Шёлковая повязка

Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Этери отсчитывала каждую секунду, пока часы тянулись с невыносимой медлительностью. Она чувствовала, как клуб тянет её, словно сильный магнит, но каждый раз она сжимала зубы и проходила мимо. Её пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, когда она видела знакомую вывеску, а в груди поднималась волна чего-то горячего и колючего. Хватит! — мысленно кричала она себе, впиваясь ногтями в ладони, — Ты не хочешь её видеть. Не хочешь этих дерзких рук на своём теле. Не хочешь, чтобы её губы… Но тело предательски вспоминало. Вспоминало каждый прикосновение, каждый шёпот, каждый взгляд из-под полуопущенных ресниц. Ночью Этери ворочалась в постели, простыни казались ей слишком холодными и невыносимо чужими без этих тёплых ладоней. Она злилась на себя. Злилась за эту слабость, за эту тягу, которую не могла побороть. Каждый вечер её ноги сами несли в сторону клуба, а пальцы нервно перебирали телефон, набирая номер такси, который так и не дозванивался до конца. —Боже, я хочу, — вырывалось у неё шёпотом, когда она стояла у окна своей спальни, глядя в сторону того места, где всё ещё могла быть Та Самая. Но утром она снова брала себя в руки, надевала строгий костюм и делала вид, что всё под контролем. Хотя контроль был лишь иллюзией. И Этери знала это.

***

Вторник наступил слишком быстро — или Этери просто не заметила времени, погруженная в мысли о той загадочной незнакомке из клуба. Ворвавшись в аудиторию, она резко остановилась у преподавательского стола, окидывая кабинет холодным взглядом. Её глаза сразу нашли Женю. Девушка сидела на последнем ряду, уткнувшись в книгу, но сегодня что-то было не так. Обычно собранная и внимательная, сейчас она выглядела… потерянной. Глаза опухшие, будто от невыплаканных слез, пальцы нервно перебирали страницы. — Надеюсь, вы подготовились, — язвительно произнесла Этери, чувствуя, как в груди что-то неприятно сжимается при виде состояния Жени. Но профессорская маска не дрогнула. — Медведева, давай. Как Драйзер переосмысливает миф о «self-made man» через судьбу Клайда? Женя медленно подняла взгляд. Но это был не тот живой, дерзкий взгляд, что Этери запомнила. Глаза студентки были пустыми, будто она смотрела сквозь всех присутствующих. — Что? — тихо спросила Женя, и её голос звучал странно хрипло. Сталь появилась в голосе Этери, хотя где-то глубоко внутри шевелилось беспокойство: — Повторяю. Как Драйзер переосмысляет… — Я не знаю, — перебила Женя, опускаясь обратно на стул. Её движения были механическими, будто каждое давалось с огромным усилием. — Встань! — крикнула Этери, и аудитория вздрогнула. Все, кроме Жени, которая лишь снова подняла на неё этот мёртвый взгляд. — Останься после пары. Женя кивнула и отвернулась к окну. Студенты замерли в шоке — никто никогда не видел, чтобы Медведева так себя вела, а Этери… Этери вдруг «сдалась». Что с ней? Почему она… Нет, чёрт возьми, это не моя проблема. Пусть разбирается сама. Но в горле стоял ком, а пальцы сами сжимали книгу. Этери резко перевела взгляд на противоположную сторону аудитории, намеренно избегая того угла, где сидела Женя. Её пальцы нервно постукивали по кафедре, когда она вызывала следующую жертву. — Ну-с, Голицын, — её голос звенел ледяной язвительностью, — просветите нас своими глубокомысленными выводами о социальном критицизме Драйзера. Если, конечно, ваши два извилина смогут что-то внятное произнести. Студент заёрзал на месте, бледнея под её уничтожающим взглядом. Когда он начал мямлить что-то невнятное, Этери резко вскинула брови: — Боже правый! — её смех звучал фальшиво и злорадно. — Вы либо не читали текст, либо не понимаете элементарных вещей. В обоих случаях — позор. Она переводила взгляд от одного дрожащего студента к другому, её сарказм становился всё ядовитее с каждой минутой. Но при этом глаза её упорно скользили мимо последнего ряда, будто там сидела невидимка. Когда очередной ответ вызвал у неё приступ раздражения, Этери ударила ладонью по столу: — Хватит! — её крик заставил вздрогнуть даже самых стойких. — Я не намерена тратить время на эту пародию на дискуссию! Последние минуты пары прошли в напряжённой тишине, прерываемой только её резкими замечаниями. Когда прозвенел звонок, Этери бросила сквозь зубы: — Вон! Задание получите у старосты. И да поможет вам Бог, если хоть один принесёт такую же чушь, как сегодня. Она тяжело опустилась на край стола, наблюдая, как испуганные студенты поспешно ретируются. Её пальцы бессознательно сжимали указку, пока взгляд упорно избегал той единственной фигуры, всё ещё сидящей в аудитории. Где-то глубоко внутри клокотало раздражение — и на себя за эту истерику, и на студентов за их глупость, и особенно на ту, на кого она не решалась посмотреть. Но внешне Этери оставалась всё той же язвительной, неприступной профессоршей, какой её знали все. — Ну что, Медведева, — голос Этери звенел ледяными нотками, — объясни мне, почему ты снова решила проигнорировать мою пару? — Её пальцы нервно постукивали по крышке стола, выдавая напряжение, которое она пыталась скрыть за маской холодности. Женя сидела, уткнувшись взглядом в парту, её пальцы судорожно сжимали край учебника. Губы были плотно сжаты — казалось, она решила не проронить ни слова. Этери медленно подошла и опустилась на соседнюю парту, развернувшись к девушке. В аудитории стояла гнетущая тишина, прерываемая только прерывистым дыханием Жени. — Жень… — неожиданно мягко произнесла Этери. Вся её язвительность куда-то испарилась, оставив лишь непонятную тревогу где-то под грудью. — Этери Георгиевна… — голос Жени внезапно дрогнул. Её плечи затряслись, а следующее слово превратилось в сдавленный всхлип. Как будто прорвало плотину — слёзы хлынули ручьём, оставляя мокрые следы на щеках. Этери замерла, ошеломлённая. Её глаза расширились, а руки нерешительно замерли в воздухе. Что я должна делать? Почему она…? — мысли путались, не находя ответа. Внезапно, забыв обо всех правилах и приличиях, Этери резко притянула рыдающую девушку к себе. Её ладонь неловко гладила Женину спину, чувствуя, как та вздрагивает от каждого рыдания. — Тихо… тихо… — бормотала Этери, сама не понимая, откуда берутся эти слова. В груди странно ныло, а в горле стоял ком. Она вдруг осознала, как хрупки кажутся Женины плечи, как беззащитно дрожит её тело. Женя вцепилась в пиджак Этери, словно боясь, что та исчезнет. Её слёзы пропитывали ткань, оставляя тёмные пятна. Что же случилось с этой дерзкой девчонкой? — Этери не находила ответа, но почему-то крепче прижимала её к себе, забыв обо всём — о своём статусе, о правилах, о том, что хотела ее отчитать. Женя рыдала навзрыд несколько долгих минут, её пальцы судорожно впивались в пиджак Этери, оставляя на дорогой ткани следы от ногтей. Прерывистые всхлипы разрывали тишину пустой аудитории, а горячие слёзы пропитывали рубашку преподавателя. Этери чувствовала, как дрожит это молодое тело, прижатое к ней, как учащённо бьётся сердце под тонкой грудной клеткой. Когда рыдания наконец стали стихать, Женя медленно отстранилась. Её заплаканное лицо было красным и опухшим, ресницы слиплись от слёз. Она робко подняла взгляд — и Этери замерла. Эти глаза… Нет, быть не может. Она резко отвела взгляд, мысленно ругая себя: Ты совсем рехнулась, Тутберидзе. Прекрати видеть ее в Жене. Чтобы скрыть смущение, Этери нежно провела пальцами по Жениным волосам, ощущая их шелковистость. —Что случилось? — её голос прозвучал неожиданно мягко, совсем не так, как пару минут назад на лекции. Женя сглотнула, пытаясь собраться с мыслями. Её губы дрожали, а в глазах стояла такая боль, что Этери невольно сжала её плечо. В этот момент все границы между преподавателем и студенткой, между строгой Этери Георгиевной и этой маленькой заплаканной девочкой, казалось, растворились в воздухе. Остались только две девушки — одна, полная неизбывной тоски, и другая, не понимающая, почему её сердце так странно сжимается при виде этих слёз. — Я… моя мама… — Женя сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Её голос предательски дрожал, срываясь на хрип. — Она больна, а я… я не могу даже… — Слова застряли в горле комом. Глаза, налитые кровью, будто выжженные изнутри, блестели мокрым блеском. Казалось, ещё мгновение — и из них хлынет не слёзы, а сама боль, густая и алая. Этери застыла. В груди что-то оборвалось, упав тяжёлым камнем в самое нутро. Она смотрела на эту девочку — нет, уже женщину, — чьи плечи сгибались под непосильной ношей, и чувствовала, как стыд разливается по телу горячей волной. Все её дурные мысли о клубе, о танцовщице… Боже, как она могла? — Я пришла в деканат! — Женя вдруг вскрикнула, и голос её разбился о стены аудитории, как хрустальный бокал. — Ползала на коленях перед этими…этими… — Она затряслась, словно в лихорадке, слёзы капали на сцепленные пальцы. — Они сказали… если до пятницы не внесу… — Рыдание перекосило её лицо, превратив в маску отчаяния. — Меня вышвырнут. А мама… Она снова зарыдала, но теперь это были не слёзы — а крик души, выворачивающий наизнанку. Женя била кулаками по своим бёдрам, будто наказывая себя за беспомощность. В этом отчаянном жесте было столько боли, что Этери невольно шагнула вперёд, забыв обо всём — о границах, о статусе, о вчерашних конфликтах. В этот момент перед ней была не студентка, не таинственная танцовщица — просто человек, раздавленный жизнью. И Этери вдруг осознала, что готова на всё, лишь бы убрать эту боль с Жениного лица. — Я схожу в деканат, — голос Этери звучал твёрдо, без тени сомнения. Её решение было окончательным. Пальцы сами потянулись к лицу Жени, аккуратно стирая слёзы. Прикосновение задержалось на мгновение дольше необходимого, ощущая подушечками тепло влажной кожи. — Я добьюсь отсрочки. Обещаю. — Вы… — Женя подняла на неё широко раскрытые глаза, в которых смешались недоверие и робкая надежда. Двадцать тысяч, аккуратно спрятанные в трусики во время их встреч, уже лежали на ее счету — деньги на лечение мамы. — Вы правда это сделаете? — Сейчас же, — Этери встала резким движением, доставая ключи от машины. Блестящий брелок лег в её ладонь с металлическим звоном. — Подожди в машине. Потом отвезу тебя домой. Женя колебалась. Её пальцы дрожали, когда она медленно принимала ключи. Взгляд метнулся к Этери, ища подвох, обман — но увидел только решительность в твёрдо сжатых губах и непоколебимую уверенность в глазах. — Чёрный мерседес у главного входа, — коротко кивнула Этери, уже направляясь к двери. Её каблуки чётко отбивали ритм по кафельному полу — твёрдый, без колебаний. Женя сжала ключи в кулаке, ощущая, как металл впивается в ладонь. Она сделала шаг к выходу, затем ещё один. В груди странно ёкнуло — эта женщина, такая холодная на лекциях, сейчас казалась… другой. Но доверять ли ей? Дверь захлопнулась за Этери с глухим стуком. Женя глубоко вдохнула и направилась к выходу, к чёрному мерседесу, который теперь казался символом какой-то новой, ещё непонятной возможности.

***

Этери распахнула дверь деканата с такой силой, что та гулко ударилась о стену. Все головы в помещении разом повернулись в её сторону, но она уже мчалась сквозь коридор, не обращая внимания на перешёптывания сотрудников. Её каблуки отбивали чёткий ритм по кафельному полу — твёрдый, безжалостный, не оставляющий места для возражений. Она подошла к кабинету Фёдора Ивановича и, даже не постучав, распахнула дверь. Мужчина за столом вздрогнул, поднимая испуганный взгляд. — Медведева, — Этери обрушила на него слова, как удар хлыста. — Ты сделаешь так, чтобы я могла вносить платежи вместо неё. А ей скажешь, что освободилось бюджетное место, и вуз переводит её. — Ни просьбы, ни вопроса — только железная констатация факта. Фёдор открыл рот, чтобы возразить: — Этери Георгиевна, но процедуры… — Завтра, — перебила она, поставив ладони на его стол и наклоняясь так близко, что он невольно откинулся в кресле. — Я хочу видеть документы готовыми к завтрашнему дню. — Её голос звучал тихо, но в нём была стальная уверенность, не оставляющая сомнений — это не просьба, а приказ. Не дожидаясь ответа, она резко выпрямилась и развернулась к выходу. На пороге на мгновение остановилась, бросив через плечо: — И, Фёдор… — её губы растянулись в холодной улыбке, — ты же знаешь, кто мой отец. Глаза Фёдора расширились. Все знали: Георгий Тутберидзе не просто спонсировал вуз — его пожертвования составляли львиную долю бюджета. Один его звонок ректору — и любая карьера могла закончиться. Дверь захлопнулась с оглушительным стуком, оставив бледного сотрудника деканата среди разлетевшихся от хлопка бумаг. Этери уже мчалась к выходу, к чёрному мерседесу, где её ждала Женя. Каждый её шаг говорил об одном — никаких «но», никаких «невозможно». Она привыкла получать то, что хочет. И сейчас было не время менять привычкам.

***

Этери опустилась на водительское сиденье, ощущая на себе полный надежды взгляд Жени. В этих глазах — смесь благодарности и чего-то еще, чего она не могла определить. — Все в порядке, Медведева, — её голос звучал мягче обычного. — Завтра подойдешь в деканат и подпишешь заявление на отсрочку. — Пальцы Этери коснулись ладони Жени, забирая ключи, и это мимолетное прикосновение почему-то заставило её сердце учащенно забиться. — Адрес? — Спасибо вам… — Женя внезапно наклонилась и обняла её, прижавшись всем телом. Этери почувствовала, как дрожит девушка, как бьётся её сердце. Запах её шампуня, смешанный с лёгкими нотами духов, ударил в нос, вызывая странное чувство дежавю. Этери автоматически обняла её в ответ, закрыв глаза. В этот момент перед ней снова возник образ — та самая танцовщица, её горячее дыхание, дрожь в руках… Нет, это невозможно, — резко оборвала она себя, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Женя отстранилась, назвав адрес дрожащим голосом. Всю дорогу она упорно смотрела в окно, но Этери видела её отражение — сжатые губы, нервно подрагивающие ресницы. В груди у неё странно защемило — то ли от жалости, то ли от чего-то другого, чего она не решалась признать даже перед собой. Когда машина остановилась у обшарпанной многоэтажки, Женя повернулась к ней. Впервые за этот день на её лице появилась настоящая улыбка, от которой у Этери перехватило дыхание. — Спасибо. За всё. — Не за что, — Этери разблокировала двери, стараясь говорить ровно. — Но, Медведева, хоть к одной моей лекции подготовься. — Я сегодня была готова, Этери Георгиевна! — Женя уже выпрыгивала из машины, её голос звенел неожиданной радостью. — До встречи! Этери смотрела, как её фигура исчезает в подъезде, и вдруг осознала, что не хочет уезжать. Глупая мысль — ждать здесь, следить, не появится ли Женя снова… Что с тобой? — мысленно выругала она себя. — Она обычная студентка, у которой проблемы. Ты что, собираешься преследовать её? С силой выдохнув, она завела мотор.

***

Через два часа Этери снова переступила порог клуба. На этот раз она выбрала костюм — черный, идеально сидящий, надетый на голое тело. Шелковая подкладка скользила по коже при каждом движении, а расстегнутые пуговицы пиджака открывали соблазнительный проблеск груди. Её каблуки мерно стучали по полу, заглушаемые пульсирующим битом. Она не искала взглядом ту девушку — знала, что та найдёт её сама. Плавно подойдя к бару, Этери заняла высокий стул, закинув ногу на ногу так, что разрез брюки открыл полоску бедра. —Двойной виски. Без льда, — бросила она бармену, даже не взглянув на него. Напиток медленно согревал горло, когда она бесцельно листала ленту. Вдруг — неожиданная темнота. Тёплые ладони закрыли её глаза, а горячее дыхание обожгло шею: —Ну привет… Этери замерла, ощущая, как по спине пробежали мурашки. Она узнала эти руки — их прикосновение запомнилось за их короткие, но такие запоминающиеся встречи. Но не подала виду, лишь слегка наклонила голову, давая понять — игра принята. —Ждала тебя позже, — произнесла Этери, не пытаясь освободиться. Её пальцы сжали бокал чуть сильнее. За спиной раздался тихий смешок, а губы едва коснулись её уха: —Ты меня недооцениваешь. Этери улыбнулась, зная — эта ночь только начинается.