Кости и Шёлк

*6 месяцев после свадьбы* Весна пришла в Ханян внезапно и пышно. За одну неделю апреля город превратился в океан розовых и белых лепестков — сакуры зацвели одновременно, словно по тайному сговору. Дворцовые сады утопали в нежных облаках цветущих деревьев, воздух был напоён медовым ароматом, а лепестки падали мягким дождём на дорожки и крыши павильонов. Сону стоял в своих покоях у раскрытого окна, наблюдая за танцем лепестков на ветру. На нём было платье из светло-зелёного шёлка — цвет молодой листвы, как заметил вчера Чонсон. Принц начал делать такие замечания всё чаще, и каждое из них отзывалось тёплым трепетом в груди Сону. Шесть месяцев. Полгода он прожил в этом обмане, и с каждым днём ложь становилась всё тяжелее. Особенно после того, как между ним и Чонсоном установилась та особенная близость, которая рождается из взаимного понимания и общих интересов. Принц изменился. Холодная маска официального наследника всё чаще сменялась живой улыбкой, глаза больше не были пустыми и равнодушными. Во время их встреч в лунном павильоне Чонсон превращался в совершенно другого человека — увлекающегося, страстного, способного на глубокие чувства. И это пугало Сону больше всего. В тот день придворные объявили о весеннем празднике цветения сакуры. По традиции, вся королевская семья должна была прогуляться по саду, любуясь красотой природы и сочиняя стихи. Поэты читали свои произведения, музыканты играли на струнных инструментах, а дамы демонстрировали изящные наряды. Сону готовился к празднику с особой тщательностью. Служанки уложили его волосы в сложную причёску, украшенную шпильками с розовым жемчугом, помогли облачиться в платье цвета утреннего неба с вышитыми серебром сакурами. В зеркале на него смотрела безупречная принцесса — утончённая, прекрасная, недоступная. «Если бы ты знал, кто скрывается под этой красотой», — подумал он, вспоминая взгляды Чонсона во время их последней встречи. Праздник начался в полдень. Королевская семья медленно прогуливалась по главной аллее сада, где цветущие сакуры образовывали живой туннель из розовых и белых лепестков. Король беседовал с министрами, королева-мать принимала комплименты от придворных дам, принц Чонсон шёл рядом с женой, изредка указывая ей на особенно красивые деревья. — Посмотрите, — тихо сказал он, наклонившись к её уху, — вон то дерево у пруда. Видите, как его ветви склоняются к воде? Словно оно хочет увидеть своё отражение. Сону проследил взглядом указанное направление и действительно увидел старую сакуру, чьи цветущие ветви почти касались поверхности пруда. — Красиво, — тихо ответил он. — Как будто дерево влюблено в собственное отражение. — Или в то, что видит в воде, — мягко добавил Чонсон, и в его голосе прозвучала странная нотка. Их взгляды встретились, и Сону почувствовал, как щёки загораются румянцем. В глазах принца было что-то новое, что-то, чего он не решался назвать, но что заставляло сердце биться быстрее. Пак Сонхун наблюдал за этой сценой с другого конца сада, стоя в группе младших придворных. Он видел, как принц наклоняется к жене, как она краснеет от его слов, как между ними пробегает искра взаимопонимания. Это не было похоже на формальные отношения, какими их представляли при дворе. Здесь была настоящая близость, возможно — любовь. И это делало ситуацию ещё более интригующей для Сонхуна. Он не мог понять, что именно его беспокоило в принцессе Ким. Её красота была неоспорима, образованность — очевидна. Но что-то в ней не складывалось в цельную картину. Слишком уверенные жесты для воспитанной дворцовой дамы. Слишком глубокие знания философии и литературы. Слишком живые реакции на темы, которые обычно не интересуют женщин. И этот взгляд — прямой, открытый, совсем не такой, как у других придворных дам, которые всегда смотрели исподлобья или опускали глаза. «Интересно», — подумал Сонхун, решив усилить наблюдения. Вечером того же дня, когда дворец погрузился в тишину после праздника, Сону направился к лунному павильону. Это стало его привычкой — каждый вечер он приходил туда, надеясь на встречу с Чонсоном, но никогда не будучи уверен, придёт ли принц. Сегодня он пришёл раньше обычного. Лепестки сакуры устилали дорожки толстым ковром, и каждый шаг сопровождался тихим шорохом. В воздухе стоял пьянящий аромат цветов, а луна, почти полная, заливала сад серебристым светом. В павильоне было тихо и спокойно. Сону сел на свою обычную подушку и достал книгу — сборник современной поэзии, который он тайно покупал через слуг на городском рынке. Читать такие произведения было не вполне прилично для принцессы, но он не мог устоять перед красотой новых стихов. Через полчаса появился Чонсон. Он шёл медленно по дорожке, усыпанной лепестками, и при лунном свете выглядел почти нереально красивым. На нём была простая белая туника, волосы распущены, а в руках он нёс небольшую корзинку. — Добрый вечер, — мягко поздоровался он, входя в павильон. — Я принёс вино и персики. Подумал, что в такой прекрасный вечер стоит отметить приход весны. Сону отложил книгу и помог принцу расставить угощение на низком столике. Вино было лёгким, фруктовым, персики — сладкими и сочными. Они ели и пили в приятной тишине, наслаждаясь близостью и красотой ночи. — Что читаете? — спросил Чонсон, заметив книгу. — Новые стихи, — ответил Сону. — Поэт Ким Сакхат. Его произведения ещё не очень известны при дворе. — Прочитайте что-нибудь. Сону открыл книгу на одной из любимых страниц и начал читать: «Весенний ветер приносит аромат цветов, Но в сердце моём — иная весна. Не цветы пробуждают во мне нежность, А глаза того, кого не смею любить.» Голос его дрогнул на последней строчке, и он замолчал, понимая, как точно стихи описывают его собственные чувства. — Продолжайте, — тихо попросил Чонсон. «Каждый день я ношу маску равнодушия, Скрываю огонь, что пылает в груди. Но ночью, под звёздами, позволяю себе Мечтать о том, что никогда не сбудется.» Когда он закончил, в павильоне воцарилась тишина. Чонсон смотрел на него с таким выражением, что Сону почувствовал, как краснеют щёки. — Красивые стихи, — наконец произнёс принц. — И очень... личные. — Да, — тихо согласился Сону. — Иногда поэты пишут о том, что мы чувствуем, но боимся признать. — А вы боитесь признать свои чувства? Вопрос повис в воздухе между ними. Сону понял, что они приближаются к опасной черте, за которой не будет возврата. — Иногда, — честно ответил он. — А вы? — Раньше — да. Но с некоторых пор я понял, что жизнь слишком коротка для лжи самому себе. Чонсон подвинулся ближе, и теперь между ними было всего несколько дюймов. — Сону, — тихо произнёс он, — мне нужно сказать вам кое-что важное. — Что? — прошептал Сону, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди. — Я... я влюбился в вас. Знаю, что наш брак был устроен по политическим соображениям, знаю, что вы не выбирали меня. Но эти месяцы, что мы проводим здесь, в этом павильоне... Они изменили меня. Вы изменили меня. Сону закрыл глаза, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Это было то, чего он втайне желал и одновременно боялся больше всего. — Чонсон, — начал он, — я должен... — Нет, дайте мне сказать всё, — перебил принц. — Я знаю, что требую слишком многого. Знаю, что у вас могут быть чувства к кому-то другому, что вы можете не отвечать мне взаимностью. Но я не мог больше молчать. Он протянул руку и осторожно коснулся щеки Сону. — Вы самый прекрасный человек, которого я знаю. Не только внешне, но и внутренне. С вами я понял, что значит по-настоящему жить. — Чонсон, — прошептал Сону, и его голос дрожал. — Если бы вы знали... — Что? — мягко спросил принц, наклоняясь ближе. — Что бы я узнал? И тут Сону понял, что не может больше лгать. Не может принимать любовь, основанную на обмане. Не может позволить Чонсону любить человека, которого не существует. — Я не та, за кого вы меня принимаете, — тихо сказал он. — Что вы имеете в виду? Сону отодвинулся, вставая с подушки. Руки его дрожали, но решение было принято. — Чонсон, я... я не женщина. Принц замер, словно не понимая услышанного. — Что? — Я мужчина, — повторил Сону громче. — Мужчина, которого отец принудил играть роль дочери ради политического союза. Всё это время я обманывал вас, обманывал двор, обманывал всех. Лицо Чонсона прошла гамма эмоций — недоумение, шок, неверие. — Это невозможно, — прошептал он, поднимаясь. — Вы... вы женщина. Я вижу... — Вы видите то, что хотите видеть, — горько сказал Сону. — Одежда, косметика, манеры — всё это можно имитировать. Но суть остаётся неизменной. Он начал снимать украшения с волос, стирать с лица рисовую пудру. С каждым движением черты его лица становились более мужественными, хотя по-прежнему тонкими и красивыми. — Боже, — выдохнул Чонсон, отступая назад. — Это правда. Вы... вы действительно... Принц стоял неподвижно, словно в трансе. В его глазах боролись гнев, боль и что-то ещё, что Сону не мог определить. — Значит, всё это время... — начал Чонсон. — Всё это время я лгал, — закончил за него Сону. — И понимаю, что заслужил смерть за этот обман. Но я не мог больше принимать вашу любовь, зная, что она основана на лжи. — Любовь... — эхом повторил принц, и в его голосе послышалась горечь. — К кому же я испытывал любовь? К человеку, которого не существует? — К тому, кто сидел здесь с вами этими вечерами, — тихо ответил Сону. — К тому, кто читал с вами стихи и говорил о красоте. Мои чувства были настоящими, даже если всё остальное было ложью. — Ваши чувства? — Чонсон повернулся к нему, и в его глазах вспыхнул гнев. — О каких чувствах вы говорите? Вы играли роль! — Не всегда, — прошептал Сону. — Не здесь, в этом павильоне. Здесь я был собой. И когда понял, что влюбляюсь в вас, понял, что должен сказать правду. Принц стоял молча, борясь с противоречивыми эмоциями. Гнев, боль, растерянность и что-то ещё — что-то, что он не хотел признавать. — Уходите, — наконец сказал он холодно. — Немедленно. — Чонсон... — УХОДИТЕ! — закричал принц, и эхо разнеслось по саду. Сону поклонился и быстро вышел из павильона, оставляя Чонсона наедине с разрушенными иллюзиями. Принц остался один под цветущими сакурами. Лепестки всё ещё падали с небес, но их красота больше не радовала его. Мир рухнул в одну секунду, и он не знал, что чувствует — гнев или боль. Человек, которого он полюбил, оказался ложью. Но были ли ложью те разговоры, те моменты близости, то понимание, которое возникло между ними? Были ли ложью глаза, которые смотрели на него с таким теплом? Чонсон упал на колени среди лепестков сакуры и закрыл лицо руками. Он не знал, как жить дальше с этим знанием. Не знал, что делать с чувствами, которые не исчезли, несмотря на шок открытия. А в другой части дворца Сону лежал на своём ложе, не в силах плакать. Он сделал то, что должен был сделать давно — сказал правду. Но почему же на душе было так тяжело, словно он потерял самое важное в жизни? Потому что так и было. Он потерял Чонсона навсегда. И теперь оставалось только ждать казни.