В одном тумане

Утверждение №8. «Я боюсь, что люди отвергнут меня, когда узнают, кто я на самом деле».

*** Кристофу снова нужно было уйти, а Эллине остаться одной. Следующие пару недель они не виделись, только переписывались. Она так и не нашла смелости признаться ему тогда, в постели, да и уверенности в чувствах было мало. Эллина попросила от Кристофа лишь времени, и он дал ей его. Не ушел насовсем и не отстранялся, а уважал ее пространство. В переписках они не обсуждали ничего важного и не говорили о чувствах или о том утре. Они общались скорее как друзья. Эллина жаловалась, что никто не покупает ее картины, и что еда в доме заканчивается. Кристоф писал о полупустом баре в вечера, когда он там играет. Никто не писал: «я скучаю», хотя эти слова витали в воздухе. Кристоф присылал селфи со сцены, а Эллина фотографировала себя за холстом. Иногда в переписке они переходили на немецкий, и Кристоф забывался настолько, что Эллине то и дело приходилось смотреть в интернете значения сообщений. Одной ночью Эллине не спалось. Она сидела на подоконнике и курила прямо в квартире, сбрасывая пепел в окно. Это была ночь с четверга на пятницу. С улицы шел приятный холодок и трепал ее волосы, стриженные под каре. Мыслей в голове не было, только едкое ощущение пустоты, словно в этом огромном мире Эллина осталась совсем одна. Телефон пискнул. «Ich denke an dich», — сообщение от Кристофа. Раньше они не писали друг другу так поздно. «Что думаешь?», — Эллина потушила очередную сигарету и уставилась в экран. Ответ не приходил следующие десять минут, а Эллина все это время нервно постукивала по корпусу телефона пальцем. «Что ты больше не хочешь меня видеть». «Неправда». «Увидимся?». Эллина вздохнула. Она напечатала «не знаю», но стерла. «Ich weiß nicht, was ich dir sagen soll». Она тут же отправила еще два сообщения: «Я хочу». «Но боюсь». «Чего ты боишься?», — спросил Кристоф. «Не знаю. Себя боюсь, наверное». «Как насчет сегодня в три часа дня?». «Хорошо. Сегодня в три часа дня». «Ich warte auf dich». Эллина ничего не ответила на последнее сообщение. Она отложила телефон и продолжила смотреть в окно. Ни одной мысли. До трех время тянулось медленно. Эллина все-таки успела поспать и дважды выпить кофе. Больше она не знала, чем себя занять. Рисовать не хотелось. В голове крутилось: «Зачем я согласилась? Что я ему скажу? Что он хочет услышать? Что я хочу сказать?». Она встала, прошлась по комнате. Остановилась у мольберта. Черный холст, тот самый, который она закрасила в приступе отчаяния, стоял нетронутый. Эллина посмотрела на него и вдруг поняла, что видит не черноту. Видит просветы. Там, где краска легла неровно, или там где она не закрасила до конца. Свет. В половину третьего Эллина уже была готова — на встречу она надела синие джинсы и обычную белую рубашку. Она вышла из душной квартиры в подъезд и открыла дверь на улицу. Глаза резануло солнечным светом, отчего Эллина прищурилась, прежде чем разглядеть Кристофа, сидящего на скамейке. Он был одет так же, как обычно, только футболка другая, с изображением старой рок-группы. На встречу он пришел с гитарой, которая была в чехле за его спиной. Эллина прошла немного вперед, но на полпути остановилась, видя, как Кристоф поднимает голову и улыбается. — Привет, — сказал он. — Ты рано, — заметила Эллина и подошла ближе. — Ты тоже, — он похлопал ладонью по свободному месту на скамейке и достал гитару. Эллина села рядом. Кристоф стал наигрывать мелодию, которую та раньше не слышала. Она была тихой, но к середине ее звучание и темп усиливались, к концу затихая снова. Эллина положила голову ему на плечо. — Красиво, — сказала она шепотом. — Ты так звучишь, — ответил он и убрал гитару в чехол. — Хотел, чтобы ты услышала ее первой. — Спасибо, — Эллина тепло улыбнулась и потерлась о его плечо головой как кошка. Кристоф повернул голову и коротко поцеловал ее в лоб. Она нашла его руку своей и переплела пальцы, крепко сжав ладонь. Это было больше, чем если бы они сказали друг другу, что соскучились. — Думал, не придешь, — сказал Кристоф и выровнял спину, убрав чехол от гитары из-за спины. — Пришла, — Эллина тоже села ровно, не отпуская его руки. — Прости, если я наговорил лишнего, — Кристоф посмотрел себе под ноги. — Ты знаешь, о чем я. — Я не привыкла, — ответила Эллина. — Не привыкла, что нравлюсь кому-то, и что кто-то хочет меня видеть. И не привыкла чувствовать что-то к кому-либо. — Я поторопился, да? — Не совсем, — Эллина крепче сжала его ладонь. — Ты знаешь, иногда люди не думают, что говорят. Не придают словам значения. А для меня слова значат… многое. И когда ты это сказал, я растерялась. Или испугалась, не знаю, чего именно, то ли того что это и правда были гормоны, то ли того, что эти слова были правдой. Кристоф молчал, давая ей возможность говорить. Голос Эллины звучал нервно, будто бы она в любой момент готова была замолчать. — Ты признался мне в симпатии, а я повела себя как идиотка. Потому что я правда не знаю, как реагировать. Я не знаю, что на такое отвечать, и меня бесит, что я думаю о тебе. Раньше ни о ком. Раньше мне никто не был нужен. Эллина не сказала «ты мне тоже нравишься» или «я люблю тебя», но ее слова были ценнее всяких других для Кристофа. Она пришла, послушала его музыку, говорила с ним. Сказала, что думает о нем. А еще она нарисовала его на бумаге в тот день, когда осталась в его квартире. Раньше он никому не был нужен. *** Отец Кристофа был пьяницей. Он запил после ухода их матери и больше не смог остановиться. Он работал лесником. С топором обращался умело, так что постоянно угрожал им в моменты ссор или избиений. Кристофу приходилось жить, гадая, что он делает не так. Их отношения не были похожи на отношения отца и сына. Первому просто нечему было научить второго, поэтому Кристоф стал учиться сам, и музыка была единственным занятием, от которого он получал удовольствие. — Опять твои пидорские увлечения, — говорил отец. — Если приведешь в дом мужика вместо бабы — убью, понял меня? Сопляк. Первую гитару Кристофа отец разрубил топором. Кристоф купил ее в шестнадцать лет с денег, собранных на вечерних подработках. Гитара была его первой любовью и первой потерей, не считая матери, потому что нельзя потерять ту, кого никогда не знал. Став старше, Кристоф начал ввязываться в драки с отцом. Он никогда не бил первым, лишь защищался. Во взрослой жизни он долго отучался бить в ответ, когда ему делали больно, и дело было не только в драках. Кристофу пришлось постараться иногда держать язык за зубами или уладить конфликт без рукоприкладства. Он знал, что в такие моменты был похож на отца, и это осознание внушало ему отвращение. Ведь он не хотел быть им. Кристоф хотел быть собой. Кристоф помнил, как в первый раз ударил отца в ответ. Было не больно, просто кулак попал в плечо, а не в лицо, потому что Кристоф целился в голову, но промахнулся. Рука дрожала. Отец тогда засмеялся и сказал, что из него никогда не выйдет настоящего мужчины. Со временем его удары становились четче и увереннее, и казалось, что во время очередной из драк кто-то уже не выйдет живым. Однажды отец набросился на него с ножом и попал в лицо. Он был пьян. Кристоф не знал, куда тот целился, но всегда предполагал, что в горло. *** Кристоф взглянул на Эллину. Она смотрела прямо перед собой на тротуар, все еще сжимая его руку. — Ты чего молчишь? — Эллина повернулась лицом к Кристофу, ища его глаза и пытаясь что-то прочитать в них. — Думаю, — ответил Кристоф. — О чем? — О погоде, — сказал он и рассмеялся. На улице было тепло.