были почти на равных; ближе к совершеннолетию Стив оказался почти на голову ниже Баки, вдвое уже его в плечах, и, сдавалось, таким ему и предстояло остаться навсегда. Чего только ни делал Баки, чтоб помочь другу выправиться! Сам-то он был из лучших спортсменов класса, брал первенства школы в различных соревнованиях, бегал, подтягивался, плавал, какое-то время немного занимался боксом и борьбой... А вот Стива холодные обливания укладывали в постель с воспалением лёгких, турник не вытягивал в росте, отжимания и гантели не наращивали мускулатуры, хотя Роджерс, со своим-то неистовым упрямством, мог заниматься упражнениями порой чуть не до обморока. Баки такое положение дел воспринимал, кажется, даже с большей обидой и расстройством, чем сам Стив. Потому что именно Роджерсу здоровье было необходимо. Как же Стив почитал тех, кто находится на службе! Полицейских, спасателей, пожарных, медиков «скорой», борцов с паранормальными явлениями... Чуть в меньшей степени — военных. Отец Стива, Джозеф, которого мальчик вовсе не помнил, — судя по фото, тоже маленький, худощавый, даже слегка невзрачный рядом со статной, прямой, как свеча, супругой, — работал наладчиком в газовой компании и умер от последствий отравления, после того, как устранял опасную утечку. Стив очень хотел быть похожим на отца. И, по мнению Баки, он заслуживал того, чтобы его мечта о работе в особых службах стала реальностью. Никто другой не подходил для неё так, как Роджерс. Он был находчивым и твёрдым, горячим, как порох, но с железной волей: осознав свою вспыльчивость, выучился владеть собой. На самом деле, хотя Баки и Бекка были теми ещё непоседами, заводилами, весёлыми шутниками, движущей силой их маленькой компании в сложных, добронамеренных, но рискованных затеях выступал всё-таки Стив. А порой (правда, редко-редко, но тогда уж от всей души!) Баки думал, что здоровья Стив Роджерс лишён по делу. Если бы физическая слабость не ограничивала его, он свернул бы себе шею задолго до того, как стал бы взрослым. Потому что Роджерс рос совершенно бесстрашным, и если считал необходимым кому-то помочь либо кого-то от чего-то защитить, не было силы, способной сдвинуть его с пути. Стив не успел закончить школу, ему было всего пятнадцать, когда его мать умерла. Скоропостижно, из-за несчастного случая: когда она возвращалась с работы домой, она и ещё несколько человек столкнулись со внезапно возникшим потусторонним явлением. Вредоносное воздействие вытянуло из Сары столько жизненных сил, что она так и не смогла от этого оправиться. В мире, где жили Стив и Баки, несмотря на прогресс и достижения цивилизации, на современную медицину, науку, неустанную борьбу за снижение опасности паранормального, подобные судьбы были трагичны, но, увы, всё ещё не так уж редки. Не потратив много времени на размышления, Барнсы взяли опеку над осиротевшим Стивом. Если б он согласился, они оформили бы и его усыновление. Он отказался: не из отсутствия любви и благодарности, а потому, что опекунам, в отличие от усыновителей, полагались государственные выплаты. А в первую очередь — Баки понимал и уважал это — Роджерс не желал как бы предать память своих родных матери и отца. Они впятером всё же здорово жили вместе, хотя и пришлось потуже подтянуть пояса. Стив и Баки, едва только возраст позволил, взялись за подработки где и чем можно... Однако Роджерс сызмальства насмотрелся на труд матери и хотел бы однажды, если уж здоровья не хватало для работы в особых службах, пойти по стопам Сары, сделаться если не врачом, то хотя бы парамедиком. А у Бекки проявился талант к рисованию и черчению, ей сулили хорошие перспективы, если она займётся своим развитием. На учёбу обоих нужны были деньги. Неполных девятнадцати лет Баки Барнс пошёл записываться в армию. За год до того у Баки при обязательной государственной проверке нашли способности в области обращения с паранормальным. Слабенькие, ограниченные — тем не менее достаточные, чтобы он чуял чужеродные явления на некотором расстоянии и даже смог бы, после соответствующего натаскивания, кое-как противодействовать им. По закону, любой, у кого тестирование показывало положительный результат, обязан был пройти сверхинтенсивный годичный курс по развитию и управлению своим даром. Не все, наделённые способностями, имели также и характер, подходящий для того, чтобы стать ловцами или защитниками. Однако всем таким следовало твёрдо заучить порядок своих действий в случае внезапной опасности: они могли, а значит, обязаны были до подхода профессионалов стать первым рубежом обороны, прикрыть от паранормального воздействия других и себя. Отправляясь на вербовочный пункт, Баки считал, что он до чёрта практичен. Выбрасывать год жизни на обязательный курс защиты, а затем, по окончании, идти искать работу, не зная толком, к чему себя приложить? Как бы не так. Армейская служба начала бы приносить ему и его близким пользу с первого же дня. Он снял бы с родителей все расходы на себя и часть жалованья начал бы отдавать в семейную копилку. Набрался бы знаний и навыков в самых разных областях забесплатно. А вывернулся бы половчее — он был мастаком на всякие аферы — так какие-нибудь из льгот по образованию, которые полагались молодым военным спецам, сумел бы перенаправить на Стива или Бекку. Конечно, можно было бы ему остаться и гражданским: обратиться в Департамент паранормов, пройти обучение и поступить туда же на работу. Огромное количество чрезвычайных происшествий случалось в местах, где регистрировались потусторонние явления, или было напрямую вызвано ими, и люди со способностями, что могли нейтрализовать угрозу, прежде чем их неодарённые коллеги начнут вытаскивать пострадавших, требовались службе спасения при ДП как воздух. А плата и льготы, которую предлагали у «паранормов» и в армии, были в целом почти одинаковыми. Однако Баки предпочёл подписать контракт с военными. Была в нём всё же авантюрная жилка, что-то такое, что придавало в его глазах армейскому камуфляжу существенно больше привлекательности, чем серой форме «нейтрализаторов». Быть солдатом, отведать приключений, — да ещё поглядеть новые места, пусть даже таким слегка извращённым образом: численность и опыт вооружённых сил его страны приводили к тому, что они оказывались задействованы чуть не на половине всего земного шара. Ну, и должна же была у него быть собственная дорога, должен же он был сделать что-то для себя, не жить сразу за двоих, не раздумывать, чью в большей мере воплощает мечту — свою или своего лучшего друга Стива?! Вышло всё же не совсем так, как в воображении представлял себе Барнс. Как рекрут со способностями, он оказался зачислен в армейский спецкорпус и три следующих года должен был провести в бесконечной беспощадной учёбе. Впрочем, немного привыкнув, Баки не возражал учиться. Ему нравилось быть военным, стрелять, заниматься физической активностью; нравилось получить умения делать что-то такое, на что не способны другие. Бесила муштра, но приходилось терпеть. Пожалуй, больше всего доставало, что, вопреки ожиданиям оставаясь на одном месте, в своей стране, он в то же время не мог часто отправляться домой. Барнс неожиданно понял, что ему сильно не хватало того, к чему он привык: семьи, родного города, знакомых девушек... И ещё —хотя ему всегда легко давалось сходиться с людьми и армия дала ему немало и просто приятелей, и надёжных товарищей, эти три года он находился врозь со Стивом. Стиву не хватало Баки не меньше, это проскальзывало в его письмах, в его голосе во время телефонных звонков, пускай он и старательно пытался скрывать ущерб от разлуки. А вот когда Баки приезжал на побывку, тут между ними двоими возникала сперва короткая неловкость. Слишком уж разными делала их жизнь. Баки — подтянутый, пружинистый, в ладно сидящей, притягивающей внимание и уважение форме, с оживлёнными рассказами о смешных и серьёзных сторонах службы — был воплощением всего, чем когда-либо стремился сделаться Стив. Роджерс же... Он всё-таки подрос, вернее, вытянулся за эти три года, почти догнав Баки, но выглядел, как и раньше, узкоплечим, узкогрудым, тощим как палка, а быстрый рост ещё усилил все его недомогания. У него начались перебои с сердцем, угрожающе нарастали одышка и анемия. И тем не менее Роджерс оставался Роджерсом: не обращая внимания на своё физическое состояние, он использовал-таки пусть слабый, половинчатый, но тем не менее доступный выход для своего жаркого стремления служить. В парамедики его не взяли, недостаточно оказалось и склонностей, и здоровья. Но он поступил в координационный отдел городской службы спасения: туда, куда стекались все сведения о каждой из случающихся в мегаполисе катастроф, где нужно было общаться с множеством растерянных, напуганных людей, ищущих своих близких или пострадавших при происшествиях, поддерживать уверенность и надежду, разбираться с их нуждами, распределять, обеспечивать среди них порядок. Это было ничто по сравнению с тем, что ему хотелось бы делать, он едва ли считал свои усилия сколько-то достойными, хотя каждый день исчерпывал себя до предела, жил и трудился на износ. Однако другие зато оказались способны как следует оценить чёткость организованной им работы и её результаты — когда Баки в последний раз явился погостить, Уиннифред Барнс, вопреки возражениям Стива, к его недовольству и смущению, гордо сообщила, что за участие в устранении последствий одного из недавних чрезвычайных случаев Роджерс удостоился отдельной благодарности мэрии мегаполиса; мало того, во время того же происшествия способного юношу отметил и после награждения долго с ним беседовал на разные темы известный учёный и бизнесмен, составивший капитал на собственных нестандартных проектах, но тесно сотрудничающий с различными правительственными организациями, сумасбродный и талантливый Говард Энтони Уолтер Старк. Неловкость, возникающая между Стивом и Баки при каждом приезде Барнса домой, длилась недолго —сначала пересиливала радость встречи, потом вновь вспыхивало всё прошлое, что связывало их: они вспоминали друг друга, притирались заново и в какой-то момент, как в прежние времена, снова будто становились самыми близкими, почти единым целым. Они гуляли по знакомым с мальчишества местам, делились нынешними секретами и планами, развлекались по-всякому, если Стив чувствовал себя достаточно хорошо, Баки вытаскивал Роджерса на встречи с приятелями и девушками, в клубы и на весёлые вечеринки. Наконец обучение Барнса и его однокурсников закончилось. Самых сильных, ярко одарённых среди новоиспечённых унтер-офицеров оставляли в распоряжении спецкорпуса, в их дальнейшем будущем было только и исключительно взаимодействие с паранормальным: защита секретных объектов, штабов, лиц из высшего эшелона, уничтожение или поимка особенно сильных сущностей и тому подобные сверхважные дела. Удел выпускников среднего уровня и слабосилков вроде Барнса был менее блестящим: их распределяли по армейским подразделениям, нести те же обязанности, что и обычные солдаты, пользуясь своей специальной подготовкой только в случаях, когда она была нужна, — как, скажем, поступали бы медик, радист, снайпер, техник в составе каждого взвода. *** Барнс отслужил в мотопехоте полгода, ему было двадцать три, он носил нашивки сержанта, когда их часть послали на всегда беспокойный, кипящий заварухами Ближний Восток. Это было царство нестерпимой жары, пыли и чего-то, чего не понимал ни один из них. Все солдаты не расставались с винтовками и гранатами; а Барнс наконец в полной мере осознал, насколько существенно то, что делает он, выпускник спецкорпуса, и другие такие, как он. Там, на Востоке, потустороннее было будто рассеяно в воздухе, оно ощущалось в каждом вдохе, в каждом направленном на пришельцев чужом взгляде, в каждом упавшем на кожу солнечном луче. Взвод Барнса получил приказ обследовать какие-то забытые небом руины в каких-то трижды проклятых барханах. Они выдвинулись на исполнение... И исчезли. Бесследно, как их и не было. Песок расступился, поглотив двадцать восемь человек вместе с их машинами. Дальше у них был путь под землёй, в каких-то не то древних тоннелях, не то природных провалах. Ехать там было нельзя, они шагали, фонарями на касках кое-как освещая себе путь. Им препятствовали. В коротких свалках во мраке, на перекрёстках лабиринта, сержанту Барнсу приходилось прикрывать своих от нападающих не только из плоти и крови, но и от чего-то ДРУГОГО. Солдаты не сдавались, упорно искали дорогу наверх. Почти дошли, подстёгивая друг друга уверениями, что непременно выберутся, — по карте, впереди над ними лежал окружённый оазисом древний город в скалах... Они выбрели в какую-то громадную каверну, откуда должен был начинаться подъём наверх. И там, в тёмном подземном пространстве, на них набросились со всех сторон. Противостоять этому натиску они не смогли. Двадцать два человека — столько их осталось после предыдущих блужданий и схваток — оказались пленены, обезоружены, брошены в какую-то клеть из камня... И после Баки Барнс не помнил почти ничего: только руки, что вытаскивали его наружу, пляшущее пламя факелов и ставшие алыми от отражения этого пламени частицы слюды в потолке, наскальные изображения каких-то хтонических существ с множеством извивающихся конечностей, фигуры в длинных мечущихся чёрных одеждах, заунывное пение, где каждый монотонный куплет становился постепенно всё громче и громче, завершаясь наконец пронзительным, рвущим уши воплем. Похожее ему мерещилось и про его товарищей, которых в итоге делалось всё меньше, затем вокруг оказывались всё тот же сплошной мрак, всё та же запертая каменная клеть... А потом ему в глаза ударила выгоревшая синева высокого неба, и под плечи его поддерживал, склоняясь к нему с тревогой и облегчением, Стивен Грант Роджерс. Стив Роджерс, ставший таким, каким не был прежде никогда: ещё на пару пальцев выше ростом и громадный — плечистый, широкогрудый, в выпуклом рельефе могучих стальных мускулов. Стив Роджерс, обретший необычную, совершенно уникальную способность — иммунитет к проявлениям паранормального. Он мог войти куда угодно, не замечая вредоносных эманаций, потусторонние объекты шарахались от него прочь, его касание нейтрализовало их мороки и сплетённые ими ловчие сети. Именно так он отыскал и спас остатки взвода Барнса — просто прорвал самим собой вуаль потустороннего, скрывавшую вражеский оазис, вошёл в подземелье, сломав грудью все нематериальные ловушки и преграды. Поисковый отряд военных, который был вместе с ним, только двигался ему вслед, прикрывал огнём, добивал деморализованных, ошеломлённых этим вторжением фанатиков. Но обо всём об этом Баки узнал позже. Пока колонна грузовиков и джипов мчалась сквозь пески, Барнс, полуприкрыв глаза, наслаждался жаром дня и светом солнца сквозь кузовной тент, рёвом моторов, запахом выхлопных газов и свежесгоревшего пороха из автоматных стволов, — и всю поездку рядом был Стив, придерживая голову Баки у себя на плече. Прежде они были лучшими друзьями, назваными братьями, даже случалось, угадывали мысли друг друга без слов. Теперь, во время этой дороги, вследствие её (может быть, даже до неё?) что-то сдвинулось между ними. Баки стал ощущать Стива на каком-то новом уровне, и Стив потом поделился, что и с ним сделалось так же: они определяли присутствие друг друга, улавливали взаимное появление, чувствовали приближение или удаление на расстоянии и в темноте, один мог не глядя или сквозь препятствие понять, движется другой или стоит, и даже то, что тот собирается сделать в следующую пару секунд. Баки не говорил об этом ни с кем, даже с самим Стивом, у них это стало чем-то вроде данности по определению, которую вроде как бы и незачем обсуждать. Но у него единственного не вызывало вопроса, как именно Роджерс смог найти Баки посреди просторов пустыни, в оазисе, заслоненном пеленой сверхъестественного, в закрытом, набитом ловушками подземелье. Конечно, Стив поделился с Баки историей своего внешнего преображения. Вскоре после перевода Баки на Восток с Роджерсом связался Говард Старк. На него произвело впечатление неистовое желание Стива служить, делать куда больше, чем позволяло слабое здоровье. Старк предложил Роджерсу принять участие в проекте, которым занимался курируемый Говардом доктор Абрахам Эрскин. В случае успеха Роджерс получал укреплённый, фактически перестроенный заново организм и — возможно — способности обращения с паранормальным, превышающие дар самого сильного, обученного ловца. Баки было достаточно услышать об этих обещаниях, чтобы уяснить себе мотивы согласия Стива. Хотя как же он ругал Роджерса за то, что тот отважился на такой сумасшедший риск, ведь от него не скрывали, насколько эксперимент над ним мог быть опасным! Стив отмалчивался, глядя в сторону, только пожимал плечами. Он ведь в итоге всё же получил, что хотел, о чём говорить ещё?.. И, кроме прочего, согласиться на предложение Старка его побуждала память о матери: при удаче эксперимента он смог бы защитить других людей от участи, которая постигла Сару Роджерс, избавить их близких от боли потери, которую испытал сам. Конечно, проект был строго секретным, при попытке его воплощения присутствовали, кроме Старка и Эрскина, не более как несколько правительственных чиновников и представителей спецслужб... Опыт оказался удачным лишь частично, в целом же закончился катастрофическим провалом. Стив перенёс основную часть трансформации, но затем поток энергии, которой оперировал доктор Эрскин, вырвался из-под контроля. Доктор погиб, в изолированном отсеке, где проходил эксперимент, почти всё оказалось разрушено. Стив уцелел, поскольку находился внутри закрытого аппарата. Что пошло не так, установить не представлялось доступным, равно как и повторить опыт снова: за все разработки отвечал Эрскин, а он многое с упрямством держал только у себя в голове. Невозможность повторения эксперимента вызывала у причастных большую досаду — иммунность Стивена Роджерса к воздействиям паранормального оказалась неожиданной и полностью неповторимой чертой. Но поделать было нечего. Старк закрыл свой проект, отступились и госбезопасники, и иные особые организации, вроде занятого наиболее неординарными, порой секретными чрезвычайными случаями «Щ.И.Т.а». «Щ.И.Т.», правда, усиленно склонял Роджерса вступить в свои ряды, соблазняя причастностью к самым строгим тайнам и возможностью бороться с паранорм-явлениями по всему миру. Так же вели себя и армейцы, им очень хотелось заполучить новоявленного супера себе. Удивительно, разом и как драма, и как фарс, сбылась давняя мечта Роджерса: он не только мог быть полезен специальным службам, но эти службы готовы были просто-таки бороться за него между собой. Но Роджерс и перед лицом этого нежданного широкого выбора остался твёрдо верен самому себе. Он отверг и тайны «Щ.И.Т.а», и честь надеть военный мундир и подал заявку на зачисление в службу спасения при Департаменте паранормов. Понятно, происходило это всё отнюдь не за один момент. Стив, прежде чем получил и принял предложения, долго проходил множество всесторонних обследований. Потом, зачисленный в СС ДП, он должен был приняться за усердные тренировки, — его нежданный дар был велик, но требовал огранки сознательными усилиями и полевым опытом. Тем временем Уиннифред и Джордж Барнсы получили извещение, что их сын Джеймс пропал без вести при выполнении задания командования на Востоке. (Баки, освобождённый из плена, до самого возвращения в расположение части отчего-то был совершенно уверен, будто всё, что происходило с ним и его подразделением с момента, как их поглотили пески, заняло от силы четыре или пять дней. В лагере его с трудом убедили, что их отсутствие длилось больше полутора месяцев.) Активные вначале поиски исчезнувшего взвода были прекращены, имена пропавших должны были пополнить собой списки засекреченных «потерь неустановленного характера». Но Стив Роджерс не принял подобный порядок и не намерен был скорбеть из-за сообщения в официальной бумаге. Он поверил бы в худшее, только увидев это сам, своими собственными глазами. Он оставался в твёрдом убеждении, что его друг Баки Барнс жив, просто нужно найти того, как можно скорее спешить ему на помощь. Стив Роджерс попросту сбежал из своей учебки, предпринял несколько неожиданных ходов — он от души ненавидел ложь и притворство, но принимал хитроумие и ловкость в качестве экстренных военных средств, умел выдавать неординарные идеи с видом детской наивности и способен был продвигать их принятие, давя, как атомный ледокол. Он явился сперва на приём к начальнику пиар-отдела при Департаменте противодействия паранормальным явлениям, полковнику Бранду, потом к армейскому генералу Маргарет Картер. Ни Брандт, ни Картер, кажется, сами не поняли, как поддались. Первому необычайно по душе пришлась идея утереть нос соперникам-военным, ледяное отношение второй не могло не подтаять от аргументов, что госпожа генерал ровно ничего не теряет, если окажет поддержку, зато может доказать, что интуиция у неё лучше, чем у жёстких солдафонов-мужчин, да ещё какую она получит благодарность и награду, если именно по её приказу окажутся выручены люди, записанные было в погибшие! Так или иначе, обе инстанции согласились на поездку супера-спасателя на Восток, где его особые способности могли бы быть проверены в полевых условиях. Бранд поставил подписи на командировочном удостоверении Роджерса, — правда, вместе с удостоверениями целой группы, которая должна была засвидетельствовать результативность его работы, — а Картер выдала предписание местным армейским командирам являть Стивену Роджерсу и его сопровождению всяческое содействие в их секретной миссии. А дальше, когда Стив получил полтора десятка стрелков в поддержку и его отвезли к многократно и тщетно обысканным руинам, где предположительно пропал взвод Барнса, Роджерс враз, как гончая, «чутьём» «взял след» паранормального и по нему точно, как по нитке, вывел отряд к оазису, где в подземелье удерживала пленных группа полубезумных аборигенов-фанатиков, издревле поклоняющихся потусторонним сущностям. Баки не знал, что и думать обо всём об этом. Стив выглядел и держал себя по-другому, для него открылся в жизни новый путь, — но всё же это был тот же Стив, лучший друг Баки, его названый брат. И, между прочим, не случись с Роджерсом такой перемены, Барнс бы не выжил. Дико странно было лишь, что они как будто поменялись местами: Баки отлёживался в госпитале, Роджерс во главе всё того же отряда мотался по пескам, и восемнадцать спасённых им жизней стали только началом. За пару месяцев Капитан Америка, как забавно прозвали Роджерса те из местных, что были настроены лояльно, обнаружил и разгромил ещё несколько гнёзд фанатиков-людоловов, разогнал туман потустороннего, которым они прикрывались и при помощи которого держали в страхе других соплеменников. В регионе стало ощутимо спокойнее и тише. С одного из тех дней осталась ещё одна фотография — Стив и Баки, мягко улыбающиеся, в лёгких светлых костюмах, на скамейке под пальмами госпитального сада. Момент тишины, когда всё было безоблачно-хорошо... Короткий момент: они скоро простились — Роджерс должен был вернуться в распоряжение своего начальства, Барнса ждала дальнейшая служба. Незримая нить между ними, впрочем, оставалась. А вот внешние обстоятельства делались всё более разными. В прессу попали подробности возвращения из плена восемнадцати военнослужащих и освобождения множества местных жителей, затем журналисты раскопали сведения о предыдущей жизни Стивена Гранта Роджерса, о его жажде служить, о «невероятном эксперименте», который он претерпел «на пути к своей благородной мечте». Роджерсу даром не нужна была слава, он был полностью поглощён своим новым делом: вместе с командой других спасателей американского ДП отправлялся к местам катастроф, разгребал завалы, помогал пострадавшим, разгонял сверхъестественные явления, мешающие спасательным работам... но с каждой последующей миссией становился всё большим любимцем масс-медиа — и всего мира. Уникальный, не имеющий аналогов дар нейтрализации потустороннего и недюжинная физическая сила делали его востребованным во множестве разных мест, а великолепная внешность и удивительная, похожая на сказку история привлекали всеобщее внимание. Фотографии, видеозаписи с мест работы Капитана Америки, интервью с ним можно было встретить повсюду, о нём снимали многочисленные документалки, персонаж, похожий на него, появлялся в новых художественных фильмах... Приёмная семья Барнсов если и появлялась там, то лишь как фон, на несколько минут. А изображения, на которых рядом со Стивом находился Баки, и вовсе брались лишь из самых ранних, где они двое были мальчишками-школьниками, редко подростками. Пресса разве только мельком, вскользь упоминала Барнса-взрослого, с его нынешней армейской службой, и как-то особенно ловко, старательно обходила тот факт, что названый брат Роджерса был в той самой первой группе, которую спасал из плена Капитан. Баки не завидовал ни капли. Скорей наоборот: когда они перезванивались со Стивом, тот так смешно, даже обиженно сетовал, как ему мешает работать чёртова слава. Барнсу хватало своих хлопот. Полученное в подземных ходах под песками физическое и нервное истощение сказывалось недолго, очень скоро всё пережитое стёрлось из памяти, как скверный, но совершенно нереальный и оттого не достойный запоминания сон. Исключением стало лишь одно обстоятельство: к общему удивлению, способности сержанта Барнса по взаимодействию с потусторонним рывком подскочили в несколько раз. Медики и спецотдел поломали головы над подобным феноменом, наконец за неимением других вариантов заключили: причина, по-видимому, в том, что сержант «прорвал» предел прежних своих возможностей, когда во время блужданий по подземельям, защищая себя и товарищей, напрягался сверх силы, вновь и вновь выкладывался до дна в экстремальных, предельных для разума и тела условиях. Но, каковы бы ни были причины, армию они интересовали меньше, чем обретённая в результате польза. Что до отношения к переменам самого Барнса... Он получил из армейского спецкорпуса предложение о переводе в другие части, в элиту. И отказался. С теми же парнями из своей части он продолжал патрулирование осточертевших проклятых песков, пока не истёк срок подписанного им контракта. Тогда он без промедления отправился в отставку. Вернувшись домой, так же быстро и решительно записался в Департамент паранормов, в нью-йоркскую бригаду «ловцов». С кого-нибудь сталось бы усмотреть тут умысел либо осознанный или неосознанный внутренний комплекс — решить, будто Баки выбрал эту работу для того, чтобы сделаться таким же, как Стив, или снова стать поближе к нему. Барнс в плохом настроении покрыл бы умника трёхэтажным, но скорее всего долго ржал бы над подобным ни на чём в реальности не основанным мнением. Стать таким же, как Стив Роджерс?! Да небеса с вами, господа, нахрена?! А оказаться бок о бок с ним... По правде сказать, то, что они теперь имели удостоверения одной и той же службы и были официально приписаны к управлению родного города, никак не значило, что у них появилась возможность даже и чаще встречаться. Особенности дара каждого из них разводили их по совершенно разным дорогам. Стив был именно спасателем — со специфическими способностями, конечно, но спасателем, — и работал в международном отделе ДП, его группу экстренно перебрасывали из одного в другой уголок мира, где требовались недели ликвидации какой-либо катастрофы с сопутствующими проявлениями потустороннего. Баки обладал опытом и навыками чистого ловца, задачей таких сотрудников, как он, было примчаться на место происшествия и уничтожить либо поймать паранормальный объект, быстро, без задержки восстанавливая обычный порядок повседневной жизни. Конечно, с учётом высокого класса способностей Барнса, и ему приходилось кататься в командировки. Но занимали они обычно несколько часов, от силы день и редко уводили его за границы ближайших к дому штатов. Баки его нынешняя карьера более чем устраивала. Поездка на Восток как-то поумерила в нём тягу послоняться по миру, знакомясь с особенностями чужих культур: как оказалось, и дома-то не всё было изучено как следует. А острых ощущений и на работе хватало за глаза. Нет, бывший сержант по-прежнему остался авантюристом, лихим весёлым малым, любящим оружие, адреналин, готовым запросто идти на риск. Он просто знал теперь, какую цену за всё это приходится иной раз платить. Баки и Стив перезванивались постоянно, что да, то да, — ведь среди напряжённого труда, тяжёлых впечатлений не существует порой лучшей возможности отпустить себя, испытать поддержку, чем всего-навсего звук голоса родного человека в трубке, дурацкая шутка, смех, мысль, что можешь выговориться, когда понадобится, и тебя выслушают, а порой и говорить не надо, тебя  поймут и так, вообще без слов. Встречались они куда реже — когда оба оказывались одновременно в городе. Квартировали порознь: переговорив, они решили, что если устроятся под одним кровом, то станут только мешать друг другу. Куда годится, если одного доводит манера другого разбрасывать вещи по всем комнатам, если один, явившись с выматывающей миссии, хочет только принять душ и завалиться спать, а у другого, как назло, в разгаре шумная вечеринка, или если одному приходится сваливать из дому, чтобы не мешать, оттого что к другому пришёл какой-то особый, важный гость! В семейные даты они сталкивались в доме родителей, Барнсов-старших (там же встречались и с Ребеккой, которая реализовала в итоге свой талант, стала известным архитектурным дизайнером и при визитах засыпала отца, мать и братьев полными энтузиазма рассказами об Италии, Бразилии, Южной Африке, Эмиратах). А так сходились иногда вечерами, сидели вдвоём в каком-нибудь баре за пивом и никогда не касались никаких серьёзных тем: трепались ни о чём, смеялись над сиюминутным, порой вообще даже уютно-спокойно молчали. Где они отрывались по полной, так это в совпадающие выходные на служебном полигоне. Раньше они бегали и тузили друг друга на равных давным-давно, ещё совсем мелкими мальчишками. Теперь они снова сравнялись ростом и физической силой, а их разнонаправленные особые способности делали противостояние до невозможности азартным. Они выходили из раздевалки — Баки в обычной серой форме ловца, бронежилете, шлеме, с заряженным шариками с краской оружием, Стив в созданном специально для него защитном костюме, ярко-пёстром, чтобы всегда был виден своей команде даже на расстоянии, и, вот умора, со щитом, который тоже использовал на своих заданиях. Круглая железяка вышла, как и он сам, из разрушенной лаборатории доктора Эрскина и в некоторой мере обладала теми же отталкивающими силами, что и он, могла прикрыть его на небольшом расстоянии и слегка увеличивала его возможности... И вот Роджерс и Барнс метались по полигону, прячась за преградами, пытаясь устроить засады один другому, взять врасплох (не получалось, разумеется, они ведь продолжали, и не видя, чётко чуять друг друга!). Баки палил в Стива из пейнтбольника, Стив ловко укрывался щитом... А ещё у Барнса было умение не одними лишь физическими средствами атаковать такого соперника. Собственно, в этом и состояла разница между обычными людьми и теми, у кого обязательная государственная проверка выявляла наличие особого дара. Первые никак не чуяли паранормальное и могли лишь беззащитно погибать в его присутствии — как не чуют и погибают от невидимого, неосязаемого воздействия радиоактивных элементов. Вторые от рождения обладали некой «нематериальной силой», которая позволяла им ощущать присутствие сверхъестественного. Обученные спецы ДП при помощи этой силы без всяких приборов на расстоянии определяли класс «пришельцев с той стороны», их мощность и опасность. А ловцы с уровнем способностей выше среднего были способны использовать свою силу как оружие: накапливать её как «заряды незримой энергии» и, выбрасывая их с ладоней пассами-знаками, подавлять «явления» и «объекты», воздействовать даже и на «сущности». На неодарённых людей эти пассы не оказывали никакого эффекта, а вот бойцы ДП были к ним чувствительны, в тренировки ловцов обмен невидимыми ударами входил в качестве обязательного элемента. Стив, с особенностями его таланта, мог только гасить, а не выбрасывать энергию, но Баки это не просто не останавливало, инстинкты ловца в нём аж зашкаливали, прямо-таки непреодолимо требуя, чтобы он использовал на Роджерсе все свои умения. Стив только приветствовал это, ему полезно было лишний раз отражать неожиданные атаки сверхъестественного; он стремительно подставлял свой щит под удары, хлысты и лассо, которые «швырял» в него Баки, а потом тот же щит, как гигантскую летающую тарелку или бумеранг, метал в противника в ответ, тоже нисколько не жалея Барнса, и тут уже Баки приходилось так или иначе отражать сложную стремительную атаку. Кого-то другого подобная «тренировка» могла бы и покалечить, но они двое во время неё чувствовали себя просто великолепно. Стив был сильнее, Баки проворней и искусней; они соперничали, никогда не поддаваясь друг другу, каждый стремился непременно одержать над другим победу, и даже если, выбившись из сил, они соглашались в конце концов на ничью, то в раздевалке продолжали жарко спорить, кто вырвался вперёд хотя бы по очкам. Но эти споры ни капли не портили дружбы. Им двоим было хорошо вместе, ещё веселее и лучше, чем когда-либо прежде. Им было здорово. Им было классно. *** Если смотреть фото- и видеохронику дальше, то кадры, на которых был заснят Стивен Роджерс, Капитан Америка, в семь последующих лет отличались бы друг от друга только заголовками и задним планом: от Исландии до Огненной Земли, от Далласа, штат Техас, до Аделаиды, Австралия. Сам он, как ни шло время, продолжал выглядеть совершенно одинаково. Каким-то малопонятным образом проект Эрскина-Старка будто зафиксировал его организм в одном, идеально сбалансированном состоянии, отменил влияние возраста и непомерных усилий. Только, хотя Роджерс всегда находился на пике формы, в какой-то момент Баки стал при встречах замечать, что Стив выглядит словно бы уставшим. Нет, спину он держал ровно до звона, подбородок был неизменно вскинут, широченные плечи развёрнуты — но упрямо, а не свободно, словно Роджерс постепенно обращался в каменную статую Атланта, держащего на себе неподъёмный небесный свод. И ещё Баки очень не нравилось то, что он читал о действиях Капитана как в прессе, так и в закрытых отчётах Департамента, к которым имел доступ. С самого начала, едва став «нейтрализатором», Стив стремился прийти на помощь как можно скорее, выручить как можно большее число пострадавших и находящихся в опасности. Ради этой цели он любую цену не считал для себя слишком высокой. Однако тут готовность Роджерса бросаться в бой с потусторонним и проламывать препятствия щитом и собственной грудью для Баки, который разбирался в особенностях их работы, перестали быть храбростью и самоотверженностью, они стали граничить попросту с безрассудством. Стив отмахивался, отмалчивался, с усмешкой менял тему, едва только Баки пробовал обсудить это с ним. Наконец Барнсу стало понятно, что им не избежать прямого и резкого разговора. — Что ты творишь, Роджерс, а?! — Баки, не удержавшись, швырнул перед Стивом на стол в своей квартире пачку ярких журналов с фотографиями и распечатки отчётов о проведённых Капитаном операциях. Стиву не нужно было просматривать их, чтобы понять, что имеет в виду Барнс. Он скрестил руки на груди, расправляя плечи ещё сильнее. — То же, что и всегда. — Ты понимаешь, что лезешь чёрту в зубы? — А кто способен это сделать ещё, кроме меня? — Роджерс посмотрел на Баки тяжёлым, как бетонная плита, взглядом. — Ты сам в курсе. Другого, кроме меня, нет. Есть вещи, которые могу только я. Странно даже, Барнс, что ты настолько плохо меня знаешь, что мне это ТЕБЕ приходится объяснять. — Мир не рухнул, пока такого, как ты, ещё не было! Справляются и сейчас — действуют целые команды, сводные группы спасателей с ловцами, и они... — Но я уже есть, Бак. Я существую. И пока существую, не будет иначе. — Да ты будто специально не хочешь меня верно услышать! Я не о том, что ты способен действовать быстрее и тоньше группы! Я о том, что ты ведёшь себя так, будто что угодно одолеть способен! Ты силён, но твоя сила не меняется, не растёт, она имеет границы! Однажды, дьявол побери, найдётся какая-нибудь тварь, что окажется сильнее или хитрее тебя! — Да, — резко, коротко бросил Роджерс. — Я знаю. Может быть и так. — И что?.. — опешил Баки. — Ты вот так спокойно мне об этом говоришь?.. — А что я понимаю это, что-нибудь меняет? — Это всё меняет! — Ничего не меняет. Люди погибнут, если я стану взвешивать риск и жалеть себя. — То есть сам себя ты до такой степени не ценишь? Даже не думаешь, что есть кто-то, для кого важно, чтобы существовал не Капитан, способный спасать людей, а был просто Стив Роджерс, кто-то, кому нужно, чтоб ты оставался в живых? — Родители? Ты, Бак? — Родители, я, Бекка, может, ещё кто-нибудь... Стив улыбнулся — мягко, но непреклонно, слегка покачал в отрицании головой. — Я не могу иначе, Бак. Я так устроен. И, ну... я должен. За то, что так сильно хотел вот этого, — он провёл рукой в воздухе, обозначая разом мощь своего изменённого тела, форму и щит, которые носил, службу, которой всегда жаждал. — За то, что мне это в итоге дали. Нечестно, знаешь ли, было бы получить то, к чему всегда стремился, и не пользоваться этим, или пользоваться ради своего собственного удовольствия, а не для того, для чего всё это предназначалось. — Да ты... силы небесные... кому ты что должен? Миру? Так перед ним ты давным-давно всё отработал, ты за семь лет спас больше народу, чем и вообразить-то возможно! Может быть, ты должен Старку, который закрыл проект сразу, как понял, что он неудачен? Покойному Эрскину, что вместе со Старком чуть не убил тебя? Ты сам говорил, ты по грани тогда прошёл, они едва не прикончили тебя своим экспериментом! — Эксперимент... он на самом деле спас меня, — произнёс Стив, глядя на свои пальцы, скрещённые в замок на столе. — Все видят во мне героя, из-за того, что я согласился на тот риск. Даже самые злые и завидущие — хоть и говорят, что, мол, ставка-то была очень уж соблазнительна для слабака-инвалида и я пошёл на это, как азартный игрок, чтоб выиграть в итоге идеальное здоровье, силу и славу, — всё равно считают, что потерять я тоже мог всё, что было. А это не так. Я ничего не терял тогда. Практически нечего было терять. — Что?.. — Сначала я согласился, потому что отказаться означало бы предать свою мечту. Знать, что ты мог бы её достичь, но сам отступил, — как с этим дальше жить? А потом выяснилось, что я и не смог бы. Обследование перед экспериментом показало, что оставалось недолго. Сердце отказывало, да и вообще весь организм рассыпался на части, никакое лечение бы не помогло. Я не герой и не игрок, Бак. Просто человек, которому выпал один-единственный шанс, и он им воспользовался. — Это Старк с Эрскином тебе сказали про... — Нет, — Стив снова качнул головой. — И до того я тоже ходил к врачам. — Какого ж... Отчего... Почему никто из нас ничего не знал?! — А вы могли что-то изменить? Ты был в армии, тебя вообще услали на другой конец мира. Я тебе туда должен был об этом писать? Чтоб ты сорвался в самоволку или попал бы под пулю, потому что стал бы думать не о себе, а обо мне? Бекка была маленькая девчонка, да ещё с мечтами об учёбе. Родителям хватало беспокойства из-за тебя, из-за неё, из-за того, где взять денег. Добавить им чёрных мыслей ещё и из-за меня? Заставить мучиться, что я не в порядке, а они никак не могут мне помочь? Лучше было, чтобы не знал никто. А умри я в эксперименте, сочли бы, что я пожертвовал всем на пути к тому, к чему стремился. И... хорошие деньги родным заплатили бы в случае неудачи. Старк подписал обязательство. — Значит, ты принял решение. Один. За себя и за всех. Стив поднял голову и посмотрел Баки прямо в глаза. — Я всегда принимаю решения за себя и за всех. Один. Да. — Так, — Баки прикусил губу, с хрустом сжимая кулаки, чтоб не сорваться. — Что ещё мне следует знать? Об эксперименте, о твоих мыслях, вообще о тебе? — Ну... — Стив взглянул на него и тотчас отвёл глаза, будто колебался. — Есть кое-что... Что я рассказал тебе, это всё было со мной раньше. До дня эксперимента. А в тот день был один момент... Я почти отказался. Перед самым началом — когда Эрскин загружал свой аппарат — вот тогда. Неправильность. Я не знал... У меня пропало желание в этом участвовать. Пускай даже я и остался бы болен, пускай что бы угодно вышло со мной потом. Я хотел вообще помешать им продолжать. Но Эрскин... всё-таки сумел переубедить меня. Сказал: в итоге того, что они делают, можно спасти множество жизней, потому... в общем, такая цель будет стоить своих средств. Уйду я, найдётся другой доброволец. Но именно с таким, как я, — при моём отношении и характере, — всё скорее всего сможет удержаться под контролем. Шанс справиться есть именно у меня. — Вот так, значит. И ты справился. — Да. — И все годы справляешься дальше. Держишь всё под контролем. Стив улыбнулся, смущённо, но довольно. — Не то чтобы в итоге это оказалось слишком уж сложно. Там, на полигоне, ты видел: оно... — Ты, — продолжал констатировать Баки, не слушая Роджерса, едва удерживаясь, чтоб не сгрести его за грудки, — ты все годы выполняешь миссию, порученную тебе манипулятором, которого и в живых-то давно уже нет. Роджерс чуть нахмурился. — Не говори так о том, чего до конца не знаешь. — А, я не знаю! — стискивая кулаки, прошипел Баки. — Конечно, я не знаю, — ты ж никого, и меня тоже, не считаешь достойными знать! Ты всё решаешь один! Ты всю ношу тащишь один! Как же иначе: ничьи больше плечи этого не потянут, делиться ни с кем тебе невозможно, — ты ведь один такой, неповторимый, единственный на свете, сверхсильный Капитан! — Бак! — Стив порывисто поднялся из-за стола, с шумом оттолкнув стул. — Хватит! Уймись! Прекрати! — Уняться?! Да пожалуйста! Ты ведь так этого хочешь. Чтоб всё было по-твоему, чтоб всё оставалось так, как есть. Тебе нравится так, как есть. Что бы тебе ни говорили, что бы с тобой ни делали, ты оставишь всё по-прежнему. Тебе плевать на тех, кому ты не безразличен, кто хочет знать, что ты существуешь, хочет видеть, что у тебя — не у Капитана, не у Атланта-миродержателя, а у Стива Роджерса — хотя бы что-нибудь в этой жизни хорошо! Но у тебя долг! У тебя работа! У тебя клятва! Из тебя сотворили супера, и ты будешь метаться по миру до скончания дней, биться с чёртовыми сущностями и явлениями, пока голову себе не сломишь! — А ты сам?! — заорал в ответ Стив, наклоняясь вперёд, упираясь кулаками в столешницу. — Ты-то сам не такой?! Ты не имеешь дело с теми же самими потусторонними штуками? Ты не рискуешь головой каждый день?! Ты никого не заставляешь о себе беспокоиться?! Я — Капитан Америка, хорошо, а ты что — ты не чёртов профессиональный ловец?! — Да ты хоть одно слово моё сейчас услышал?! Хотя бы попытался въехать, о чём я тут распинаюсь вообще?! — Это ты не можешь никак понять!.. — Нахрен мне не надо! Достаточно ты рассказал, хватит! Всё! — Баки тоже отшвырнул стул ногой. — Закончили разговор! Глаза б мои тебя не видели, Роджерс! Знать я тебя больше не хочу! — Да как скажешь! — низким, рычащим басом рявкнул Роджерс. Потом, секунду спустя, частично овладел собой: развернулся и пошёл в прихожую, где аккуратно снял, а не сорвал свою куртку с крючка, и не захлопнул дверь снаружи с грохотом, а рассчитанным, плавным толчком закрыл её за спиной. Баки секунду постоял у стола, потом опрокинул в пересохшее горло стакан содовой, присел и до боли прихватил обеими руками свои модно подстриженные волнистые волосы. *** Они как будто нарочно держали слово: не виделись и не говорили друг с другом после этого ни разу. Едва ли в силах ответить, кого наказывали при этом — другого или самого себя. Хотя, конечно, в этом взаимном молчании была доля читерства: Баки если бы даже и хотел, не мог бы не знать, где находится Капитан и что делает; Роджерсу были вполне доступны отчёты о работе подразделения ловцов. А главное, никуда не делась та не поддающаяся объяснению и никому не известная связь между ними, действие которой оба впервые уловили на Востоке, по дороге из оазиса в лагерь американских военных. На расстоянии их ощущение друг друга делалось слабым и смутным, но тем не менее позволяло каждому знать: другой жив и цел... или пусть даже не совсем цел, но с ним тем не менее всё будет в порядке. И внезапное, резкое исчезновение этого невыразимого нечто — тончайшей нити-паутинки, почти неслышного издали звука гитарной струны — как под дых ударило Барнса пониманием: случилась катастрофа. Он уже знал, что со Стивом беда, ещё прежде, чем смог дорваться по телефону до того отдела ДП, к которому был приписан Роджерс, и выбить уклончивые, раздражённо-растерянные ответы. Он был в одной из первых поисковых партий, что прибыли на место работы Капитана Америки и его группы, и слушал доклад, что там вышло. Как, святые небеса, как, кааак?! В бурном кипении жизни Большого Нью-Йорка, среди белого дня! Да, потусторонние твари любили выныривать в мегаполисах. Так было и теперь: Капитана с бригадой вызвали экстренно, сообщением о сверхъестественном объекте, возникшем в большом офисном здании. Что-то крупное, скверное; явилось с выбросом энергии, похожим на взрыв; обрушились перекрытия первого этажа и подземной парковки; под руинами оказались люди; объект продолжал «резвиться» среди завалов. Капитан быстро взглянул на показания приборов и поспешил вниз, нейтрализовать потустороннего «пришельца», разыскивать и вытаскивать пострадавших. Он забирался всё дальше и дальше вглубь руин, ставя на стенах метки там, где проходил и слышал людей: задерживаться не мог, преследовал ускользающий враждебный объект... В какой-то момент канал Роджерса в коммуникаторах группы онемел. Баки уточнил время. Это было за несколько секунд до того, как его ощущение внутренней связи со Стивом пропало. Барнс сам, лично пробирался сквозь разрушенные, ставшие смертельно опасным лабиринтом развалины парковки. Следуя за люминесцентными трёхцветными метками Роджерса на плитах, он добрался до тупика, в котором эти следы обрывались. Он перерыл там всё своими руками, и в первый момент, и ещё раз потом, когда строительная техника подняла поломанные плиты перекрытий, открывая недра руин дневному свету... Внутри не отыскалось ничего. Ничего. Пустота. Не было тела, не было крови, не было обрывков защитного костюма, не было брошенного щита... Только Барнс по-прежнему не ощущал связи со Стивом. И чутьём ловца не улавливал ни малейших признаков сверхъестественного. Роджерс пропал из бетонного закутка с одним-единственным выходом, через который он не появлялся... исчез бесследно, будто перед объектом, который он преследовал, вновь раскрылась трещина между мирами, и Капитан ухнул в эту трещину вместе с ускользающим от него «чужаком». Подобное случалось, порой на глазах у свидетелей. В официальных документах для этого было особое наименование: «потеря неустановленного характера». В список таких потерь однажды чуть не внесли сержанта Барнса и ещё двадцать семь солдат мотопехоты. Стив не поверил тогда, что Баки больше нет, пришёл и вовремя вытащил его. А вот Баки не смог найти и вытащить Стива. *** Барнсу было страшно даже представить, что за вакханалия поднимется в прессе, когда журналисты узнают об исчезновении Капитана Америки. Десятки изданий, сотни программ, интервью, фильмов, лицо Стива Роджерса с каждого листа, «последний подвиг героя», «был верен себе до самого конца», гражданское прощание сотен тысяч человек — и цветы, цветы, цветы, вороха холодно, тленно пахнущих цветов с чёрными и бело-сине-красными бантами поперёк стеблей. Ничего этого не было. Руководство Департамента не объявляло об исключении Капитана Америки из списков своих сотрудников. Короткий комментарий: «Стивен Грант Роджерс продолжает находиться на службе». Публика быстро придумала себе объяснение: Капитан отправился исполнять какую-то особую, возможно, секретную миссию и вскоре вернётся с неё с очередным триумфом. Таких, как Роджерс, действительно не увольняли со службы. Лишь по-армейски метили личные дела красным штампом «MIA» — «пропал без вести при выполнении задания». И в дальнем углу вестибюля в штаб-квартире Департамента вывешивали ещё один портрет: без траурной ленты в углу, но с изображением скреплённых чёрно-золотой обвязкой тёмных ветвей дуба и кипариса, древних символов доблести и печали. «Пропал без вести» не означало «мёртв». «Провалился "на ту сторону"», возможно, не означало «погиб». Но обрыв связи... Но то, что разрушенный офисный центр разобрали и просеяли по камешкам, по обломочкам, чуть не через сито, и не нашли никаких следов... Но то, что «провалившиеся», попавшие в «неустановленные потери» ещё ни разу в истории не появлялись назад... Это было насилие над сознанием Барнса, гидравлический пресс, крик со всех сторон: Роджерс не вернётся. И горше всего было знать, что расстались они в состоянии ссоры. Притом Баки ведь оказался прав: Роджерс пропал, оттого что переоценил свои силы. Не услышал, не внял предупреждению названого брата. Но какая разница?! Изменить случившегося уже нельзя. Ничего не отмотаешь назад. *** В отличие от широкой публики, в верхушке Департамента паранормов знали, насколько близки друг с другом Стивен Роджерс и Джеймс Барнс. Барнсу не дали ни отпуска, ни временного отстранения от работы. Через самый краткий срок его отправили по программе обмена опытом на три месяца во Францию, Германию и скандинавские страны. По возвращении Барнсу пришлось снова напрячься: одно место в его слаженной тройке освобождалось, прежний технический специалист уходил в отставку по возрасту. Надо было привыкать к новому члену команды, переехавшему по тому же обмену и неожиданно решившему натурализоваться в Штатах французу Жаку Дернье. Непоседливый, острый на язык галл будто родился для того, чтоб стать своим среди таких же бойких, как он, ребят, но прежним и новому членам группы требовалось немало побегать вместе по тренировочному полигону, прежде чем у них появилось «чувство локтя» и в работе они спаялись достаточно крепко и надёжно, научились понимать и доверять друг другу. В итоге Баки оглянуться не успел, как обнаружил, что с исчезновения Стива минуло уже больше полугода. *** ...А ещё через месяц-полтора, при очередном вызове «на сущность», Барнс нарвался. Потустороннее нечто, которое тройка Барнса гнала по улице к контейнеру-ловушке, сумело вырваться из-под разрядов импульсников, крупнокалиберных пуль и энергопассов ловцов. Сущность попыталась притаиться, укрыться, а затем перепрыгнуть через головы преследователей и кинуться прочь. Она не рассчитала только, что её «тело»-носитель к этому моменту было уже больше чем наполовину разрушено. Оттого вместо прыжка через ловцов у неё получился прыжок прямиком на них. Баки даже толком не успел ничего понять. Он лишь увидел падающий на него носитель и ощутил сближение с сущностью внутри его, как, наверное, человек воспринял бы над собой свист и давление воздуха от какого-нибудь груза, летящего вниз с крюка строительного крана. Соприкосновение было неминуемым, Барнс не успел бы ни рвануться в сторону, ни сделать выстрел... Но внезапно на его руках вспыхнула волна обжигающего жара, окатила всё тело и тут же исчезла, в следующую секунду Баки почувствовал себя как под прохладной струёй из кондиционера. Сущность в своём носителе кубарем катилась позади него по тротуару, отчего-то будто оглушённая, неспособная сразу подняться и бежать. Баки обернулся и ударил в неё энергетическим пассом... Носитель разлетелся на мелкие куски, да и сущность разнесло на исчезающие белёсые клочья тоже. Барнс глазам своим не верил: эффект получился такой, будто он хотел сшибить муху мухобойкой, а швырнул вместо этого гранату. И тут же он вытянулся на земле, почти потеряв сознание от опустошающей тошнотной слабости. Гейб Джонс, находившийся всего в нескольких шагах от Барнса, клялся и божился потом, будто в момент прыжка сущности увидел на сержанте вместо обычной экипировки ловца что-то вроде чёрного пластинчатого костюма мотоциклиста и мотоциклетного же шлема. Видел Джонс что или нет, подтвердить было невозможно... но вот куртка Барнса, сшитая, как форма любого ловца, из особо прочного материала, обратилась в лохмотья, изодраны были и брюки, и даже ботинки — причём, такое впечатление, под воздействием не снаружи, а изнутри. А на обеих руках Баки, вдоль всей длины предплечий, заходя частично на запястья, протянулись неведомо откуда взявшиеся бесформенные синие отметины, похожие на татуировки. ...Его доставили в госпиталь — свой, ведомственный, при Департаменте паранормов. Там было и отделение экстренной помощи, и хирургия, и другие отделения, но, что было важно в первую очередь, тамошние специалисты как никто разбирались в поражениях, нанесённых потусторонним. Сложная разнообразная техника, компетентность и опыт медиков позволяли как минимум в девяноста процентах случаев разобраться, что произошло, поставить правильный диагноз. Хотя дальше, увы, вернуть в строй пострадавших ловцов и защитников удавалось не всегда... С Барнсом медики надолго встали в тупик. Слабость у него быстро прошла, физических травм не оказалось никаких. Но необъяснимо появившиеся татуировки фонили потусторонним так, что некоторые из приборов зашкаливало. И удалить «рисунки» было невозможно. Даже при попытке просто взять пробу кожи на задетых участках они мгновенно чернели и твердели, как хитин или эбонит. Обследования и тесты длились месяц, но не принесли никаких ответов. Баки изнывал от скуки в госпитальной палате, и ему даже казалось, что от пребывания там, от хлопот врачей вокруг он чувствует себя хуже, а не лучше. Он стал настаивать на выписке, его в конце концов отпустили домой со строгим наказом сразу же вернуться назад при малейших признаках недомогания. Понятно было, что, пока медики не разберутся, какая напасть постигла Джеймса Барнса, обычной своей работой ему заниматься нельзя. Чтоб совсем уж не взвыть, он кое-как выбил себе право съездить потренироваться на полигон... И во второй раз в жизни заметил, что его способности ловца, как после плена на Востоке, снова кратно, скачкообразно возросли. Что и послужило ему подсказкой, кто именно мог бы помочь ему разобраться с происшедшим. Правда, искать подходящего знатока пришлось не одну неделю. Всё это время Барнс находился дома, в «бессрочном отпуске по состоянию здоровья». Он, кажется, никогда в жизни прежде столько не отдыхал. Но, несмотря на это, ему вновь казалось, будто от отдыха он делается только слабее, будто жизненная энергия потихоньку просачивается вон из него, как вода из пластикового пакета, в котором где-то есть крошечная неприметная дырочка. На полигоне вот он чувствовал себя прекрасно, во время каждой тренировки вены словно заполнял неразбавленный энергетик. Но он не собирался делиться с врачами ни одним, ни другим наблюдением. Чего там, понятно было, официальная наука ничего не способна сделать для него. *** Та, к которой его привели в конце концов, совершенно открыто провозглашала, что она ведьма. Барнс, как постоянно имеющий дело с потусторонним, точно знал, что ведовства, колдовства, магии в их мире не существует. Но женщина держала себя так, будто понятия об этом несуществовании не имела. И выглядела она соответственно выбранному образу: плохо расчёсанные чёрные волосы ниже плеч, длинные линии чёрной туши по углам глаз, тяжёлый, удушливый запах благовоний, ожерелья, браслеты, налобная повязка из пластинок полудрагоценных камней — бирюзы, агата, яшмы — вырезанных в форме треугольников и трапеций. — Хакима, — приветствовал её Барнс на том языке, который достаточно выучил за почти год на Востоке. Женщина не нравилась ему, и сильно, но он всё же хотел оказать ей почтение. Она враждебно сверкнула чёрными глазами. — Хакима? Имраа хакима? Нет! Я саахира, запомни или уходи! [«Imraa hakima» — «мудрая женщина», saahira — «ведьма», «та, что занимается колдовством»] — Ладно... саахира. Но раз так, не затруднишься угадать, зачем я к тебе явился. Женщина недобро засмеялась. — Зачем угадывать? Не нужно даже примечать, как ты прячешь руки в карманах. Достаточно чувствовать, что за эманация от тебя исходит. Ты проклят. Или благословлён — хотя вряд ли способен оценить это как благословение. Тебя наделили этим люди моей крови, верно? На сей раз засмеялся Барнс: ведьма своим взглядом и словами почти напугала его, но, оказывается, она всё-таки может ошибаться. — Нет. Я имел с ними дело, но давным-давно, больше семи лет назад, и они ничего мне не сделали. — Но ты побывал на Востоке. И побывал в их руках, так? — Какое это имеет значение?! Саахира приколола его к месту взглядом, словно булавкой. — Смотри, как ты взвиваешься при одном слове об этом!.. Дай-ка угадаю. Скорее всего ты оказался там как солдат... неважно... важно, что у тебя был дар общения с «той стороной». Небольшой, но был. Верно? — Допустим. — Тебя как-то схватили, и ты оказался у людей в чёрном. Что было дальше? — Ничего! Мой друг вытащил меня, и потом я вернулся домой таким же, каким и был! — Да неужели? Барнсу совсем не нравилось, как развивается их разговор. — Ну, — нехотя, через силу признал он, — разве только мои способности обращения со сверхъестественным возросли. — Ты не изменился внешне? ТОГДА не изменился? Баки понял, что ведьма имеет в виду, — его теперешние, неожиданно возникшие татуировки, — и невольно облизнул испарину, выступившую на верхней губе. — Нет... Женщина усмехнулась. — Древнее знание моего народа предназначалось для тяжёлых времён, было тайной одних только заклинателей и воинов... Но лет восемь-десять оно попало в руки безумцам, и они извратили его для своих целей. У моих родных и двоюродных братьев был такой же зачаток дара, как и у тебя, и я лишилась их всех, а остатки семьи бежали тогда из нашей земли в вашу страну, — дома было слишком... много всего. Значит, ты был в плену у тех, тёмных, и, говоришь, кто-то сумел вызволить тебя? Что ж, он почти успел. — Почти?! — Если б те довели дело до конца, ты никогда бы не вернулся домой. И знал бы всё сам, тебе бы не было нужды говорить сейчас со мной... Они хотели сделать из тебя МАЛИКА, повелителя тьмы. Способного управлять теми, кто приходит «с той стороны», и натравливать их на врагов. Хотели стать непобедимыми с помощью таких сил. Изгнать всех чужаков, сделаться единственной властью среди своих... У них ничего не вышло, но на пути к этому они погубили много людей. — Стив спас меня, — сглотнув, повторил Барнс. — И не только меня. Явился туда с взводом стрелков и перебил их всех. — Великий воин. И непростой. Очень непростой. Стрелки это хорошо, но он... Хотелось бы мне знать, что в нём было такого. Как он сумел. — У него был... иммунитет, — горько улыбнулся Баки. — Потустороннее ничего не могло сделать ему. — Такого не бывает, — категорично заявила саахира. — Никак не может быть. — У него — было. Твари просто распадались или бежали перед ним. — Вооот как, — непонятно протянула женщина. — Малик... Что ты хочешь от меня? — Объясни, что со мной случилось. Выходит, те, тёмные, всё же что-то?.. — Да, — бросила ведьма своим высокомерно-снисходительным тоном. — То, что я чую от тебя, не допускает сомнений. Они смогли призвать и привязать к тебе НЕЧТО с той стороны, твои способности возросли именно потому, что это оно увеличивало их. Но твой друг явился быстро и отнял тебя, ритуал твоего обращения не был полностью завершён. Оттого НЕЧТО неосязаемо пребывало с тобой, питало твой дар, однако внешне не проявляло себя, оставалось спящим... сколько, ты сказал, — семь лет? О, это долгий срок. — Отчего оно вдруг проснулось? Оттого, что... сущность наткнулась на меня? — А это было так?.. — переспросила женщина. Прищурилась на Барнса и неожиданно потребовала ответа: — Кто ты? Чем ты занят? Баки пожал плечами. — Я ловец. Ведьма расхохоталась вдруг, да так, что тонкие каменные пластинки всех её украшений на груди, в ушах и в волосах заплясали, застучали друг о друга. — Тёмные хотели сделать из тебя повелителя потустороннего, а ты сделался борцом с потусторонним! Небеса милостивые, милосердные славно подшутили над ними, небеса умеют высмеять и наказать тех, кто выбирает кривые пути! Она смолкла наконец и смерила Баки взглядом. — В давние дни, когда «пришельцев с той стороны», злых убийц, в наших землях становилось слишком уж много, хранители тайны превращали некоторых из воинов в непобедимых защитников. Ты получил то, для чего и предназначался когда-то этот обряд. — Но что это?! — возопил Барнс. — Что это, чёрт его дери?! Женщина усмехнулась. — Это теперь твой спутник, малик. Твой доспех. Твой щит. Твой меч. — Что. Это. Такое?! Ведьма недовольно сжала губы. — Говоря по-вашему, часть сущности, которую вызвали с той стороны и приживили к твоему телу. Сильной сущности, достаточной, чтобы ты был угрозой для созданий послабее неё. — Нет. — Да. У таких пришельцев нет полноценного разума, они не вселяются в людей и даже в зверей, потому что сознание любого живого существа сильнее их инстинктов. Но эту сущность призвали, ритуалом спаяли с твоей плотью, теперь она как дракон под седлом. Ты стал ручательством её существования здесь, и она будет защищать тебя. Даст тебе свежие силы, когда ты станешь сражаться с её сородичами. Закроет от их сетей и ловушек или порушит эти сети. Подкрепит способностью разить на большем расстоянии. Если же какая-то другая сущность окажется к тебе опасно близко, твоё тело оденет настоящая броня, которую ничто материальное и ничто потустороннее не сможет пробить. Барнс вскинул руку и крепко потёр затылок и шею. — Охренительно здорово. Не знаешь, отчего я вдруг думаю, что мне не понравится цена? — Цена — годы твоей жизни, — безжалостно сказала саахира. — Твоему потустороннему спутнику выгодно, чтобы ты мог побеждать: он жив здесь, пока жив и ты. Ты сделаешься даже моложе, резвее, крепче, чем теперь, — будешь идеален для того, чтобы биться. Но каждый раз, как от простой подпитки ему придётся перейти к деятельной защите, тем более каждый раз, когда угроза в бою станет так велика, что на твоём теле создастся полный доспех, это будет совершаться за счёт твоих жизненных сил. Если верить легендам, они  исчерпываются быстро. — Насколько быстро? — Воины прошлого сходились грудь на грудь с потусторонним часто и много, их хватало на год-полтора. В этом, современном мире многое иначе. Не могу предвидеть, как, сколько и с кем тебе придётся противоборствовать. Может, ты сможешь сражаться и два года, и три. Но ты не беспокойся. Если твоя жизнь иссякнет посреди боя или противник вдруг окажется сильнее и сможет тебя сразить, твоя броня не позволит ему восторжествовать. В момент твоей гибели она взорвётся, очистит мир и от твоего врага, и от всего потустороннего, что только окажется тогда поблизости от вас. — А если я не стану сражаться вообще? Ведьма посмотрела на него едва ли не с презрением. — Ты всерьёз можешь спрашивать о бегстве от боя?.. Нет, в этом нет спасения. ОНО прикреплено к твоему телу, а человеческая плоть и то, из чего состоят такие существа, совместимы плохо. Жизненная сила станет уходить всё равно, — как в пустыне уходит в песок и воздух вода из открытого и продырявленного сосуда. Выиграешь, может быть, пару лет. Потом всё равно умрёшь, но проведёшь все эти годы в изнурении и немощности. — Ну, а избавиться от этой штуки совсем можно? — Я думаю, ты узнаёшь у меня всё это только для того, чтобы знать. Носить эту броню — доля для воина. Может ли быть что-то лучше, чем короткая, но полная яркого вкуса жизнь и смерть-легенда, приносящая память и почёт? Ах, нет. Я всё время забываю, что в ваших странах предпочитают обретать не столько славу, сколько личное счастье. Я давно живу здесь, но этого, наверное, никогда не пойму. — Ты не ответила на вопрос. — Избавиться? Отделить от себя и отправить обратно за грань? Понятия не имею. Я не слышала о таком вообще никогда. — Ты не слышала, или это невозможно? — Ты упрям, ловец... Обряд призвания есть, обряда его отмены не существует. Ради голого умствования могу предположить: скажем, если вдруг то, что впечатано в твою кожу, во время противоборства с потусторонним встретится со своим полным отражением. Как сказали бы в вашей науке, с чем-то совершенно таким же, но противоположного знака. Тогда твоя защита и тот чужак уничтожат друг друга. Или... ммм... если вдруг сойдётесь в схватке равных ты и другой такой же малик. Но то, что я сказала, вопрос одной только чистой случайности. Не думаю, будто хоть кто-нибудь в этом мире знает, какие условия должны быть для этого соблюдены или как создать такие условия преднамеренно, человеческим действием или желанием. *** Баки Барнсу нравились его образ жизни и его работа. Делал он её умело, умно, ловко, а риск погибнуть всегда был её неотъемлемой частью. Притом жизнь он любил страстно и умирать преждевременно — тем более попусту — не собирался. Оттого в том, что раскрыла ему ведьма, он увидел выгоду для себя, да ещё какую: теперь-то от службы его отстранить не удастся! Его объяснениям не поверили сначала. Но серии обследований — теперь уже врачи знали, куда смотреть, — и тесты на практике показали: всё так и есть. Вопрос рассматривал сам глава Департамента противодействия паранормальным явлениям, он пожелал лично поговорить с пострадавшим. После этой беседы начальство, мрачное и задумчивое, но ужасающе практичное, подписало все допуски «в порядке исключения». И командир группы, ловец Джеймс Бьюкенен Барнс, снова вышел «в поле». То, что на руках синими линиями перетекает и пульсирует его смерть, Баки не забывал — забыть об этом было невозможно. Но он не пускал в сердце досаду; напротив, каждому вдоху это придавало невыразимую яркость и остроту. Затем Барнс, занятно, словно бы нашёл общий язык со своим симбионтом-защитником. Тот «дремал» почти всё время и во время обычных противостояний с потусторонним «доверял» Барнсу «забирать» столько сил, сколько тот считал необходимым. Да этих сил Баки вообще-то за глаза хватало! Он привык обладать мощью куда меньшей и всё равно справлялся превосходно. Так что и теперь он лишь по особым случаям пускал в ход всю доступную ему мощь, благодаря которой его энергетические пассы стали способны оглушить среднестатистическую сущность, а объект или явление помельче и вовсе разорвать на клочки. Впрочем, Барнс и не боялся, когда его новые способности пробуждались в полном объёме. Он, в свою очередь, тоже выучился доверять симбионту, быть уверенным, что тот не ошибётся с определением критической минуты, когда надо вмешаться. Пробуждение усиленной защиты, тем более возникновение полной брони ни единожды не случилось понапрасну. И, хотя непосредственный контакт с потусторонним каждый раз вызывал потом острый упадок сил, головокружение и металлический привкус во рту, длились приступы отката недолго и были почти терпимыми, и даже парни тройки Барнса, пусть изрядно переживали за здоровье своего лидера, также уже воспринимали то, что с ним происходило, как нечто скверное, но привычное. И следующих два с половиной года Баки жил совершенно как ни в чём не бывало. Делал свою работу по-прежнему увлечённо и азартно, вне работы не упускал возможностей повеселиться, был душой компании на вечеринках с коллегами... Разве только поводом вечных их с Жаком Дернье пикировок было упорное стремление француза заставить Баки выучить его язык, на что тот всегда отшучивался «однажды когда-нибудь». И оба понимали, что эти слова означают: никогда. Нет смысла учить язык, и времени на учёбу тоже нет, и съездить во Францию снова Баки тоже больше не светит, он не успеет. Личная жизнь, прежде довольно бурная, теперь свелась исключительно к одноразовым, не имеющим продолжения свиданиям: предлагать что-либо иное было бы со стороны Баки попросту нечестно. Ну, и Гейб Джонс, ровесник, который начинал служить с Баки ещё в пресловутом полку мотопехоты, много лет назад, и в память о тех непростых деньках на Востоке продолжавший упорно называть Барнса «сержант», даром что в службе спасения были совсем другие звания, — Гейб Джонс превратился в мускулистого зрелого мужчину хорошо за тридцать, а Баки словно вернул себе внешность, как на снимках армейских времён, ему будто снова сделалось всего-то двадцать три - двадцать пять. О Стиве Роджерсе Баки помнил, — иного и представить было нельзя, — но теперь как-то совсем по-другому. Разумеется, Баки понимал, что случилось с Роджерсом, притом понимал гораздо отчётливей, чем кто бы то ни было: ему приходилось жить, испытывая пустоту в том месте внутри, где прежде так отчётливо ощущалась их со Стивом мистическая связь. Но будто что-то перещёлкнуло у Барнса в сознании: всё зная, он тем не менее другой раз думал о Стиве так, словно бы вместе со всеми непосвящёнными поверил, что Капитан Америка впрямь уехал на длительное задание под прикрытием. Особенно остро это проявлялось во время тренировок на полигоне. Барнс порой забывался и его пробирала нешуточная досада: где этого Роджерса носит! Вот теперь-то побегать с ним было бы куда большей потехой, чем раньше! Прежде Баки мог взять его только продолжительной выматывающей серией мелких энергетических атак. А тут зарядил бы по нему парой хороших пассов, тот враз опрокинулся бы! Получил бы, орясина упрямая, на равных! Сегодняшний Баки Барнс ничем не уступал ему в особых способностях, был бы способен как следует намылить холку непобедимому Капитану. А потом он вспоминал снова, что произошло и со Стивом, и с ним самим. Так и шло, пока однажды из дальнего пригорода Большого Нью-Йорка, с границы со штатами Нью-Джерси и Пенсильвания, задыхающаяся от эмоций девчонка не протараторила паническое сообщение про появление потустороннего, и тройка Джеймса Барнса, оказавшись к месту происшествия ближайшей, не рванула под вой сирены к зданию НИИ «Щ.И.Т.а» по изучению паранормальных явлений.