Падшая Искра

Он стоял посреди бескрайнего луга, усеянного полевыми цветами, и чувствовал себя невесомым, абсолютно счастливым. Каждая травинка, каждый лепесток казались частью его самого, наполненными тем же безмятежным светом, что лился с небес. – Эй! – Все было залито мягким, струящимся светом, будто сквозь толщу чистейшей воды. Воздух, сладкий от аромата цветущих яблонь, был теплым и ласковым, он обволакивал кожу, как шёлк. – Ну скорее, чего застыл? Он обернулся. В нескольких шагах стояла... она. Солнечные лучи играли в её тёмных волосах, сплетая их в сияющий ореол. Легкое платье, цвета чистейшего снега, обвивало стройный стан, трепеща на невесомом ветерке, словно сотканное из самого света. Черты лица тонули в ослепительном сиянии, но он ясно видел озорной изгиб губ, обещающий смех, и длинные ресницы, отбрасывающие лёгкие тени на щеки. Она была самой жизнью, воплощенной в одном образе. Голос был мелодичным и звонким, но слова тонули в сладкозвучном пении птиц и успокаивающем шелесте травы. Он улыбался в ответ, не в силах и не желая разбирать речь, просто наслаждаясь её присутствием, этим миром совершенной гармонии, где не существовало ни боли, ни потерь. Шаг, ещё один. Рука сама потянулась к ней, желание коснуться, ощутить её материальность. Но краски померкли. Яркий, сочный день сменился сумеречным, болезненным свечением, будто солнце, поражённое неизлечимой хворью, гасло на его глазах. Воздух стал тяжелым и спёртым, сладость сменилась привкусом праха. Пение птиц оборвалось, сменившись гулкой, давящей тишиной, зловещей в своей полноте. Её улыбка растаяла, словно её и не было. Лицо стало серьезным, почти печальным, и в этой печали была бездна упрёка. – JDH, – Его злодейское имя прозвучало чужеродным пятном в этой некогда чистой реальности. – Почему... ты не спас меня? Ком в горле, огромный и колючий, не дал оправдаться, перекрыв воздух. Он мог лишь беззвучно ловить губами этот отравленный воздух. – Почему позволил мне умереть? — продолжила она, и её голос зазвучал ровно, монотонно, без тени былых эмоций, как заевшая пластинка. С каждым произнесённым словом тени вокруг них сгущались, наступая, обретая форму и плотность, пожирая последние остатки света. Из теплого летнего дня он провалился в холодную, вязкую, липкую ночь. Ему стало страшно, до тошноты, до дрожи в коленях, до ледяного пота на спихотел – ****, Я не смог, прости, прошу прости меня, – его собственный голос сорвался на истеричный, почти жалобный шёпот, полный животного ужаса. – Я хотел, правда хотел! Она стояла неподвижно, всё тот же призрачный образ в сияющих одеждах, но теперь от неё веяло леденящим душу холодом могилы. Он бежал, спотыкаясь о невидимые преграды, вытягивая руки, пытаясь дотянуться, объяснить, спасти то, что уже было потеряно навсегда. И земля ушла из-под ног. С криком, застрявшим в горле, он провалился в чёрную, бездонную яму. Ветер свистел в ушах, вырывая последние остатки воздуха, а вверху, стремительно уменьшаясь, оставался тот самый светлый луг, словно иллюминатор в тонущем корабле, последний символ всего, что он любил и что погубил. На краю ямы, залитая теперь багровым, пульсирующим, как открытая рана, светом, стояла Она. Силуэт всё тот же — стройный, с ореолом волос. Но на том месте, где должно было быть лицо, теперь сияла яркая, неестественно широкая, маниакальная улыбка. Улыбка, которая не имела ничего общего с радостью. Это был оскал торжествующего безумия, немое обещание бесконечной муки. И прежде чем окончательная тьма поглотила его полностью, он почувствовал боль. Острую, пронзающую, будто в самое сердце вонзили осколок льда, несущий в себе весь холод одиночества и вины.

***

С криком, который родился где-то в глубине разорванной души, он рванулся с постели. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица, выбивая бешеный, панический ритм, отдававшийся глухим стуком в висках. Глаза, широко раскрытые от неподдельного ужаса, впились в знакомые очертания потолка, но видели не его, а ту самую маниакальную улыбку, всё ещё пылающую в багровом мраке его сознания. – Пожалуйста, пусть это кончится, — хрипло шептал он самому себе, сжимая в конвульсивной дрожи влажную от холодного пота простыню. Обычно, днём, за броней дел и цинизма, он ещё мог сохранять видимость контроля. Но ночь... ночь была другим временем, другим измерением, где не оставалось места ничему, кроме правды, вывернутой наизнанку его же собственным больным разумом. Воздух в спальне казался густым и тяжелым, тем же самым, что и в кошмаре, им было трудно дышать, каждый вдох обжигал лёгкие. Резкий, холодный, бездушный свет полной луны врезался в комнату сквозь узкую щель в шторах, ложась на полированный паркет длинным бледным лезвием. Этот неестественный, мертвенный свет был пронзительным и обнажающим. Он не приносил утешения, не нес надежды, он лишь подсвечивал внутреннюю дрожь, делая её ещё более очевидной и унизительной. Ноги, ватные и непослушные, сами понесли его к двери. Нужно было умыться. Смыть с себя липкий, отвратительный пот этого ужаса, ледяной водой остудить пылающие виски, попытаться смыть с кожи призрачное ощущение того падения. Рука, всё ещё дрожа, уже тянулась к холодной ручке, когда он замер, затаив дыхание. Тишину, густую и звенящую, как натянутая струна, прорезал едва различимый звук. Шорох. Легкий, как прикосновение паутины, почти невесомый скребущий звук. Прямо за дверью, ведущей в кабинет. – Искорка... – с лёгкой, почти физической мукой в голосе прошептал он. Этого только не хватало — чтобы ещё герой, его телохранитель, увидел его в таком жалком, разбитом состоянии. Но желание смыть с себя весь этот кошмарный налёт было сильнее гордости. Осторожно, без единого щелчка, он приоткрыл дверь, заглядывая в щель. Его острый, привыкший к темноте взгляд скользнул по знакомым очертаниям кабинета: массивный стол, стопки бумаг, кресло... Никого. Ни малейшего движения. С облегчённым, но всё ещё напряжённым вздохом он медленно, почти крадучись, прошествовал к своему столу, вдыхая свежий, резковатый воздух улицы, доносившийся из приоткрытого на ночь окна. Этот запах был глотком реальности. Тело внезапно обмякло, силы покинули его, и ему пришлось присесть на край стола, чтобы не рухнуть на пол. Твёрдая, прохладная поверхность дерева стала единственной опорой. Дверь ванной резко распахнулась. На пороге стоял герой. Его тёмные волосы были мокрыми, с них на пол медленно скатывались тяжёлые капли, оставляя тёмные пятна на дереве. В руке было сложенное полотенце. – И тебя потянуло на подвиги в пятом часу утра? – голос был хриплым от сна.

***

JDH наслаждался каждодневным видением кошмаром уже на протяжении нескольких лет. Просыпаться каждую ночь в районе четырёх часов со слезами на глазах и проклятым чувством вины глубоко в сердце, съедающим всё оставшееся желание спать, стало рутиной без которой не обходилась жизнь. Бороться с ними он перестал так же быстро как и пытаться бороться со скорбью, они не отпускают, а если начать в них разбираться высок шанс нырнуть ещё глубже, в саму суть горя, чего он опасался больше всего. Его жизнь слишком резка и внезапная апатия может поломать всё что он воздвигал большую часть жизни. Так что решение смирится казалось самым адекватным в данных обстоятельствах. Но всё изменилось с появлением в его жизни Искры. Как ни странно, но последнее время кошмаров почти не было, а если и появлялись, то забывались так же быстро как и работа над документами. Возможно осознание того что за стенкой комнаты есть кто то кто может помочь и защитить помогало, а может это просто влияние работы коей прибавилось из-за резкого изменения состава героев. И вот стоило Харрису обрадоваться что горечь смерти начала его отпускать, как прямо ночью перед событиями сделки в казино его вновь настигло кошмарное видение. Может это было предупреждение его сознания перед опасностью, но Харрис все подобные варианты уже давно не рассматривает, легче смирится с новой волной сновидений. Проблема была в том что нахлынули они сильнее. Становились всё реальнее и страшнее. Дело дошло до того что Харрис проспал этой ночью всего два часа, что уж говорить о высыпании. Потому пришлось лежать в постели обдумывая тяжесть своего существования часов до девяти утра, дальше терпения не хватило. Ещё и как назло снег начал сыпать, покрывая улочки под окном тонким белым покрывалом. Будто даже сама погода сговорилась с его состоянием позволяя JDH вкусить всю надвигающуюся тяжесть предстоящего дня..

***

Лололошки уже не было в кабинете. Может, решил сбежать, ощущая стыд за вчерашние... объятия? Или за свои неловкие слова? А может, снова поспешил в столовую к своим ненаглядным. Да уж, и надо же было Харрису такую чушь сморозить вслух... "Волновался" Да, конечно. Словно он, JDH, вообще был способен на что-то подобное. Глаза невыносимо слипались, веки налились свинцом, и всё тело вопило о сне. Но стоило ему прикрыть глаза хотя бы на пару минут, как из тёмных уголков сознания выползали обрывки кошмара: искажённое маской ужаса лицо, леденящий холод пустоты и то самое чувство беспомощности, которое он ненавидел больше всего на свете. Тишина собственного кабинета, обычно бывшая ему защитой, начала давить с новой, невыносимой силой, а живот предательски урчал, настойчиво требуя пищи.

***

JDH брел по коридорам в сторону столовой, механически переставляя ноги, будто они были чужими. Обычно он предпочитал одиночество своего кабинета, но сегодня звенящая тишина там казалась ему громче любого взрыва. – Доброе утро, сэр! – Здравия желаем,босс! Голоса сотрудников доносились до него будто сквозь толстое, мутное стекло. Злодей проходил мимо, не поворачивая головы, бросая короткое, монотонное "Привет" или совершая кивок, совершенно лишённый всякого смысла и внимания. Его взгляд был устремлён куда-то глубоко внутрь себя, в ту самую точку, где снова и снова, как заевшая пластинка, проигрывалась старая кинолента ужаса. Харрис чувствовал, как веки снова предательски наливаются тяжестью, и мгновенно встряхивал головой, яростно отгоняя накатывающие воспоминания и гложущее чувство вины куда подальше. Столовая встретила его оглушительным гомоном голосов и густым, насыщенным запахом свежесваренного кофе. Его остекленевший, невидящий взгляд скользнул по залу и почти случайно, будто наткнувшись на спасительный ориентир, нашёл знакомую фигуру, сидевшую в одиночестве у большого окна. Ноги сами, помимо его воли, понесли его к этому столу. Лололошка смотрел в окно, медленно и методично пережёвывая кусок пышного омлета, когда на его стол легла длинная, худая тень. Он поднял глаза и не смог скрыть лёгкого, но откровенного удивления, даже потрясения. JDH в столовой? Это было так же нехарактерно и противоестественно, как внезапный снег посреди знойной пустыни. Злодей молча, без единого слова, тяжело опустился на стул напротив, его движения были замедленными, неуклюжими, полностью лишёнными привычной стремительной энергии и уверенности. Он поставил перед собой чашку со свежесваренным, дымящимся чёрным кофе и уставился в её тёмную глубину с таким мрачным и сосредоточенным видом, будто эта безобидная керамика совершила какую-то непоправимую, страшную оплошность, накликав на себя всю его немую, кипящую ярость. Искра наблюдал за ним украдкой, не сводя внимательного взгляда. Он видел неестественную, почти прозрачную бледность кожи, глубокие, почти фиолетовые, круги-пропасти под глазами и едва заметную, но упорную дрожь в длинных, обычно таких твёрдых и уверенных пальцах, судорожно сжимавших ручку кружки. Это была не простая усталость после бессонной ночи. Это было глубинное, выматывающее истощение, подтачивающее самые основы, шло из самой сердцевины его существа. – Всё... в порядке? – предельно осторожно, почти шёпотом, спросил Лололошка, откладывая в сторону свою вилку. Его голос был намеренно тише и мягче обычного, чтобы не спугнуть. JDH медленно, с ощутимым усилием, перевёл на него свой взгляд. Казалось, потребовалась целая вечность, чтобы звуки сложились в его сознании в осмысленную, понятную фразу. Он махнул рукой, жест был слабым, раздражённым и бессильным одновременно. – Всё прекрасно, – его голос прозвучал хрипло, обрывисто и глухо. – Просто не выспался. Всё. Он снова уставился в свою чашку, пытаясь найти в чёрной жидкости ответы на незаданные вопросы. Но Лололошка не отводил пристального взгляда. Он видел, как напряглись и выступили скулы JDH, как его взгляд, несмотря на всю физическую измождённость, внезапно стал острым, сфокусированным и колючим, будто он силился силой воли пронзить и испепелить свой же собственный кофе. Это мало походило на банальное недосыпание. Это было что-то другое, что-то... знакомое. Что-то, что Лололошка видел совсем недавно, но не мог вспомнить, что именно. Собственное отражение в зеркале после особенно тяжёлой ночи? – Может, что-то болит? – не сдавался Искра, его голос стал ещё тише. – Как никак, вчерашнюю бойню пережили. Сейчас Лололошка чувствовал то же самое, что и тогда, в казино, острое, почти физическое, навязчивое желание помочь. – Нет... – голос Харриса дрогнул, выдав его с головой. Он снова сглотнул, пытаясь прочистить горло. – Я в порядке, в полном порядке, просто ешь уже, не отвлекайся... – этот ответ, уклончивый и раздражённый, Искру не устроил ни капли. Блядская натура супергероя, ну почему ему не плевать? – Ты уверен? Мы можем пойти в медпункт, просто проверить... – начал Лололошка, но не успел договорить. Глухой, резкий удар ладонями по столу заставил его замолчать. Стеклянная солонка подпрыгнула и звякнула. – Я сказал тебе. Я. В. Порядке. – теперь взгляд JDH не был пропитан одной лишь усталостью. В нём пылало холодное, нетерпеливое, опасное пламя, готовое испепелить любого, кто посмеет подойти ближе. В этом взгляде не осталось и следа от той ночной уязвимости. Злодей резко, почти опрокидывая стул, встал, оставляя на столе нетронутую, уже остывающую кружку, и крупными, быстрыми шагами устремился к выходу, даже не оглянувшись. Странно.

***

Монотонное перелистывание страниц книги не дало ровным счётом ничего, кроме нарастающего раздражения. JDH изначально схватился за книгу как утопающий за соломинку, в отчаянной попытке отвлечься, но теперь он даже не вчитывался в строки. Буквы расплывались в серую, бессмысленную массу, а на их месте, будто проклятые проекции, возникали образы из той злополучной ночи. Нужно что-то подейственнее. Что-то, что требует полной концентрации, что выжжет эти воспоминания. Любая рутинная работа хорошо подойдёт. Как раз накануне прислали пару резюме для проверки — уж за скрупулёзным изучением чужих жизней, их достижений и провалов, эти мысли точно отпустят. Харрис отшвырнул книгу и тяжело опустился в мягкое кожаное кресло, с сухим скрипом пододвигая к себе клавиатуру. Палец резко ткнул в клавишу, и курсор мгновенно нашёл папку, присланную секретарём. Двойной щелчок. На первой странице стандартная форма: "Желаемая должность: Менеджер по логистике". А ниже — фотография. Улыбающийся молодой парень, коротко стриженный, с ясным, ничего не подозревающим взглядом, полным надежд и рвения занять легальную, спокойную должность. Харрис механически пролистнул слайд, его взгляд скользнул по графам "Личная информация". И тогда, откуда-то из самых тёмных, неподконтрольных глубин его сознания, донёсся голос. Тихий, но абсолютно чёткий, пронизывающий насквозь. – Почему? – прошептал он, и этот шёпот был громче любого крика. – Почему ты убил меня? Нет. Нет. JDH знает. Она умерла не по его воле. Он бы помог ей, если бы смог. Он бы отдал всё... – Но ведь ты ничего не сделал, – настойчиво, с леденящей душу логикой продолжил внутренний голос, безжалостно разрывая любую информацию о новом работнике. Буквы поплыли, исказились. – Разве бездействие не равноценно убийству? – Голос звучал мягко, почти сочувственно, и от этого было ещё страшнее. – Ты же знаешь, что виноват. Нет... Он бы никогда... Он бы... – Почему ты так рьяно противишься истине? – JDH не противился, он просто знал, верно? Он был уверен. Абсолютно уверен. – А что, если узнаёт он..? Кулак со всей силы обрушился на стол. Глухой, костяной удар прокатился по кабинету. Задрожали чашки на подносе, завибрировал монитор. Дыхание у JDH перехватило, стало рваным и поверхностным. Сердце, дико и бешено заколотилось в груди, словно пыталось вырваться наружу. Буквы на экране окончательно поплыли, расплылись в цветные разводы. По его щеке, предательски горячей, скатилась первая, солёная и горькая капля. – Боишься, не правда ли? – не умолкал внутренний голос, и теперь в нём слышалась уже не печаль, а холодное, торжествующее шипение. Злодей с воплем, полным ярости и отчаяния, встряхнул головой, сметая влагу с лица, и резко подорвался с места. Он слишком много думает. Слишком много.

***

Воздух в переговорной комнате был густым и неподвижным, как болотная тина. Голос нового спонсора, мужчины с напыщенным видом и дорогим галстуком, бубнил что-то о цифрах, сроках и процентах. Для JDH это было далёким, бессмысленным гулом, словно кто-то включил радио на соседней частоте. Его веки были тяжёлыми, как свинцовые шторы, а в ушах стоял навязчивый звон недосыпа. Он сидел, откинувшись в кресле, и лишь силой воли заставлял себя держать глаза открытыми, но взгляд его был пустым и остекленевшим. Падший, стоя у стены в своей обычной позе, изредка поглядывал на чрезмерно раслабленную фигуру с нарастающей тревогой. Пальцы JDH бессильно разжались на ручке кресла, его голова едва заметно клонилась вперёд. Снова его нужно спасать. – Мистер Харрис! – голос спонсора прозвучал резко и недовольно, заставив пару менеджеров вздрогнуть. – Я что, говорю сам с собой? Вы вообще меня слушаете? JDH медленно перевёл на него взгляд, и потребовалась секунда, чтобы в его глазах появилась хоть капля осознанности. Он попытался что-то сказать, но лишь сглотнул сухо, и это выглядело как проявление неуважения. Спонсор фыркнул, его лицо начало заливаться краской возмущения. И в этот момент дверь слегка щелкнула впуская внутрь телохранителя с чашкой крепкого кофе. – Прошу прощения, – его голос, ровный и спокойный, разрезал напряжённую тишину. Кружка опустилась прямо перед JDH с почти незаметным, но твёрдым кивком героя. Все взгляды были прикованы к нему. Спонсор смотрел с немым вопросом. – Мистер Харрис приносит свои извинения, – продолжил Лололошка, обращаясь к спонсору. Его тон был подобен стали – вежливой, но не оставляющей пространства для возражений. – Он лично курировал все приготовления к вашему визиту до поздней ночи. Решал вопрос с вашим размещением, – телохранитель сделал крошечную паузу, чтобы подчеркнуть значимость. – Он настоял на том, чтобы вам подготовили президентский люкс в одной из самых лучших комнат нашего небоскреба, хотя это было сопряжено с определёнными… трудностями. Он хотел, чтобы вы чувствовали себя максимально комфортно, и пожертвовал ради этого своим сном. В комнате повисла тишина. JDH, державший уже чашку с кофе, смотрел на Лололошку сквозь поднимающийся пар. В его уставших глазах промелькнула целая гамма эмоций – шок, непонимание, а затем – медленное, тяжелое осознание. Он терпеть не мог ложь, но на этот раз готов был её простить. Спонсор же, напротив, весь расплылся в самодовольной улыбке. Его возмущение мгновенно испарилось, сменившись лестью. – Ах, вот оно что! – он засмеялся, довольный. – Ну что ж, мистер Харрис, в таком случае ваша рассеянность более чем простительна! Очень любезно с вашей стороны проявить такую заботу! Напряжение ушло. Переговоры возобновились, теперь уже в более доброжелательном ключе. JDH сделал большой глоток обжигающего кофе, и горьковатый вкус на мгновение прогнал остатки сна. Он не смотрел на Лололошку, но чувствовал его присутствие за своей спиной как никогда остро. Переговоры прошли чудесно

***

Ледяной, хрустальный воздух ударил в лицо, когда JDH распахнул дверь на балкон. Начало ноября выдалось неестественно холодным, и город утонул в густом, безмолвном покрывале снега, которое с каждым часом лишь уплотнялось и росло. Короткий, жалобный выдох вырвался из его губ, превратившись в облачко пара, тут же разорванное ветром. Что же, чёрт возьми, сегодня со ним творится? Мысленный перечень сегодняшних провалов давил на виски тяжелее любого булыжника. Накричал на Искру. Не смог толком поработать. Едва не сорвал переговоры. И всё из-за одного-единственного, проклятого кошмара. Почему? Почему она? Почему всё это настигло его снова? Почему он не может просто отпустить, почему его разум, как заезженная пластинка, снова и снова возвращается к тому дню, к той секунде, к тому выбору, который уже не изменить? Ему было больно. Не физически — та боль была бы благом. Это была глухая, ноющая, разъедающая моральная агония. Желание забыть, вырвать с корнем всё, что было связано с этим, становилось с каждым ледяным вдохом всё острее. Руки в тонких кожаных перчатках дрожали от холода, и эта дрожь навязчиво напоминала о другой дрожи, о той, что пробирала его при Лололошке, выдавая всю его жалкую слабость. Ох, ну конечно, идеальное время, чтобы подумать и о нём. Об этой проклятой ошибке в его плане. JDH же мог просто... Тишину разрезал чистый, звенящий звук. Капля упала на ледяное железо перил. Затем ещё. И ещё. Уставшие, покрасневшие глаза предательски наполнились горячей влагой, и слёзы, будто сорвавшись с цепи, потекли по его щекам быстрыми, обжигающими дорожками, падая на снег на платформе и на его собственные замёрзшие пальцы, оставляя на коже странные, горячие пятна. JDH с силой провёл ладонью в перчатке сначала по одной щеке, затем по другой, смазывая влагу. Но новые капли немедленно скатывались на смену старым. Какой же ты жалкий слабак... – Харрис? – знакомый голос прозвучал с порога, заставив его вздрогнуть и выпрямиться. – Ты чего на морозе стоишь? – Искорка! – его собственный голос прозвучал неестественно громко и радостно. Он снова принялся интенсивно тереть лицо, словно пытаясь стереть с кожи саму кожу. – Да вот, подышать свежим воздухом захотел. Решил проветриться. – Ты что... Плачешь? – Блять. – Что-то случилось? – Что ты, я, плакать? – JDH резко повернулся, натягивая на лицо широкую, но до жути неискреннюю улыбку. Глаза, предательски блестящие, тут же выдавали его. – Всё просто чудесно! У нас новый спонсор, да и мы наняли пару перспективных работников сегодня. Отличный день! – JDH... – голос Лололошки стал тише, но твёрже. Нет, нет, не смей, не смей спрашивать что случилось, я не выдержу... – Ты точно уверен, что всё в порядке? – А есть хоть один повод думать иначе? – Умоляю, просто отстань. Уйди. Герой тяжело, с пониманием вздохнул и сделал шаг вперёд, на балкон. Холод, казалось, его не волновал. – Сегодня ты буквально засыпаешь на ходу, стал резче и агрессивнее, выглядишь так, будто тебя через мясорубку прокрутили. – ещё один шаг. Слишком близко. – Ты можешь мне рассказать. Не обязательно таить всё в себе... – Искорка, мне нечего скрывать... – голос Джона дрогнул, и он тут же прочистил горло. – Я бы рассказал тебе что-то действительно важное, будь оно так. – А вот и нет! – крик Лололошки прозвучал резко, с надрывом, будто он сам дошёл до предела. – Потому что ты врёшь! Постоянно! Везде и всюду! Ты строишь из себя несокрушимую крепость, а внутри... – Я. Никогда. Не. Вру. – лицо Харриса исказила гримаса гнева и оскорблённой гордости. – Ага, а как же тот случай с героями? – JDH внутренне сжался. Он надеялся, что тот не вспомнит эту историю. – Ты знал, что это были они, но соврал мне. Прямо в глаза. И теперь ситуация повторяется. Ты снова врёшь мне, без грани стыда. JDH молчал. Воздух застыл в его лёгких. Что он мог сказать? Это же... это не считалось за враньё, так? Это была защита. – Ты ведь тоже кого-то потерял, – Лололошка не отводил взгляда, его голос снова стал тихим, но неумолимым. – Я прав? Харрис молчал, опустив глаза, лишь изредка поднимая их, чтобы мельком увидеть выражение лица героя, и снова отводя, губы плотно сжаты. – Кого-то, кто был тебе так близок, что теперь ты видишь кошмары. – Лололошка дотронулся до собственного виска. – Мне... это знакомо. Я полностью понимаю тебя. Ты можешь высказаться, и мы... – Да кто ты такой, чтобы я тебе о своей жизни рассказывал? – Злодей резко поднял голову, на его губах застыл неприятный, искажённый оскал. Гордость, ярость, страх — всё смешалось воедино. – Как минимум, твой телохранитель. – Лололошка не отступил. Его голос был спокоен. – А как максимум... человек, который о тебе заботится. – Может, мне было бы легче без этой заботы! – вновь огрызнулся он, отчаянно цепляясь за последние бастионы своей защиты. – Может, и мне было бы легче без того, о ком нужно заботиться, – парировал Искра без тени насмешки. – Но вот... мы снова здесь. – Он сделал последний шаг, сократив дистанцию до минимума, и аккуратно, почти невесомо, положил руку на холодные перила рядом с рукой JDH, не касаясь её, но будто проверяя границы дозволенного. – Я тебя не вынуждаю рассказывать всё. Но и видеть, как ты изнутри себя съедаешь, я больше не могу. – Тупость, – прошипел Харрис, отводя взгляд в снежную даль. – Верно, – согласился Лололошка. – Так... тебе нужна помощь? Злодей замер. Секунда тянулась вечность. Он облокотился на перила, смотря прямо перед собой, чувствуя, как ледяной металл проникает сквозь перчатки. Потом, медленно, он повернул голову и встретился взглядом с Лололошкой. Голубые, как зимнее небо, глаза героя были полны не жалости, а чего-то иного... понимания? Терпения. – ... Если ты, блять, кому-то расскажешь, – голос JDH был низким, хриплым и абсолютно серьёзным, – я сверну тебе шею на месте, понял? – Конечно, – без колебаний ответил Лололошка.

***

– Была одна... близкая мне личность, – JDH выдохнул, слова застревали в горле, словно осколки стекла. Произнести её имя было невозможно – оно обожгло бы ему губы, став окончательным признанием потери. – Её... её больше нет. А я... всё никак не могу смириться... – Он сжал губы в белую ниточку, но предательская влага снова выступила на ресницах, застилая взгляд пеленой. Искра медленно поднял руку и аккуратно положил её на плечо Харриса, но JDH дёрнулся, как от удара током, резко стряхнув его ладонь. – Не надо, – его голос прозвучал жалостливо и резко. Лололошка тут же убрал руку, не споря и не настаивая. Он всё понял. Вместо этого он отступил на шаг, давая пространство, и поднял глаза к хмурому ночному небу, усеянному редкими звёздами. Снежинки медленно кружились в свете, падая ему на лицо и тая. – У меня тоже были близкие... – произнёс Искра, и его голос был ровным, без дрожи. Он уже давно выплакал все свои слёзы, и теперь в нём осталась лишь спокойная, горькая ясность. – Думал, смогу им помочь... но переоценил свои возможности. Харрис смотрел на его профиль, на это невозмутимое, почти отрешённое лицо, и внутри у него что-то болезненно сжалось. Этот человек, его бывший враг, сумел отпустить своё прошлое, принял его как часть себя. Почему же он, JDH, неспособен на то же самое? Что в нём сломалось так безвозвратно? – Хочешь знать, что мне помогло смириться? – Харрис лишь едва заметно кивнул, не в силах вымолвить ни слова, его взгляд был прикован к Искре в тщетной попытке найти в нём разгадку. – Ощущение, что рядом кто-то есть. Что жизнь... она ещё не закончилась. И должна продолжаться. Несмотря ни на что. – На что ты намекаешь? – голос JDH прозвучал хрипло и настороженно. – Я, например спал в обнимку с Окетрой, – Лололошка сказал это своим обычным, будничным тоном, – Но в твоём случае... могу просто посидеть рядом. На несколько секунд воцарилась оглушительная тишина, пока мозг JDH переваривал эти слова. А затем наступило резкое, почти физическое осознание. Предложение. Провести ночь. В одной комнате. – Да ни за что! – JDH отпрянул, как от раскалённого железа, его глаза расширились от чистейшего ужаса. – Чтоб я спал рядом с героем?! Откуда мне знать, вдруг ты... ты меня прирезать захочешь, пока я буду беззащитен?! – Он впился взглядом в Искру, лихорадочно выискивая в его глазах, в малейшей гримасе хоть каплю подтверждения своим самым тёмным подозрениям. – То есть я, – Лололошка медленно скрестил руки на груди, – пару раз рисковал жизнью, чтобы вытащить тебя из переделок, а ты всё ещё считаешь, что я зарежу тебя во сне? – Логика была неумолима и целиком на его стороне, но Харрис лишь стиснул зубы, не в силах признать это. Гордость и парализующий страх были сильнее. – Просто попробуй. Один раз. JDH фыркнул, полный презрения и внутренней паники. Ни за что. Он скорее сойдёт с ума от этих кошмаров, чем допустит кого-либо, а уж тем более его, в свою самую уязвимую ночную крепость.

***

...Он согласился. Мысль была до мозга костей чудовищной. Добровольно позволить кому-то находиться рядом, пока ты спишь, пока твоё сознание отключено, а тело беззащитно... это противоречило всем его инстинктам выживания. Но тихие, настойчивые рассказы Лололошки о том, как он сам избавился от вечных сожалений и терзаний просто благодаря тому, что рядом было другое живое существо... они звучали слишком заманчиво, слишком обнадёживающе. И теперь, стоя на пороге своей же спальни, JDH чувствовал, как по его спине бегут ледяные мурашки. Он колебался, его рука сжала дверной косяк так, что кости побелели. Он снова посмотрел на Лололошку, который ждал в нескольких шагах, спокойный и невозмутимый. Не прирежет же он его на самом деле?.. Правда?

***

JDH, человек, чьё имя заставляло трепетать целые городские кварталы, лежал в своей массивной кровати, скрестив руки на груди с таким видом, словно готовился не ко сну, а к казни. Его взгляд, острый и недоверчивый, буравил Лололошку, сидевшего в кресле у изголовья. – Если я проснусь от твоего храпа, с твоей жизнью можно будет попрощаться, – его голос был низким и ровным, но каждый звук нёс отточенную угрозу. – Если твоя рука дёрнется в сторону оружия или я увижу хоть намёк на ухмылку... Он продолжал ещё несколько минут, выстраивая детальный план возмездия за малейшую оплошность. Лололошка слушал молча, кивая. Он понимал, что этот поток агрессии – всего лишь щит, баррикада, за которой прячется измождённый, напуганный собственными воспоминаниями человек. Едва последняя угроза покинула уста JDH, его веки дрогнули и медленно опустились. Длинные ресницы отбросили тени на бледные щёки. Напряжение, сковавшее его плечи, стало понемногу растворяться, словно туман на утреннем солнце. Дыхание выровнялось, став глубоким и размеренным. Он заснул. Быстро и, судя по разгладившимся морщинкам на лбу, на удивление спокойно. Тишину комнаты нарушал лишь этот ровный, безмятежный звук. Лололошка наблюдал за этим, чувствуя странное, тёплое умиротворение, разливающееся в груди. Усталость брала своё, и его собственные веки начали слипаться, тяжелеть. Он откинул голову на мягкую спинку кресла, позволяя дремоте окутать себя, как тёплым одеялом. Его разбудил звук. Тихий, жалобный всхлип. Затем ещё один, чуть громче, полный неподдельной муки. Лололошка сонно протёр глаза и замер, сердце его на мгновение замерло. В тусклом, серебристом свете луны, пробивавшемся сквозь щель в шторах, он увидел, как по щеке JDH скатывается блестящая, одинокая слеза. Она проложила мокрый след по его виску и исчезла в тёмных волосах. Злодей, сжимаясь в комок, что-то беззвучно бормотал во сне, его лицо, обычно искажённое маской холодного превосходства, теперь было искажено настоящей беззащитной болью. – Харрис, – тихо, почти шёпотом, позвал Лололошка, наклоняясь вперёд и осторожно, кончиками пальцев, касаясь его плеча. – Хей, слышишь меня? Проснись. Это всего лишь сон. В ответ JDH лишь сжался сильнее, его пальцы судорожно впились в ткань простыни, белые от напряжения. Ещё одна сдавленная, горловая нота, полная такого безмолвного отчаяния, что у Лололошки сердце ушло в пятки, вырвалась из его груди. И тогда он действовал, повинуясь не разуму, не логике, а какому-то глубинному, почти забытому ощущению. Он медленно, давая тому время отпрянуть, прилёг рядом на край широкой кровати и осторожно, почти с благоговением, обнял JDH. Это было неловко. Неестественно. Его мозг кричал о том, кого он обнимает – манипулятора, циника, злодея. Но под его ладонью он чувствовал не стальную броню непробиваемого характера, а лишь тонкую, мягкую ткань дорогой пижамы и хрупкие, отчаянно дрожащие от ночных спазмов мышцы спины. Он чувствовал лёгкую, едва уловимую дрожь, пронизывающую всё тело. На мгновение JDH замер, его тело напряглось до предела, стало твёрдым, как камень. Лололошка уже мысленно готовился к грубому толчку, к взрыву ярости, к унизительной насмешке, к чему угодно. Но вместо этого случилось обратное. Напряжение ушло, сменившись медленным, покорным расслаблением. JDH бессознательно, повинуясь древнему инстинкту поиска тепла и защиты, повернулся к источнику утешения, его рука, всё ещё сжатая в слабый кулак, разжалась и уткнулась костяшками пальцев в грудь Лололошки. Второй рукой он сам, почти с отчаянием утопающего, обхватил героя, притягивая его ближе, крепче, словно боясь, что это призрачное утешение вот-вот исчезнет, оставив его одного в холодной пустоте ночи. Плач прекратился. Его дыхание снова стало ровным, но теперь – глубоким, спокойным и умиротворённым, как поверхность озера на рассвете. В комнате воцарилась блаженная тишина, нарушаемая лишь их синхронным, размеренным дыханием, сливающимся в один мягкий ритм. Лололошка не двигался, затаив дыхание, всё ещё пытаясь осмыслить всю сюрреалистичность происходящего. Он обнимал самого опасного человека в городе, и этот человек прижимался к нему, ища спасения от собственных мыслей. В этой мысли было что-то пугающее, не логичное и... щемяще-нежное, трогательное до глубины души. Он чувствовал под своей ладонью редкое, уязвимое, беззащитное биение чужого, такого же одинокого сердца и понимал с предельной ясностью, что ни за что на свете не отпустит его, не сейчас. Так они и заснули – злодей и его телохранитель, бывшие враги, сплетённые в неловких, но искренних и бережных объятиях, нашедшие в лице друг друга неожиданное, хрупкое прибежище от терзавших их воспоминаний. И где-то на краю сознания, в последний момент перед тем, как сон полностью поглотил их, мелькнула общая, невысказанная надежда, что утром они смогут сделать вид, будто ничего этого не было, и снова надеть свои привычные маски. Но этот миг, эту тихую ночную исповедь без слов, уже ничто не могло отменить.