Шансончик для господина

Анну доставили обратно в особняк так же тихо, как и увозили: без лишних слов, под взглядом глухих камер и с щелчком электронного замка за спиной. Сутки она провела в беспокойной тишине, не сомкнув глаз: то садилась на край кровати, то снова поднималась и ходила по комнате, уткнувшись лбом в холодное стекло. В голове по кругу — Карла, где‑то там, за стенами роддома. Юнги, который наверняка уже понял, что её забрали. И Тэхён — исчезнувший, будто провалился. Чимин не приходил. И именно это тревожило сильнее всего: тишина в этом доме никогда не бывала доброй. К вечеру дверь распахнулась без стука. В комнату вошли четверо: старшая горничная с прямой осанкой, две девочки помоложе и мужчина‑костюмер. За ними по ковру покатились стойки с одеждой; в руках — матерчатые чехлы и бархатные планшеты с украшениями. Запах нового шёлка и парфюмерной пудры вытеснил привычную прохладу комнаты. — Госпожа Анна, — старшая поклонилась мягко, но взгляд её был выученно холоден. — По распоряжению хозяина подготовка к выходу. Просим примерить. — Не буду, — отрезала Анна, не двигаясь с места. Старшая будто и не услышала. Щёлк — и с планшета сняли крышку: на чёрном бархате вспыхнули тёплым огнём массивные серьги‑капли, тонкие гибкие браслеты‑змейки, колье‑чокер с плоскими звеньями и крупным камнем цвета зелёного стекла. Рядом — кассета с кольцами, цепочки с подвесками в виде лун и острых лепестков, лёгкая тиара из тончайшей проволоки и жемчужных «росинок». — Золото восьмисотой пробы, — костюмер говорил ровно, как диктор. — Камни — изумруд, цитрин, белый сапфир. Анна скрестила руки на груди. — Снимайте обратно. — Госпожа, — тихо вмешалась младшая горничная, — нам нужно только снять мерки... Лента мягко легла на талию, на плечи, на запястья. Анна дёрнулась, отступила, но старшая удержала ленточку взглядом — не руками. — Пять минут, — ровно. — Затем вы выберете, что надеть. Девочки раскрывали чехлы один за другим. На свет вышли платья: — Узкое, угольно‑чёрное, с глубоким вырезом на спине и тонкими бретелями. — Гладкое, цвета шампанского, с атласной лентой на талии и высоким разрезом. — Графитовый костюм, мужского кроя, с идеальной линией плеч — «для деловых приёмов». — И ещё — нежно‑голубое, почти невесомое, с настроченными вручную лепестками, которое хотелось мять, лишь бы разрушить его правильную красоту. Анна молча смотрела, как они раскладывают обувь по росту каблука — от лаковых лодочек до тонких босоножек на невидимых ремешках, — подбирают клатчи, забирают волосы в пробный валик, покалывают невидимками. Она вывернула локон, сбивая прическу, и отступила к окну. — Я не выйду никуда, — наконец сказала. — Передайте вашему «хозяину». Старшая горничная подняла взгляд: в нём на миг мелькнула человеческая усталость. — Наше дело — готовить. Ваше — решать. Щёлкнул замок на следующем чехле. Две девушки взялись за длинный белый пакет вдвоём — как носят что‑то хрупкое и тяжёлое одновременно. Они разложили его на кровати, медленно раскрыли молнию, и изнутри, как из кокона, выступил холодный блеск: платье цвета молока, гладкое, с тонкой вышивкой по корсету; длинный шлейф, струящийся как вода; почти невесомая фата, расшитая крошечными искрами; атласные перчатки до локтя. На тумбочке уже стояла диадема, белые туфли с закрытым носком, коробочка с булавками — всё, как для ритуала. Мир на секунду провалился — Анна ощутила, как что‑то ледяное сжимает грудь. — Это что? — голос сорвался. — Свадебный комплект, — спокойно ответил костюмер. — Первая примерка. Она сделала шаг назад, второй. Воздуха вдруг стало мало. Шум крови в ушах заглушил шелест шёлка. — Уберите. Немедленно уберите это отсюда. Никто не шелохнулся. Старшая только кивнула девочкам — те подались ближе, осторожно подхватили платье за корсет, будто примеряя расстояние до Анны. — Не прикасайтесь! — Анна рванула плечом, сбивая планшет с украшениями — золотые цепи зазвенели, рассыпавшись по ковру. — Уберите! Я не надену это! Я НЕ ВЫЙДУ ЗА НЕГО! Крик сорвался рвано, хрипло, будто из самой диафрагмы. Одна из девочек вздрогнула и почти выронила фату; старшая жестом велела всем замереть. За дверью отозвался короткий глухой звук — охрана снаружи как будто переступила с ноги на ногу. Анна стояла, прижавшись спиной к стене, и дышала коротко, больно, как после бега. На ковре — рассыпанное золото, белая фата, как выпадший кусок облака, и холодный блеск диадемы, которую она готова была перешагнуть, как острый камень. — Уберите. Сейчас же, — сказала она уже тише, но так, что это было приказом. Старшая горничная впервые чуть опустила глаза. — Как прикажете, госпожа. Мы вернёмся позже. Платье медленно исчезло в чехле. Фата — в коробке. Украшения — обратно на бархат. Дверь мягко закрылась. Тишина ударила сильнее, чем крик. Только сердце ещё гремело в груди. Анна подошла и ногой подтолкнула упавшую цепочку — та звякнула и замерла. Не сегодня. Не со мной. Анна долго стояла у двери, вслушиваясь в тишину за ней. В особняке, казалось, стихли даже шаги охраны — либо они просто затаились, наблюдая через камеры. Она подошла к окну, но за стеклом всё та же каменная стена внутреннего двора и тусклый свет фонарей. Свободы не было даже в виде горизонта. На тумбочке у кровати лежал маленький браслет, который она случайно задела, когда сбивала украшения. Золото с тонким узором змеиных чешуек — явно дорогая работа. Она взяла его в руки, повертела, и в голову вдруг закралась мысль: на ком-то этот браслет станет символом власти, на мне — клеймом. За дверью скрипнула ручка, но не до конца — как будто кто-то проверял замок. Анна мгновенно отбросила браслет на место и замерла, глядя на щель, в которой виднелась лишь полоса света из коридора. — Госпожа, — тихий голос старшей горничной, без привычной холодности, — советую вам отдохнуть. Завтра будет длинный день. — Не нужен мне ваш совет, — отрезала Анна, но шаги уже удалялись. Она вернулась к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Внутри всё горело от смеси злости и страха. Перед глазами вставал Карлин бледный лоб, капли пота на висках, и её тихий шёпот «не вызывай скорую». И Тэхён — тот взгляд, когда она обняла его со спины... Где ты сейчас? Резкий стук в дверь заставил её обернуться. На этот раз вошёл не кто-то из прислуги — в проёме стоял Чимин. На нём был тёмный костюм безупречного кроя, галстук чуть ослаблен, волосы уложены идеально, как всегда. — Ты сегодня слишком громко кричала, Анна, — сказал он тихо, но в голосе не было ни капли усталости — только холодная насмешка. — Здесь такие вещи быстро доносят до нужных ушей. — Мне всё равно, — она выпрямилась, глядя прямо. — Я не выйду замуж за того, кого выбрал Хосок. Чимин прищурился, медленно подошёл ближе. — Это не просьба. Это — сделка. Сделка, где ты даже не товар. Ты — печать, гарантия. И если не ты, то возьмут кого-то другого. Но для них ты идеальна. — Для кого «для них»? — она шагнула к нему. Он чуть склонил голову. — Для тех, кто привык закрывать войны свадьбами. Анна ощутила, как холод прокатился по спине. — И что, меня просто поставят перед фактом? Чимин усмехнулся краем губ. — Перед алтарём, если быть точным. Она хотела что-то сказать, но он уже повернулся к двери. — Отдыхай. Завтра начнутся настоящие приготовления. Дверь закрылась, и в комнате снова осталась только тишина, которая теперь давила сильнее, чем любое золото на бархате. Анна сидела на краю кровати, пальцами теребя край покрывала. В груди всё ещё гремели слова Чимина, будто он только что их сказал. Печать... гарантия... брак ради мира... Она поднялась и начала ходить по комнате, меряя шагами узкое пространство. Окно — заперто. Дверь — под замком. Спрятанных камер в глаза не бросалось, но ощущение, что за ней следят, не покидало. Мысли метались: Карла... Юнги... Тэхён... если он ещё жив... Нельзя просто ждать, пока её выведут в белом платье. В этот момент замок тихо щёлкнул, и дверь приоткрылась. Вошла та же старшая горничная, что раньше приносила украшения. В руках у неё был поднос с ужином — маленькая миска супа, хлеб, фрукты. — Госпожа, вы почти ничего не ели сегодня, — сказала она, стараясь не встречаться взглядом. Анна молчала, пока женщина ставила поднос на столик. И вдруг спросила: — Скажи... если я умру до свадьбы, что будет? Горничная вздрогнула и посмотрела на неё с ужасом. — Не говорите так... вас будут охранять день и ночь. Они не допустят... — Не допустят, потому что им нужна живая кукла, — перебила Анна, шагнув ближе. — А если кукла сбежит? Горничная резко опустила взгляд. — Бежать отсюда... невозможно, госпожа. Анна прищурилась, уловив в её голосе что-то неуверенное. — Для тебя, может, и невозможно. Но я не собираюсь умирать в золотой клетке. Женщина хотела что-то сказать, но из коридора донёсся мужской голос, звавший её по имени. Она быстро вышла, закрыв дверь. Анна осталась одна. Подошла к окну, приоткрыла штору — внизу по периметру ходили двое охранников, а чуть дальше у ворот стояла чёрная машина с затемнёнными стёклами. Чёрт... нужно, чтобы они сами отвезли меня отсюда... но не в ЗАГС, а куда я скажу. Она сжала кулаки, ощущая, как страх начинает уступать место злости. — Ладно, Хосок, — тихо сказала она, — сыграем по-твоим правилам. Только финал напишу я. Утро в особняке начиналось тихо — слишком тихо. Анна лежала на кровати, уставившись в потолок, не сомкнув глаз всю ночь. Сквозь стекло окна медленно пробивался серый рассвет, но он не приносил облегчения — только ощущение тяжёлого, вязкого дня впереди. В голове вертелись обрывки — лицо Карлы в роддоме, холодный взгляд Чимина, голос горничной: «невозможно». Она чувствовала себя как рыба, брошенная на берег: всё ещё живая, но уже не способная дышать. Дверь тихо отворилась, и внутрь вошла молодая служанка с чёрными кругами под глазами. — Госпожа, вам нужно переодеться... сегодня прибудет портниха, — голос её дрожал, будто она сама боялась произнести эти слова. Анна медленно села на кровати. — А если я не переоденусь? — её голос был тихим, но в нём слышалась сталь. Служанка потупилась. — Тогда придут другие. И переоденут силой. Анна поднялась и подошла к зеркалу. Лицо бледное, губы сухие. Она провела пальцами по шраму на виске — тому самому, что остался после падения за забор. Он пульсировал, как напоминание: ты уже пыталась бежать... и не смогла. — А если я... — она запнулась, с трудом сглотнув, — покончу с собой прямо здесь, в этой комнате? Служанка вскинула глаза, побледнела. — Госпожа... не говорите так... — Почему? — Анна сделала шаг к ней. — Боишься, что я испорчу чужие планы? В этот момент в коридоре раздались тяжёлые шаги, и дверь распахнулась настежь. На пороге появился Чимин — без улыбки, в дорогом сером костюме. — Встань, — приказал он, даже не глядя на служанку. — У нас репетиция. Анна обернулась к нему, глаза полны ярости и боли. — Репетиция? — прошептала она. — А может, сразу похороны сыграем? Чимин наклонил голову, рассматривая её, как дикого зверя, загнанного в клетку. — Похороны будут, если ты продолжишь упрямиться. Но не твои. Анна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Он знает... про Карлу. Чимин не дал ей времени на ответ. Он щёлкнул пальцами, и в комнату зашли двое мужчин в чёрных костюмах. — Заберите её, — бросил он, даже не потрудившись посмотреть на Анну. Они подошли молча, но хватка была крепкой, железной. Анна попыталась вырваться, но руки сомкнулись на её плечах, словно тиски. — Отпустите! — выкрикнула она, голос дрогнул, но ярость всё ещё горела в глазах. — Я никуда не поеду! Чимин лишь слегка усмехнулся, и эта холодная, насмешливая улыбка ударила сильнее, чем любое оскорбление. — Поедешь. У тебя нет выбора. Её поволокли по коридору, туфли скользили по гладкому полу. Каждая дверь, мимо которой они проходили, казалась Анне выходом, но все были закрыты. В холле пахло дорогими духами и свежесрезанными цветами, но этот аромат смешивался с чем-то липким, тяжелым — предчувствием беды. Снаружи ждал чёрный лимузин. Охранники посадили её внутрь, захлопнули дверь, и машина тронулась. Анна сжала ремешок рюкзака так, что побелели пальцы. Она чувствовала, как сердце стучит в висках — всё громче и громче, словно пытается пробить себе выход. — Куда вы меня везёте? — спросила она, пытаясь удержать голос от дрожи. Чимин, сидевший напротив, лениво откинулся на спинку сиденья. — На репетицию, — повторил он спокойно. — Завтра ты должна выглядеть так, будто счастлива. — А если я не буду? Он наклонился вперёд, его взгляд стал острым, как лезвие. — Тогда счастливыми не будут те, кого ты хочешь спасти. Машина выехала за пределы города, асфальт сменился узкой дорогой, ведущей к высокому особняку на берегу. Вдалеке шумело море. Анна вдруг поняла — здесь она будет ещё дальше от помощи, чем прежде. Большие двустворчатые двери распахнулись, и в нос ударил сладкий аромат лилий, перемешанный с морским ветром. Анну ввели в огромный зал, оформленный в бело-золотых тонах. На полу — дорожка из лепестков, по бокам — высокие вазы с цветами. Всё это выглядело слишком торжественно для «репетиции», и от этого внутри у неё всё холодело. — Проходи, — сухо сказал один из охранников, подтолкнув её вперёд. В центре зала стоял Хосок, в идеально сидящем костюме, и беседовал с мужчиной в тёмно-синем пиджаке. Его спина была повернута к Анне, но она уже почувствовала от него что-то опасное, хищное. Когда он обернулся... Сердце Анны на миг остановилось. Это был Чон Чонгук — имя, которое она слышала от Тэхёна с такой ненавистью, что оно стало символом всего опасного в этом мире. Тот самый человек, из-за которого погибла Зоряна. — Познакомьтесь, — Хосок говорил с фальшивой теплотой, — ваша будущая невеста. Анна не сразу поняла, что это обращено к Чонгуку. Её дыхание сбилось, а взгляд метнулся к дверям, которые уже были плотно закрыты за её спиной. Чонгук медленно подошёл ближе, его взгляд скользнул по ней с головы до ног. — Хм... и это та самая? — он чуть усмехнулся, но глаза оставались холодными. — Интересный выбор, Хосок. — Этот союз принесёт нам мир, — ровно ответил Хосок. — И каждому из нас — выгоду. Анна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Теперь она знала: речь шла не только о ней... её собирались использовать как ключ в чужой сделке, как трофей, как приманку. После утренней сцены Анну всё же заставили переодеться. Служанки не слушали её протестов, просто молча действовали, как по приказу. Её втиснули в нежно-бежевое платье, волосы уложили в идеальные локоны, а на шею повесили тяжёлое золотое ожерелье. — Господин ждёт вас в зале, — произнесла старшая, избегая её взгляда. Анну вывели в огромный холл особняка. Пол устилал алый ковёр, по обе стороны стояли охранники, а у конца зала, в окружении нескольких мужчин в дорогих костюмах, стоял Хосок. Его взгляд скользнул по ней медленно, оценивающе, как на товар. — Начнём репетицию, — сказал он, и кто-то протянул Анне букет белых роз. Она не взяла. — Держи, — его голос стал жёстким. — В день свадьбы ты будешь выглядеть идеально. Заиграла музыка. Один из его людей взял её под руку, изображая жениха, и повёл по ковру. Анна шла, сжимая зубы, чувствуя на себе взгляды десятков людей. Каждый шаг отдавался болью — не в ногах, а в сердце. — Улыбайся, — тихо сказал тот, кто играл роль жениха. — Иначе господин рассердится. Она резко подняла голову и посмотрела прямо на Хосока: — Даже на вашей свадьбе я не стану вашей куклой. В зале повисла тяжёлая тишина. Хосок лишь слегка усмехнулся, но в его глазах мелькнула холодная сталь. — Посмотрим, — сказал он тихо, и дал знак продолжить. Музыка играла, люди шли, но для Анны это был не зал особняка, а длинный тёмный коридор в никуда. Когда музыка стихла, а «гости» разошлись, Анну отвели в её комнату. Служанки молча сняли с неё платье и украшения, словно разбирали манекен, а не живого человека. На кровати уже лежала простая одежда, но Анна не спешила переодеваться — она сидела на краю, сжав колени и не отрывая взгляда от окна. Внизу, во дворе, охрана переговаривалась, перекуривая. У ворот мелькали машины, уезжавшие в сторону города. Её комната наполнялась вечерними тенями, и с каждой минутой становилось всё холоднее — не от воздуха, а от чувства, что выхода нет. Через час дверь снова открылась. Вошёл Чимин, в руках он держал небольшую шкатулку. Он поставил её на столик и сел напротив. — Завтра привезут кольца, — произнёс он ровно. — И тебе лучше смириться, Анна. — А если я не выйду? — её голос дрожал, но в нём звучала злость. Чимин чуть усмехнулся, но без радости. — Тогда пострадают те, кого ты любишь. Не испытывай терпение Хосока. Он встал, оставив шкатулку открытой — внутри лежало изящное золотое ожерелье с тонкими вставками рубинов. — Наденешь на свадьбе. Это приказ. Дверь за ним закрылась, оставив Анну в тишине. Она подошла к шкатулке, посмотрела на украшение и вдруг с силой захлопнула крышку. — Никогда... — прошептала она, чувствуя, как внутри нарастает решимость. После того как за Чимином закрылась дверь, Анна осталась сидеть на кровати, сжимая в ладонях одеяло, будто это могло её защитить. Тишина давила. Казалось, стены становились всё ближе, а воздух — тяжелее. Она посмотрела на шкатулку с украшением, и в глазах защипало. Не от красоты золота, а от того, что это было символом её безысходности. — Они думают, что могут купить меня... — прошептала она, но голос сорвался. Слёзы потекли сами собой. Горячие, тяжёлые, они жгли кожу и падали на руки. Она опустила голову, уткнувшись в колени, и дала себе волю — рыдания вырвались из груди, приглушённые тканью. Её плечи вздрагивали, дыхание сбивалось. Мысли путались: Карла, Юнги, Тэхён... все, кто мог бы помочь, были далеко или сами в опасности. Ей казалось, что Хосок обрубил все пути, превратив её жизнь в клетку без замка с внутренней стороны. За окном сгущалась ночь, а в груди росла пустота. Она плакала до тех пор, пока глаза не начали жечь, а тело не охватило изнеможение. Но сон не приходил — только тишина, одиночество и страх перед завтрашним днём. Утро началось не со звука будильника, а с резкого стука в дверь и глухого голоса за ней: — Госпожа, пора вставать. Сегодня важный день. Анна с трудом поднялась — глаза опухшие от слёз, голова тяжёлая, тело ломит от бессонной ночи. Стоило ей встать, как в комнату хлынул поток людей: служанки с платьями, парикмахеры с чемоданами, визажисты с блестящими коробками. Всё гудело, звенело, шуршало — шелест тканей, звон браслетов, щёлканье заколок. Казалось, комната превратилась в улей, где каждая пчела знала свою задачу, но главная — сделать её «красивой». Анну усадили перед огромным зеркалом, и она смотрела на своё отражение, как на чужую. На шее застегнули массивное ожерелье из золота, к рукам примерили тонкие браслеты, в уши вставили серьги с камнями. — Смотрите, как вам идёт, — шептала одна из служанок, — вы будете самой прекрасной невестой. Она хотела сорвать всё это с себя. Сказать, что не выйдет ни за кого. Но губы были сжаты так крепко, что даже слово не вырвалось. А потом внесли то, от чего сердце ухнуло в пятки — свадебное платье. Белое, тяжёлое, с длинным шлейфом, расшитое жемчугом. Служанки развернули его, и свет из окна заиграл на ткани. В груди всё сжалось. — Нет... — выдохнула она. — Я не надену это. Одна из женщин попыталась её успокоить, но Анна резко отстранилась, прижимая к себе колени, как ребёнок, защищающийся от страшного сна. — Вы можете наряжать меня хоть в золото, но свадьбы не будет, — её голос дрожал, но глаза впервые за эти дни блеснули злостью. Слуги переглянулись — в их взглядах читался страх. Никто не решался спорить, но работа не остановилась. В комнату вошёл Хосок — без своей показной улыбки, в чёрном идеально сидящем костюме. Его шаги были тихими, но от них веяло ледяным холодом. — Оставьте нас, — приказал он. Слуги, как по команде, склонили головы и быстро вышли, закрыв за собой дверь. В комнате стало гробово тихо — только слышно было, как за окном шумит ветер. Хосок медленно подошёл к Анне. — Ты не понимаешь, что тебе повезло, — сказал он низким голосом, глядя прямо в глаза. — Любая другая отдала бы всё, чтобы оказаться на твоём месте. — Я не вещь, чтобы меня передавали из рук в руки, — процедила Анна, сжимая кулаки. Он усмехнулся — коротко и зло. — Ты будешь там, где я скажу. И с тем, с кем я решу. Не ради тебя, а ради дела, которое намного больше твоих капризов. — А если я не выйду? — она подняла подбородок, будто бросая вызов. Хосок наклонился ближе, так, что она почувствовала запах его парфюма. — Тогда твоей подруге придётся рожать... в таком месте, где ребёнок не появится живым. Анна замерла. Сердце забилось так сильно, что казалось, его слышно в тишине. — Одевайся, — бросил он и выпрямился. — У нас нет времени на игры. Он направился к двери, но, обернувшись, добавил: — И запомни... сегодня ты невеста. А завтра ты станешь тем, что я из тебя сделаю. Дверь закрылась, оставив её одну среди шелка, золота и белого платья, которое теперь казалось саваном. *** Анну одевали почти молча, словно куклу, которой не дают права голоса. Тугое корсетное платье стягивало грудь, заставляя дышать коротко, будто каждый вдох — через иглу. Слуги закрепляли жемчужные серьги, вплетали в волосы белые ленты, надевали тонкую фату, что ложилась на плечи, как паутина. В огромном зеркале напротив стояла она — чужая, холодная, в роскошном наряде, но с глазами, полными боли и злости. Каждое прикосновение к её коже было напоминанием: она здесь не по своей воле. — Вы прекрасны, госпожа, — тихо прошептала одна из служанок, поправляя складки. Анна не ответила. Внутри её всё кипело. В голове снова и снова вспыхивали образы Карлы в больничной палате, Тэхёна в плену и Зоряны... мёртвой. "Сегодня... или никогда." — мысль, как лезвие, прошила сознание. Она опустила взгляд на тонкие перчатки на руках. Под тканью, на левой ладони, был спрятан маленький острый шпиль, вытащенный из причёски, пока никто не видел. Не оружие... но шанс. Слуги отошли, оставив её на мгновение одну. Сквозь окно было видно, как внизу, во дворе, суетятся охранники, готовясь к церемонии. Белые цветы, красная дорожка, блеск автомобилей. Всё было готово к спектаклю, в котором она должна сыграть покорную невесту. Анна глубоко вдохнула. "Если выйду туда... всё кончено." Она шагнула к двери — и в этот момент она распахнулась сама. На пороге стоял Чимин. Его взгляд был внимательным, без тени улыбки. — Пора, — тихо сказал он. — И не советую ничего придумывать. Сегодня слишком много свидетелей. Анна медленно подняла голову и встретила его взгляд. — Может быть... но и зрителей для финала будет предостаточно, — ответила она с холодной усмешкой. Чимин нахмурился, но ничего не сказал, просто протянул ей руку, чтобы вывести из комнаты. Возле машины, облокотившись на дверцу, ждал Хосок. В идеально сшитом тёмном костюме, с дорогими часами на запястье, он выглядел безупречно, как всегда. Но на этот раз его взгляд... задержался. Он буквально застыл, рассматривая её с ног до головы. — ...Чёрт, — выдохнул он тихо, но достаточно громко, чтобы Анна услышала. — Вот это... да. Его губы тронула едва заметная, самодовольная улыбка. Он обошёл машину, открыл для неё дверь, но не спешил пригласить внутрь. — Не думал, что платье способно сделать тебя ещё опаснее, чем ты есть на самом деле, — произнёс он, глядя прямо в глаза. Анна ответила холодным молчанием, хотя внутри у неё всё сжалось. Она знала, что каждое его слово — это не комплимент, а проверка. — Садись, — коротко бросил он. Она аккуратно села в салон, чувствуя под пальцами мягкую кожу сидений и запах дорогого парфюма, смешанный с ароматом свежих цветов, расставленных внутри. Хосок сел рядом, дверца мягко закрылась, и авто плавно тронулось. Хосок сел рядом, между ними лежала идеально сложенная чёрная папка с документами. Машина тронулась, и за окнами медленно поплыли ухоженные улицы частного сектора. — Сегодня всё должно пройти без сучка и задоринки, — сказал он, глядя вперёд. — Ты должна запомнить каждое движение, каждое слово. Она не ответила. Смотрела в боковое окно, где отражалось её лицо — красивое, но с потухшими глазами. Впереди маячил город, и Анна знала, что каждое приближение к центру — это ещё один шаг в сторону от свободы. Автомобиль плавно свернул с шумной улицы на длинную, обсаженную сакурами аллею. Лепестки, будто нарочно, падали медленно, кружась в воздухе, и ложились на блестящий кузов машины. Солнце пробивалось сквозь ветви, отбрасывая на дорогу мягкие золотые блики. Вдалеке выросло здание — величественное, с широкими лестницами и массивными колоннами, окружённое высоким каменным забором. На его территории уже кипела жизнь: десятки людей в строгих костюмах и дорогих платьях спешили туда-сюда, разнося цветочные композиции, коробки и подносы. У главного входа стояла группа мужчин в чёрных костюмах — охрана, словно высеченная из камня. Рядом молодые девушки в униформе встречали гостей с низкими поклонами, их лица были безупречно вежливы, но в глазах — холод профессионализма. Машина остановилась, и один из охранников быстро открыл дверь для Хосока, потом — для Анны. Едва она ступила на каменные плиты, к ним подошла пожилая женщина в дорогом кимоно, склонилась в почтительном поклоне. — Господин Хосок, всё готово к церемонии. В воздухе витал сладковатый запах цветов, смешанный с тонким ароматом благовоний. Где-то вдали играли тихие, но торжественные мелодии струнных. Анна подняла взгляд на огромное здание. Белоснежные стены, украшенные гирляндами из роз и лилий, казались слишком праздничными на фоне того, что она чувствовала. Всё вокруг выглядело, как сцена из сказки... но внутри у неё была только тягучая, глухая пустота. Хосок, не отпуская её руки, повёл внутрь, мимо длинного ряда гостей, которые украдкой бросали на них взгляды, шептались и оценивали. Каждый шаг по мраморному полу отдавался в голове Анны, словно удары набата — приближение к неизбежному. Хосок, всё так же крепко держа Анну за руку, провёл её по длинному коридору, где слуги в чёрно-белой униформе замерли в почтительных поклонах. Их взгляды были ровными, но слишком внимательными, словно каждый из них запоминал каждую деталь происходящего. — Ведите её в зал подготовки, — коротко приказал он, даже не взглянув на Анну. Две женщины в кимоно мягко, но настойчиво направили её в сторону массивных двойных дверей. Открыв их, они втолкнули Анну в просторную комнату, утопающую в свете. Зал был обставлен как гримёрка королевы — высокий трюмо с резной рамой, столики с аккуратно разложенной косметикой и ювелирными шкатулками, стеллажи с дорогими тканями. На подставке, в центре зала, висело свадебное платье — белоснежное, с тончайшим кружевом, сверкающее от россыпи крошечных камней. Вокруг суетились стилисты и портные. Кто-то уже доставал из коробок украшения — ожерелье из тонкого золота с рубинами, диадему, сверкающую в свете ламп. Кто-то разворачивал длинную фату, ткань которой была прозрачной, словно туман. Анна застыла на месте, глядя на всё это, словно на чужой сон. Сердце било в висках. — Прошу вас, миледи, садитесь, — вежливо, но холодно произнесла одна из женщин, пододвигая к ней кресло. — Нам нужно успеть до приезда почётных гостей. Анна сжала руки в кулаки. — Я не собираюсь надевать это, — тихо, но жёстко ответила она. В комнате на секунду воцарилась тишина. Потом кто-то из стилистов попытался мягко её успокоить, но она резко оттолкнула протянутую фату. — Не трогайте меня! Напряжение в воздухе стало осязаемым. За её спиной двери тихо закрылись — выход был перекрыт. Один из стилистов что-то тихо сказал другому, и та, не дожидаясь согласия, начала расчёсывать её волосы. Каждый рывок щёткой отдавался болью в коже головы, но Анна не морщилась — внутри всё сжималось сильнее, чем от любого прикосновения. — Вы должны быть спокойны, — проговорила женщина с идеально ровной чёлкой, закрепляя прядь заколкой. — Это великий день. Великий день... для кого? Она сглотнула, опустила взгляд на руки и заметила, что пальцы дрожат. Всё происходящее казалось каким-то дурным сном. Минут через двадцать шум за дверями стал нарастать — тяжёлые шаги, смех, звон бокалов. Слуги сновали по коридорам, разнося цветочные корзины и блюда. Через приоткрытое окно доносились звуки музыки, гул голосов и отдалённые хлопки шампанских пробок. Анна чувствовала, как внутри всё переворачивается. Её грудь сдавило, дыхание стало неровным. Она понимала, что отсюда уже не уйти. Её ведут в какую-то тщательно спланированную ловушку, где каждый шаг расписан до секунды. Внезапно все вокруг задвигались быстрее. — Через десять минут вас выведут к гостям, — сказала та же женщина, поправляя на ней ожерелье. Анна подняла глаза и встретилась с зеркалом. Из отражения на неё смотрела красивая, но чужая женщина с глазами, полными страха и отчаяния. Она отвела взгляд и вдруг поняла, что в зале стало тише — все покинули комнату, оставив её одну всего на пару минут. За дверью слышались голоса, но сюда никто не входил. Она медленно встала, подошла к окну и прижалась лбом к прохладному стеклу. На дворе — роскошный сад, но для неё он выглядел как клетка с позолоченными прутьями. За дверью уже звучало: — Время, ведите её. Слуги вошли в комнату почти одновременно — шуршание дорогих тканей, запах свежих цветов и тонкий аромат духов, который витал в воздухе. Две женщины поправили подол её платья, ещё одна проверила, чтобы каждая складка на фате лежала идеально. Украшения на её шее и запястьях переливались в свете люстры, а волосы были уложены в безупречную причёску, закреплённую жемчужными шпильками. — Готово, — коротко произнесла старшая из них, словно это было не о девушке, а о каком-то дорогом экспонате. Анна стояла неподвижно, словно кукла, и лишь пальцы, незаметно сжимающие край платья, выдавали напряжение. Двери распахнулись, и внутрь вошёл высокий мужчина в строгом костюме — управляющий особняка. — Пора. Её окружили четверо охранников. Две служанки, держа фату, шли чуть позади, чтобы ткань не касалась пола. Шаги отдавались гулким эхом по длинным мраморным коридорам. Анна чувствовала на себе взгляды гостей, которые уже собрались в зале — кто-то шептался, кто-то откровенно рассматривал её с любопытством. В конце коридора открылся огромный холл, залитый мягким золотым светом. За высокими окнами мерцали фонари, а вдоль дорожки из белых роз уже стояли музыканты, готовые заиграть. Перед входом в зал её встретил Хосок. Он был в безупречном чёрном смокинге, с холодной улыбкой, но в глазах — искреннее восхищение. — Ты великолепна, — тихо сказал он, протягивая руку. Анна не ответила. Она лишь посмотрела на него мимолётно и отвернулась, давая понять, что красота сегодня — её единственное оружие против этой ловушки. — Пойдём, — произнёс он и, положив ладонь на её спину, повёл вперёд. Двери в зал распахнулись, и шум голосов стих, сменившись торжественной музыкой. Все взгляды обратились к ней. Каждый шаг по дорожке, усеянной лепестками, казался вечностью.