Шансончик для господина

Над залом звучала живая музыка — скрипки и виолончели, их мелодия медленно переливалась, будто ткань, сотканная из золота и шёлка. По ковровой дорожке, устланной лепестками белых роз, Анну вели к алтарю, над которым возвышалась арка, украшенная сотнями орхидей и лилий. Каждое движение было выверено до совершенства — всё выглядело как сказка, только в её груди эта сказка отдавалась острым, колющим комом. Чонгук стоял у алтаря — в безупречном смокинге, с идеальной осанкой, словно статуя из чёрного мрамора. Свет люстр мягко скользил по его лицу, подчеркивая сильную линию подбородка и холодный блеск глаз. Он чуть склонил голову, наблюдая за её приближением, и на долю секунды в его взгляде мелькнуло что-то — не то любопытство, не то скрытый расчёт. Гости сидели, затаив дыхание. Никто не смел шевельнуться, боясь нарушить величественность момента. Два мира — её внутренний, полный тревоги и боли, и внешний, сверкающий золотом и роскошью, — столкнулись в этой точке. Анна остановилась перед ним. Жрец, в длинной чёрной мантии с золотой вышивкой, раскрыл книгу, и слова древнего обряда потекли тихим, глубоким голосом, заполняя зал. — Сегодня мы соединяем судьбы этих двух людей... Её рука дрожала, когда он взял её ладонь в свою. Лёд и огонь смешались в одном прикосновении. — Обещаешь ли ты быть с ним в радости и в горе... — голос жреца эхом отдавался в её голове, но слова звучали как издалека. Она кивнула. Чонгук — тоже. Когда он надел кольцо на её палец, весь зал встал, аплодируя, а над их головами посыпался дождь из белых лепестков. Музыка зазвучала громче, и в этот момент она поняла: всё уже произошло, пути назад нет. Жрец произнёс последние слова, и тишину зала прорезал его голос: — Объявляю вас мужем и женой. Чонгук сделал шаг вперёд, плавно коснулся её руки и склонился, чтобы запечатлеть поцелуй. В этот миг зал будто замер. Камеры вспыхнули, лепестки роз закружились в воздухе, а за окнами пробивалось мягкое дневное солнце. Его губы едва коснулись её — ровно настолько, чтобы всё выглядело идеально для гостей. Этот поцелуй был не нежностью, а печатью, холодным ритуалом, который нельзя было отменить. Взяв её за руку, он уверенно повёл её по ковровой дорожке. По обе стороны стояли люди в дорогих костюмах и вечерних платьях, их лица сияли показной радостью. Гремели аплодисменты, звучали поздравления, летели в воздух золотые ленты и лепестки цветов. Когда они вышли из главного зала в светлый холл с мраморными колоннами, навстречу им шагнул Хосок. Его взгляд скользнул по Анне — от макушки до кончиков туфель — и в уголках губ появилась довольная, чуть хищная улыбка. — Потрясающе, — произнёс он негромко, как будто говорил о выигранной партии в долгой игре. Огромный зал сиял золотом и хрусталём. Под сводами мерцали люстры, освещая столы, уставленные изысканными блюдами и вином. По центру зала стоял длинный стол, где теперь сидели новобрачные, — Чонгук в безупречном смокинге и Анна в сверкающем платье, отливающем жемчужным светом. Гости смеялись, чокались бокалами, звучала живая музыка. Но за всей этой красотой скрывалось что-то тяжёлое — почти неуловимое напряжение. Анна чувствовала его кожей. Хосок, сидевший неподалёку, не сводил с неё глаз. Он поднимал бокал, легко улыбался, общался с японскими и китайскими представителями, но время от времени его взгляд задерживался на ней, словно проверяя, помнит ли она свою роль в этой игре. Чонгук, хоть и был рядом, больше общался с гостями, чем с ней. Порой он лишь слегка касался её руки под столом, чтобы показать всем присутствующим видимость близости. В какой-то момент слуги внесли огромный многоярусный торт, украшенный золотыми узорами и сахарными цветами. По залу прокатились аплодисменты, все встали, чтобы увидеть, как молодожёны разрежут первый кусок. Анна взяла в руки нож, Чонгук накрыл её пальцы своими. Их движения были медленными и отточенными — словно кадр из кино. Кусочек торта под бурю аплодисментов они поднесли друг другу. Но когда Анна подняла взгляд, она заметила, что за их спинами, у самого выхода, кто-то стоял в тени и внимательно наблюдал. Фигура была неразборчива, но в груди у неё всё похолодело. Хосок тоже заметил это и, как бы невзначай, коснулся запонок на своём рукаве — условный сигнал для охраны. Музыка медленно текла по залу, пары кружились в свете хрустальных люстр. Анна стояла у края паркета, стараясь не встречаться взглядом с Чонгуком. Тёплый запах дорогого парфюма накрыл её внезапно — Хосок подошёл так близко, что между ними остался лишь вздох. — Знаешь, — его голос был низким, почти ленивым, — я никогда не видел тебя такой... вкусной. Он позволил себе быстрый взгляд сверху вниз, задержавшись на тонкой линии талии и вырезе платья. Анна напряглась, отступив на шаг, но он тут же сделал этот шаг за ней. — Не дрожи так, — усмехнулся он, — я же не кусаю. Пока. Он чуть склонил голову, и свет упал на его глаза — в них читалось откровенное удовольствие от её смущения. — Сегодня все смотрят на тебя. Даже он, — Хосок кивнул в сторону Чонгука, — но в отличие от него... я не собираюсь держать тебя в золотой клетке. Анна сжала кулаки, выдавливая из себя: — Я не твоя игрушка. — Это мы ещё проверим, — мягко бросил он, а кончики его пальцев легко коснулись её запястья, будто намечая будущий танец. — Не исчезай слишком рано, принцесса, — добавил он, отходя, и Анна почувствовала, что этот вечер только начинает превращаться в опасную игру. Ближе к полуночи зал переливался светом — то мягким золотом люстр, то вспышками софитов, бьющих в такт музыке. Гости давно перешли на пьяные танцы, хохот и тосты. Анну уже дважды увели за кулисы, переодев в ещё более откровенные и дорогие платья, каждое из которых словно демонстрировало её, как трофей. Третье — лёгкое, почти прозрачное, украшенное тысячами блёсток — она ненавидела с первой секунды. Оно холодило кожу и напоминало о том, что этот вечер не её праздник. Она сидела за дальним столом, словно чужая в собственном теле. Перед ней — бокал шампанского, в котором уже давно погасли пузырьки. Шум вокруг расплывался, а в глазах — только слёзы, блестящие на щеках, как обидные драгоценности. Все смеялись. Все были довольны. Все — кроме неё. Сквозь толпу мелькали лица, пьяные улыбки, чьи-то руки в воздухе, звон бокалов. Но никто не видел, как в углу этого сияющего бала сидит девушка с разбитым сердцем и ощущением, что её жизнь больше ей не принадлежит. Музыка гремела, но в её ушах всё было глухо, как под водой. Она смотрела на свои пальцы, на кольцо, которое жгло кожу, и думала только об одном: «Как же я сюда попала... и что будет дальше?» *** Музыка стихала, гости постепенно редели, но в зале всё ещё звучал приглушённый смех и звяканье бокалов. Часы перевалили за два ночи, и кто-то из старших шепнул, что пора "молодым" уйти. Анна едва успела поднять глаза, как к её столу подошли двое мужчин в строгих чёрных костюмах — охрана. Один склонился чуть ниже: — Госпожа, Хосок просил проводить вас. Она не ответила. Пальцы сами вцепились в край стола, будто пытаясь удержаться хоть за что-то. Но они не давали ей времени на сопротивление. Её подняли мягко, но непререкаемо, и повели сквозь зал, мимо танцующих пар, мимо столов, мимо чужих лиц, которые даже не заметили её исчезновения. В холле уже ждал Хосок. Он стоял у подножия лестницы, руки в карманах, взгляд спокойный, почти ленивый. Но в этом спокойствии была сила хищника, который знает, что добыча в его руках. — Пора, — произнёс он тихо, так, что услышала только она. Анна подняла глаза. В них — ни капли слёз, только усталость и холод. Она знала: дверь за которой окажется через минуту, будет означать конец ещё одного кусочка её свободы. Он протянул ей руку. И, даже не касаясь её, повёл наверх — к комнате, где не было пути назад. Хосок довёл её до массивной тёмной двери, за которой уже горел мягкий свет. На мгновение он задержался, словно собирался что-то сказать, но вместо этого просто потянулся к ручке. Анна внезапно сорвалась с места и, почти споткнувшись о подол платья, рухнула перед ним на колени. Её руки вцепились в лакированный носок его туфли, голос дрожал и срывался: — Не надо... прошу... не оставляй меня с ним... он убьёт меня... я знаю... я не выйду оттуда живой... Хосок замер. Его взгляд опустился на неё, и в нём не было ни жалости, ни злости — только холодное молчание, в котором нельзя было прочитать, дрогнет ли он. — Встань, — тихо сказал он, но она не послушалась, только сильнее сжала его ногу, как утопающий хватает последний спасательный круг. — Ты не понимаешь, — её голос сорвался на крик, — он уже убивал! Я видела в его глазах... пожалуйста, Хосок... я всё сделаю, только не оставляй меня... В коридоре стояла тишина, лишь далёкая музыка с зала доносилась приглушённым эхом. Он выдохнул, будто взвешивая что-то в уме, но через секунду его пальцы отцепили её руки. — Это не твой выбор, Анна, — произнёс он холодно и отступил на шаг. Дверь распахнулась. И за порогом — тень Чонгука, стоящего в полутьме и наблюдающего, как добычу к нему подводят. Дверь за её спиной захлопнулась с глухим щелчком замка. Звук был таким тяжёлым, что Анна вздрогнула — будто за ней опустилась решётка тюремной камеры. Чонгук стоял у камина, облокотившись на край массивного стола, и разглядывал её так, словно читал каждую мысль. На нём был идеально сидящий смокинг, но в этом внешнем лоске сквозила угроза. — Знаешь, — его голос был низким, спокойным, но от этого только страшнее, — я мог бы сделать вид, что этой свадьбы не было. Но теперь... теперь ты — моя. Он медленно обошёл её кругом, будто хищник, оценивающий добычу. Не прикасался, но его присутствие давило, загоняло в угол. — Я не спешу, — продолжил он, останавливаясь прямо за её спиной. — Мне нравится, когда люди сами понимают, что выхода нет. Когда сами начинают ломаться. Анна сжала руки так, что ногти впились в ладони. Она боялась повернуться, но чувствовала его дыхание возле уха. — Ты ведь знаешь, что случается с теми, кто пытается бежать? — он почти шептал, но каждое слово резало, как лезвие. — Я не прикасаюсь к ним. Не нужно. Они сами начинают просить остаться... Он отошёл к камину, налил себе бокал вина и бросил на неё взгляд через плечо. — Садись, — коротко приказал он. — У нас впереди долгая ночь, Анна. И я хочу, чтобы ты всё поняла. Анна осталась стоять, не двигаясь, и только крепче прижимала руки к груди, будто это могло защитить её от его слов. Чонгук сделал глоток вина, чуть прищурился и вдруг произнёс: — Ты ведь слышала о Зоряне? Её сердце сжалось. Имя будто разрезало воздух между ними. — Она была... похожа на тебя, — он сделал шаг вперёд, став ближе. — Такая же дерзкая вначале. Такая же уверенная, что сможет уйти. Я дал ей шанс. Не один. Он медленно поставил бокал на стол, опёрся на ладони и наклонился вперёд. — Но знаешь, что она сделала? Попробовала обмануть меня. В глазах Анны мелькнул испуг, но Чонгук только усмехнулся. — Я тогда был... терпелив. Но всё имеет цену. Она заплатила сполна. — Его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Когда я пришёл, она уже лежала в крови. Четыре ножевых. А потом я дал ей яд. И, держа в руках противоядие, смотрел, как она умирает. Анна почувствовала, как подкашиваются колени. — Я хотел, чтобы она поняла, — Чонгук говорил спокойно, почти равнодушно. — Здесь нет спасителей. Нет героев. Есть только те, кто принадлежит мне... или мёртвые. Он медленно выпрямился, глядя на неё сверху вниз. — Ты ведь умная, Анна. Не повторяй её ошибок. В комнате воцарилась глухая тишина, нарушаемая только тиканьем массивных часов на стене. Чонгук молча подошёл к окну, откинул шторы, впуская лунный свет, и повернулся к ней. В его взгляде не было ни капли тепла — только холодное, расчётливое ожидание. Анна стояла в центре комнаты, чувствуя, как сердце бьётся в висках. Белоснежное платье, в котором её заставили выйти замуж, теперь казалось кандалами. — Сегодня ты — моя жена, — произнёс он тихо, почти шёпотом, но так, что от этих слов пробежал мороз по коже. — И это твоя первая ночь в этом доме. Она попыталась что-то сказать, но голос предательски дрогнул. — Я... не хочу... Он медленно подошёл, и каждый его шаг отдавался глухим эхом. — Ты думаешь, у тебя есть выбор? Анна сжала руки в кулаки, слёзы застилали глаза. — Пожалуйста... просто уйди... Чонгук усмехнулся, но в этом смехе было больше тени, чем света. — Уйти? Нет, Анна. Сегодня всё будет так, как я решу. Он протянул руку, но она отпрянула, как загнанный зверь, и упёрлась спиной в стену. Луна освещала её лицо, и он, кажется, задержался на мгновение, рассматривая её заплаканные глаза. — Привыкай, — произнёс он глухо, — это только начало. Чонгук повернулся к ней медленно, словно смакуя каждое её движение и каждую эмоцию на лице. — Ну что, миссис... — он усмехнулся, идя к ней, — это ночь, ради которой все так старались. Она инстинктивно отступала назад, пока не упёрлась спиной в холодную стену. — Пожалуйста... не надо, — голос дрожал, в глазах блестели слёзы. — Пожалуйста? — он шагнул ближе, почти прижимая её к стене. — Ты думаешь, меня тронут твои просьбы? Тебя выбрали, тебя привели сюда — и теперь ты принадлежишь мне. Он грубо взял её за подбородок, заставляя поднять взгляд. — Запомни, Анна... здесь нет твоей воли. Только моя. Она попыталась вырваться, но он крепче сжал её руку, а другой ладонью провёл по её щеке, будто насмехаясь над её страхом. — Ты плачешь? Хорошо. Запомни этот момент, он станет началом нашей «счастливой» жизни. Её сердце сжалось от беспомощности. Слова, холодный блеск в его глазах, тяжёлое дыхание — всё это ломало её изнутри. Она понимала: в этой комнате нет спасения. — Я ждал этого момента весь вечер. Анна отшатнулась, но он сжал её запястье, заставив сделать шаг вперёд. Сердце билось так сильно, что казалось — оно вырвется наружу. — Пусти... прошу... — голос дрожал, почти ломался. Он склонился к её уху: — Проси громче. Может, тогда подумаю. Она попыталась вырваться, но он развернул её лицом к себе, в упор глядя в глаза. — Хватит играть в невинность, Анна. Сегодня ты принадлежишь мне. Слёзы жгли глаза, но она лишь тряхнула головой, словно хотела стереть с себя его слова. Он толкнул её к кровати, и тяжёлые подушки заглушили её всхлип. Ткань платья смялась под его руками, а он, не торопясь, будто намеренно мучил её этим ожиданием, проводил пальцами по швам, словно решая, с какой стороны разорвать её мир окончательно. — Привыкай, — бросил он с жестокой усмешкой, — я не из тех, кто спрашивает разрешения. Она зашептала сбивчивые просьбы, но он не слушал — только тянул её ближе, ломая пространство между ними. Слёзы застилали взгляд, грудь сжимала острая боль, а в ушах стоял собственный прерывистый крик. За дверью Чимин слышал эти крики. Глухие удары, шорохи, её отчаянное «нет» резали слух, будто рвали живое сердце. Но он не вошёл. Никто не вошёл. И в этой комнате ночь тянулась как вечность, пока хрупкий голос не превратился в сдавленные рыдания, а холодный свет свечей не погас, оставив лишь тьму и стук тяжёлого дыхания. *** Тяжёлый металлический скрип двери в его камере прозвучал как что-то нереальное. Тэхён медленно поднял голову, готовясь к очередному визиту охранников, но вместо этого увидел в проёме дядю. Тот стоял расслабленно, с лёгкой ухмылкой, словно пришёл просто навестить. — Ты свободен, — бросил он, делая шаг в сторону, освобождая проход. Тэхён вначале не поверил. Сердце рванулось, мышцы сами подались вперёд. Но в следующую секунду дядя добавил: — Только знай... свадьба уже состоялась. Слова ударили сильнее, чем любые побои. В ушах зазвенело, грудь будто сжало изнутри. Он остановился на полпути к двери, вцепившись пальцами в косяк, чтобы не упасть. — Что... ты сказал? — голос сорвался, стал хриплым. — Всё кончено, племянник. Она теперь невеста другого. — Дядя говорил спокойно, даже с оттенком удовлетворения. Тэхён почувствовал, как в висках стучит кровь, а внутри поднимается ярость, перемешанная с болью. Казалось, весь воздух из камеры вытянули, и дышать стало невозможно. — Нет... — прошептал он, но этот тихий звук был похож на рычание. Пальцы сжались в кулаки так, что заскрипели суставы. В глазах полыхнуло. Он знал, что сейчас у него осталась только одна цель — вернуть её любой ценой. Дядя задержал взгляд на племяннике, будто выжидая. — Ты влюблён в неё? — спросил он ровно, без намёка на насмешку. Тэхён молчал пару секунд, обдумывая, стоит ли врать. Потом выпрямился и ответил честно, почти холодно: — Нет. Она просто на моей ответственности. Я похоронил её сестру в семейном склепе... и теперь обязан о ней заботиться. Дядя хмыкнул, но в его глазах мелькнула тень раздражения. — Заботиться, говоришь... — он покачал головой. — Забота в этом мире никому не нужна. Тэхён сделал шаг к выходу, не желая больше слышать его философию. — Я больше сюда не приеду, — бросил он, и в его голосе звенела сталь. Дядя прищурился, но ничего не ответил. А Тэхён, стиснув зубы и переполненный глухой злостью, ушёл, даже не обернувшись. Тэхён вышел из аэропорта, сдерживая в себе тяжёлую усталость от перелёта и раздражение, которое только копилось. На парковке его ждал Юнги, облокотившийся на капот машины. — У меня сегодня дочь родилась, — сказал он, чуть улыбнувшись, но глаза выдавали недосып и волнение. — Поздравляю, — коротко ответил Тэхён, хлопнув его по плечу. — Где Анна? Юнги помедлил, а затем выдохнул: — Её забрали... с Чонгуком. Куда — никто не знает. Слова ударили, как нож под рёбра. Тэхён на секунду закрыл глаза, и в эту тьму ворвалось осознание: он проиграл всё. И самое мерзкое — выдали её за палача сестры, зная, на что тот способен. — Едем к Хосоку, — твёрдо сказал он. — Ты с ума сошёл? — Юнги резко встал перед ним. — Он тебя убьёт! Тэхён прищурился, в голосе сталь и ярость: — Лучше умереть, чем оставить её там. *** Через час машина резко свернула с трассы на узкую, почти пустую дорогу. Дальше — владения Хосока. Серое небо нависало низко, и даже ветер казался настороженным. Тэхён сидел, уткнувшись взглядом в лобовое стекло, и каждый метр приближения только усиливал сжатую в груди ярость. Он уже не думал о последствиях. — Последний шанс, — снова заговорил Юнги, сжав руль. — Если мы войдём туда, назад можем не выйти. — Я не за собой иду, — холодно отрезал Тэхён. — Я иду за ней. Они остановились у массивных ворот. За высокой чугунной решёткой виднелся особняк — глухой, тёмный, с закрытыми окнами. Охрана уже заметила их: двое мужчин в чёрных куртках двинулись навстречу. — Назови имя, и, может, уедешь живым, — сказал один, но голос его был безразличным. — Тэхён Ким, — произнёс он так, будто этим именем можно было расколоть металл. — Мне нужен Хосок. Охранники переглянулись. Один куда-то позвонил, и вскоре ворота медленно начали открываться. — Нам повезло? — тихо спросил Юнги. — Нет, — Тэхён выдохнул. — Им просто интересно, как я хочу умереть. Внутри особняка пахло кожей, дорогим табаком и чем-то металлическим, неприятным. Мягкий ковёр глушил шаги, но напряжение в воздухе звенело так, что можно было услышать собственный пульс. Хосок ждал их в большом зале, развалившись в кресле у камина. Его взгляд был ленивым, но глаза выдавали хищника, который уже решил — кого оставить в живых, а кого нет. — Ким Тэхён, — произнёс он, как будто пробуя имя на вкус. — Не думал, что ты сюда приедешь... живым. — Где она? — Тэхён даже не сел, его голос был ровным, но внутри всё кипело. Хосок медленно откинулся на спинку кресла и усмехнулся. — Ты о той девочке? Слышал, её уже "поздравили" с браком. Счастлива... по-своему. Юнги напрягся, но Тэхён сделал шаг вперёд. — Ты знал, на что способен Чонгук. Ты специально отдал её ему. Хосок поднял бровь, будто это был забавный упрёк. — В этом мире выживают те, кто готов платить любую цену. Она была твоей обузой. Теперь она — его игрушка. И, честно говоря... — он наклонился вперёд, — я сделал тебе одолжение. В зале на секунду стало так тихо, что слышалось потрескивание дров в камине. Но эта тишина была перед бурей. Тэхён сжал кулаки до белых костяшек. — Моё одолжение тебе, Хосок, — тихо сказал он. — Я уйду отсюда только с ней. Улыбка на лице хозяина дома стала холодной. — Попробуй. Охрана рванулась к Тэхёну, но Хосок лениво поднял руку. — Стоп. — Его голос прозвучал так холодно, что даже шаги охранников замерли. — Приказ твоего дяди: не трогать тебя. Тэхён усмехнулся уголком губ, но внутри это только разжигало ярость. — Значит, если бы не он, ты бы меня уже закопал? — Даже не сомневайся, — Хосок произнёс это спокойно, будто обсуждал погоду. — Но твой дядя всё ещё нужен мне. И... похоже, он почему-то всё ещё держит тебя в живых. Тэхён сделал шаг вперёд, между ними остался всего метр. — Ошибка, Хосок, — в его голосе звучала угроза, — в том, что он не сказал тебе, на что я готов ради неё. Хосок чуть склонил голову, наблюдая за ним как за загнанным, но опасным зверем. — Ты слишком поздно пришёл. Эта девочка уже носит мою фамилию... — он резко усмехнулся, — вернее, фамилию Чонгука. Тэхён сжал кулаки, но понимал: драться прямо сейчас — значит проиграть. — Мы ещё встретимся. И тогда дядя не спасёт тебя. Он развернулся и вышел из зала, чувствуя на себе тяжёлый взгляд Хосока, как лезвие, воткнутое в спину. *** Прошло несколько недель после свадьбы. Тэхён и Юнги, измотанные безрезультатными поисками, уже начали терять надежду. Все следы вели в никуда, а время только усиливало чувство, что Анна всё дальше уходит из их рук. В это время, в Пусане, Анна жила в большом, но холодном доме Чонгука. Для неё он был не домом, а клеткой — просторной, с видом на море, но всё же клеткой. Каждый день он держал её под контролем, словно дорогую, но опасную вещь. В один из тихих вечеров раздался звук дверного звонка. Чонгук, едва взглянув в камеру наблюдения, открыл дверь — на пороге стоял Хосок. — Не ожидал тебя, — холодно произнёс Чонгук, слегка прищурившись. — Я тоже, — Хосок вошёл без приглашения, его взгляд скользнул по дому и остановился на Анне, стоящей в углу с книгой в руках. Она подняла глаза, и на мгновение между ними проскочила тихая искра — не радость, а понимание: он её видел, он знал, что она жива. — Я зашёл поговорить... о бизнесе, — сказал Хосок, но тон выдавал, что тема куда глубже. Чонгук кивнул, жестом пригласив его в кабинет. Анна осталась в гостиной, но сердце билось так, будто сейчас произойдёт что-то важное. Она прислушивалась, различая глухие голоса за дверью. Хосок вышел из кабинета вместе с Чонгуком, сохраняя на лице ровную, почти дружелюбную маску. — Думаю, стоит отметить нашу встречу. Ужин — самое то, — предложил он, будто между ними и не было напряжения. Чонгук, вежливо кивнув, отправил прислугу готовить зал. В этот момент, когда он отвлёкся на телефонный звонок, Хосок подошёл к Анне. Его голос был тихим, но твёрдым, а взгляд — острым, как лезвие: — Сделай это быстро. После — забери документы. И беги, — он незаметно вложил ей в ладонь крошечный пузырёк с прозрачной жидкостью. Анна опустила глаза на холодное стекло в своей руке. На её лице не дрогнуло ни одного мускула. Она лишь едва кивнула. Внутри же бушевала буря: страх, решимость, странное чувство, что всё идёт к точке невозврата. Когда Чонгук вернулся, она уже выглядела так, словно ничего не произошло — с той самой холодной отрешённостью, которую он принял за смирение. Хосок, делая вид, что обсуждает детали ужина, коротко взглянул на неё ещё раз. И она поняла: времени почти нет. *** Вечер окутал Пусан мягким золотистым светом. Огромный обеденный зал особняка был залит теплым сиянием люстр, на длинном столе — хрусталь, фарфор, тонкие свечи, медленно тающие. Анна сидела чуть в стороне от центра, будто случайно оказавшись на витрине чужой жизни. На коленях — тонкая ткань платья, под ладонью — крошечный пузырёк, спрятанный в складках. Чонгук, в идеально сидящем смокинге, беседовал с Хосоком, то и дело бросая на неё собственнические взгляды. Он был в хорошем настроении, явно наслаждаясь вечером и вниманием гостей. Каждое движение Анны было выверено — она наливала вино, улыбалась тогда, когда нужно, и ни разу не выдала дрожи в пальцах. В голове — лишь один план: момент, когда он возьмёт бокал. Хосок, лениво откинувшись на спинку кресла, почти незаметно скользнул по ней взглядом. Она поняла: это не просто приказ — это проверка. Голоса гостей сливались в ровный шум. Анна медленно коснулась пальцами стекла бокала Чонгука, как будто поправляя его, — и в этот миг крошечная капля жидкости растворилась в вине. Она подняла глаза — и встретилась взглядом с Хосоком. Едва заметный кивок стал для неё сигналом. Теперь оставалось только дождаться... Вино в бокале Чонгука чуть дрогнуло, когда он взял его в руку. Свечи отразились в рубиновом отблеске напитка, а Анна, сдерживая дыхание, наблюдала, как он делает первый глоток. Поначалу ничего не менялось — он продолжал разговор с Хосоком, усмехался, чуть наклонялся к соседу, но в какой-то момент его пальцы крепче сжали ножку бокала. Лёгкая тень прошла по лицу, и он моргнул чаще обычного. — Всё в порядке? — лениво спросил Хосок, как будто заранее знал ответ. Чонгук попытался что-то сказать, но голос его сорвался. Он кашлянул, потом ещё раз, а в глазах мелькнуло непонимание, смешанное с внезапным страхом. Шум зала стих — гости обернулись. Анна опустила взгляд, пряча дрожь в ресницах. Её сердце колотилось, но лицо оставалось бесстрастным. Она видела, как он инстинктивно тянется к горлу, как на висках выступает пот, как дыхание становится неровным. — Отведите его в кабинет, — приказал Хосок, и двое охранников тут же подхватили Чонгука под руки. В кабинете пахло табаком и кровью. Чонгука приволокли двое людей Хосока и бросили в кресло. Он уже хватал ртом воздух, лицо побледнело, жилы на шее напряглись. Анна вошла медленно, словно охотница, уверенная, что зверь уже загнан. На её лице не дрогнул ни один мускул. В руке — тонкий шприц с остатками яда, в другой — маленький флакон противоядия. — Узнаёшь? — она подняла шприц к его лицу. — Это был твой приговор. Чонгук рванулся, но она с силой вдавила его плечи в кресло, так что кожа под её пальцами побелела. — Ты убил её... — каждое слово было как удар. — Ты сломал мне жизнь. Теперь почувствуй, как лёгкие разрываются, как горло сгорает изнутри. Он закашлялся так, что багровые капли брызнули на её платье. Она даже не отступила — наоборот, схватила его за подбородок и заставила смотреть в свои глаза. — Смотри на меня, когда умираешь, палач. Чонгук хрипел, пытаясь вдохнуть, пальцы метались к флакону на её ладони. Она медленно отвинтила крышку, наклонилась и прошептала так, что он чувствовал её дыхание: — Противоядие... но тебе придётся умолять. Он выдавил что-то нечленораздельное, но она лишь усмехнулась, пролив половину содержимого на пол, чтобы тот видел, как спасение уходит. — За сестру, — произнесла Анна и резко оттолкнула его обратно. — И за всё, что ты сделал. Она оставила на столе пустой флакон, как насмешку, и вышла, заперев дверь. За спиной ещё несколько секунд слышался его кашель, переходящий в надрывный, отчаянный рёв. Анна быстро шла по коридорам особняка, не обращая внимания на крики и хаос за дверями. В её руках — папка с документами Чонгука, пухлый конверт с наличными и небольшой чемодан с её вещами. Каждое движение было чётким, без промедлений — она знала, что времени мало. Когда вышла на улицу, Хосок уже сидел в чёрном внедорожнике. Его люди стояли у ворот, а двое — возле особняка с канистрами. — Подожди, — тихо сказала она, прежде чем сесть в машину. Один из подручных разлил остатки бензина по крыльцу и стенам. Спичка вспыхнула, и в следующее мгновение пламя охватило фасад. Воздух наполнился треском горящей древесины и рёвом огня. Изнутри доносились глухие удары, хрип и панические голоса — но Анна стояла, не отводя глаз. Её лицо оставалось каменным, но в глубине взгляда теплился мрачный, почти безумный огонь. — Гори... страдай, — прошептала она, словно это было заклинание. Лишь когда языки пламени начали вырываться из окон, она развернулась и села в авто. Папка с документами перекочевала на колени Хосока. — Ты справилась, — он кивнул с лёгкой ухмылкой. — Молодец. Видишь, всё не так уж плохо. Теперь можем вернуться на частном самолёте в Сеул. Ты, наверное, соскучилась по Тэхёну и Юнги. Анна впервые за всё это время позволила уголкам губ подняться в лёгкой улыбке. — Да... очень, — тихо ответила она. — Ну... едем. Хосок закрыл окно, и машина тронулась, оставляя позади пылающий особняк, который пожирало пламя.