Рай трескается под нашими ногами

✟

– Субон? Скажи что-нибудь, пожалуйста? Он все еще не отвечает. Но Намгю может услышать его дыхание. – Пожалуйста? Мне становится страшно. Это очень мягко сказано. Намгю был на грани паники все время, что рассказывал. Его ногти все еще впиваются в ладони с тех пор, как Субон закрыл дверь в ванную комнату. Паника Намгю только усиливается, когда он слышит, как Субон начинает кашлять. Он совсем ничего не говорит, но он прямо тут, за другой стороной двери. Их головы всего в нескольких сантиметрах друг от друга, разделенные лишь деревянной перегородкой. Намгю сильнее впивается ногтями в кожу, представляя какие эмоции прямо сейчас может отражать лицо Субона. Отвращение, страх, злость, ненависть. Скорее всего, все четыре. Но он все еще здесь, так что это что-то да значит. Намгю делает глубокий, дрожащий вздох, отчаянно цепляясь за эту мысль, чтобы паника не поглотила его полностью. Субон не убежал, когда Намгю рассказал ему о Семи, о драке в туалете или “прятках”. Он не бросил его, когда Намгю перечислял все те случаи, когда проклинал имя Таноса и говорил, что рад его смерти. Он все еще здесь. Он держит свое обещание. Он не отвечает, но это не значит, что он нарушает свое обещание. Намгю затаил дыхание, мысленно прося Субона сказать хоть что-то. Что он ненавидит его, что он отвратителен, что он напуган – черт, он мог бы распахнуть дверь и попытаться убить Намгю, и это было бы предпочтительней, чем эта тишина. Тишина ощущается слишком похоже на ощущение одиночества. Она слишком напоминает ему о всех тех неделях, которые он провел в ожидании возвращения Таноса. Но в этот раз все по-другому, да? Субон не пропал. Он прямо здесь, по другую сторону двери. Их спины могли бы соприкоснулись, если бы не деревянная перегородка между ними. Намгю собирается открыть дверь, но чувствует, как она толкнулась в его спину. Сердце сжимается, когда он слышит глухое эхо шагов, что становятся все отдаленней и отдаленеей, когда Субон выходит из комнаты. – Субон? – пробует Намгю. Ничего. Не то чтобы Намгю ожидал услышать ответ. Он знает, что Субон исчез. Субон обещал не бросать его. Но он исчез, точно так же как Танос. Намгю издает безрадостный смешок и проводит рукой по волосам. Он такой конченный идиот. Конечно, Субон исчез. С чего бы ему оставаться с ним и выслушивать то, что Намгю должен сказать? Здесь нечего говорить. Он может пытаться сколько угодно рационализировать все это, объяснять, что его действия – результат наркотического опьянения и давления игр, расставания и кризиса личности, но в конце концов – он убил людей. Он улыбался, когда делал это. Он пел, смеялся и получал огромное удовольствие, убивая больше людей, чем его мозг мог бы вспомнить. Но то же самое делал Субон. Субон настолько же убийца, насколько Намгю. Он так же широко улыбался. Он тоже монстр. В конечном счете, не так тяжело поверить, что он и Танос один и тот же человек. Конечно, разные жизни, но они делят одну душу. У них одинаковое нутро. Они оба бросили Намгю. Они оба лжецы. Субон, должно быть, врал, когда говорил, что он ему нравится. Он, скорее всего, сказал это просто, чтобы наконец попасть в штаны отца Кима. Вот, должно быть, почему Намгю проснулся от того, что Субон был на нем. Вещь со снами, должно быть, просто дешевое оправдание. Еще одна вещь, в чем Субон похож с Таносом: ему по-настоящему не нравится Намгю. Он просто хотел его трахнуть. – Сука, – стонет Намгю, ударяясь головой о свои колени и впивается ногтями в ладони. Конечно, он не нравится Субону по-настоящему. Он никогда не нравился Таносу, так почему эта версия его должна чем-то отличаться? К тому же, он одержим отцом Кимом, а Намгю по ряду неудачных причин владеет его телом. Намгю ломает то, что мысли отца Кима все еще эхом звучат на краю его сознания. Это ужасное напоминание, что у них нет ничего общего, кроме одинакового тела. Отец Ким был прекрасным человеком, полностью заслуживающим любви. Намгю никогда не был тем типом людей, что заслуживают любовь. Он больной, извращенный и полностью похеренный. Кто может любить такого, как он? Сон прошлой ночи кажется насмешкой. Признание – такое же, которое только что сделал Намгю, но со столь разительным отличием, что теперь кажется больной, блять, шуткой. Грехи отца Кима настолько смехотворно безобидны, и все равно его мысли были совершенно безумными, когда он, стоя на коленях в исповедальне, трепетал их отцу Юну. Мне так жаль, мистер Чхве, продолжал думать он снова и снова. Пожалуйста, простите меня. Пожалуйста, не ненавидьте меня. Пиздецки смехотворно. Субон на сто блядских процентов теперь ненавидит его. Поступки, которые совершил Намгю, выходят за рамки возможности прощения. Намгю вытирает слезы. От этого движения кровь размазывается по его лицу. Он, должно быть, выглядит сейчас ужасно похоже на то, как выглядел во время игр. Он не поднимается, чтобы умыться, несмотря на то, что от одной этой мысли его охватывает паника. Он не заслуживает смывать это. Он заслуживает страдать. Может, это его собственная мысль, а может, отца Кима, но чье бы она не была, Намгю не может перестать прокручивать определенную фразу в голове. Я заслуживаю этого. То же самое думал отец Ким, когда проигнорировал наставление отца Юна помолится розарием четыре раза и вместо этого поклялся добавить еще четыре дня в свой пост. Намгю же сделал нечто гораздо хуже, чем передернул на горячего парня. Ему нужно сделать нечто гораздо более значимое, если есть хоть какая-то надежда на искупление. Это ужасно отстойно, что он не может просто положить себя под поезд. Он не умрет, если попытается. Он просто появится снова здесь на поезде вместе с Субоном. Молиться недостаточно, но это все, что остается Намгю сейчас. Он прижимает кровящие ладони вместе и перебирает в памяти все те молитвы, которые его мать заставляла запоминать в его детстве. Это удивительно просто. Он читает молитву “Отче наш” на уровне мышечной памяти. Он помнит, как повторял это каждое воскресенье в католической церкви Святого Франсис, пока наконец не перешел в старшую школу и не освободился от посещения мессы. Он повторяет “Отче наш” снова и снова. Он повторяет это до тех пор, пока слова не теряют свое значение. Он не уверен, значили ли они что-то вообще, но это лучше, чем ничего.

✟

– Скажи это снова, – наставляет мать Намгю. Намгю ерзает. Его колени правда начинают болеть от того, как долго он уже стоит. Но это его вина, знает он. Он продолжает случайно переходить на японский и знает, что его мать расстраивается из-за этого. Но это просто так сложно. С тех самых пор как он начал ходить в школу, стало очень сложно уяснить, когда он может и не может говорить на корейском. Все его учебники на японском. Все учителя отчитывают его, когда он не говорит на японском. Даже в церкви отец Хван говорит на японском, когда не говорит на латинском. Это все так запутывает. Боль в желудке Намгю делает все лишь в разы хуже. Он едва может вспомнить слова “Отче наш”, когда настолько голоден, не говоря уже о том, чтобы произнести их на нужном языке. – Юхог, – напоминает мать Намгю. – Не юваку. Намгю кивает и крепко жмурится, заставляя себя сосредоточится. Он снова читает молитву, особенно тщательно подбирая правильный вариант искушения, а затем завершает знаком креста. Он улыбается и поднимает взгляд на свою мать. – Это было правильно? Мать улыбается в ответ, проводя рукой по его волосам. Она поднимается с пола и говорит: – Молодец. Пойдем теперь поужинаем. Это огромное облегчение. Намгю так голоден. Жаль, что на ужин снова будет просто рис и зелень репы, но, по крайней мере, это еда. У многих из его одноклассников нет ничего на ужин. Намгю правда надо работать над тем, чтобы стать благодарным за то, что он имеет. Ему правда надо работать над тем, чтобы стать благодарным, потому что он невольно шипит, когда поднимается и чувствует, как на его коленях наливаются синяки. – Ты в порядке? – хмурясь спрашивает мать, когда поднимает Сунхо с кроватки. Намгю заставляет себя улыбнуться и кивнуть. У него нет права жаловаться на боль в коленях. Ее колени, должно быть, тоже болят. Она стояла так же долго, но она вовсе не жалуется. И, на самом деле, Намгю должен быть счастлив, что он молится. У многих людей нет такой свободы. У многих людей нет еды на их столах. Намгю очень удачливый мальчик. У него есть мама, которая любит его настолько, что учит, как молится. У него есть еда, чтобы есть. Может, недостаточно, чтобы заставить его перестать испытывать голод, и, может, эти молитвы – причина, по которой их отец в тюрьме, но Намгю все еще очень удачливый мальчик. Он должен быть благодарен, что он такой удачливый. Отец Хван всегда говорит, что Бог – причина, по которой у него есть все эти благословения. Но он также говорит, что люди, которые страдали больше всего на земле, проведут меньше всего времени в чистилище. Намгю не страдает. У него есть еда и свобода. Если кто и страдает, так это его мать. Он продолжает ее расстраивать, и именно такие вещи мешают попасть ему в рай. Он, должно быть, отвлекся этой мыслью, потому что он не замечает угол стола, пока не врезается в него. Он слишком отвлекся, чтобы сдержать болезненный стон. – Ах, Намгю, – цокает мать, положив руку ему на локоть и направляет его к его сидению. – Осторожней. – Извини, мама, – смущенно говорит Намгю. Тяжело прочитать ее выражение лица, когда она сидит напротив. Ее лицо рябит, но ее взволнованный тон становится очевидным, когда она говорит: – Становится хуже? Ты снова щуришься. Намгю моргает и расслабляет глаза. Это делает ее лицо еще более расплывчатым. – Нет, я в порядке. Просто солнце сегодня яркое. Это ложь, но он уверен, что простительная. Его матери не нужно переживать еще и о зрении Намгю вдобавок ко всему остальному. Она, должно быть, так вымотана от постоянной заботы над новорожденным ребенком и десятилетним сыном, которые просто не может перестать расстраивать ее. У нее мешки под глазами, знает он, даже если не может увидеть их прямо сейчас. Но она никогда не жаловалась. Наоборот, она приветствует страдания. Через страдания ты становишься ближе к Богу, любит говорить она. Прямо как отец Хван. Маму Намгю определенно ожидает место в раю. Хорошо, что у Намгю болят колени и напряжены глаза. Это значит Бог дает ему возможность искупить свои грехи. Может, если он будет достаточно страдать в этой жизни, в раю он получит очки в награду. Из этой мысли он съедает половину ужина, а затем пододвигает свою тарелку маме. – Вот, – говорит он с улыбкой. – Я не голоден. Доешь это. Она настороженно смотрит на него, продолжая похлопывать Чонхо по спине, пока кормит его грудью. – Доешь свою еду, Намгю. Ты растущий организм. Намгю решительно качает головой. – У нас сегодня в школе был большой обед. Я все еще сытый с тех пор. Это еще одна ложь, но такая же простительная, он уверен. Его мама выдыхает и берет его тарелку. Она выглядит так облегченно, когда откусывает кусочек. Она наверняка голодает, ей же нужно поддерживать силы, чтобы кормить себя и ребенка. Намгю ложится спать голодным, но это хорошо. Он уверен, что Иисус гордится им. Если он умрет завтра, Иисус встретит его в воротах рая с распростертыми объятиями. Он так же в этом уверен.

✟

– Заткнись, – стонет Намгю, пытаясь вытеснить воспоминания из головы. Они даже не его. Он даже не спит. Это правда, блять, тяжело – пытаться понять, какие мысли принадлежат ему, а какие исходят от отца Кима. Словно его бросает туда-обратно из одной временной ветки в другую. Он не уверен, в какой момент перестал смотреть на плитку в ванной и начал видеть грязный пол из дома детства отца Кима. Он не уверен, в какой момент он вернулся. Это все так сильно, блять, сбивает с толку, и он все еще стоит на коленях на полу, сложив руки вместе. Должно быть, он пробыл в таком состоянии довольно долгое время. Его колени болят так же сильно, как болели в его воспоминаниях. Блять, не в его воспоминаниях. В воспоминаниях отца Кима. Его мать не выглядела так. У него не было младшего брата. Он никогда не ложился спать голодным. Он никогда не испытывал вину за то, что молится неправильно – он постоянно попадал в неприятности из-за того, что пытался тайком слушать музыку через Ipod Nano во время мессы. – Сука, – стонет он, проводя ногтями по волосам. Что он вообще только что делал? Молился, блять? Кому? Очевидно, Бога не существует. Намгю ни дня не верил во весь этот католический бред. Хотя это довольно, блять, иронично. Отец Ким верил в это так сильно, что он кажется хотел умереть. Он был так уверен в то, что найдет в загробной жизни. Он был бы разбит, если бы узнал, что все, что его ждет – это быть запертым в бесконечным поезде, рыдающим навзрыд в ванной. Намгю, блять, разбит. Ему не надо отделять эту эмоцию от отца Кима. Они оба пиздецски разбиты. Намгю убирает руки от волос. Кровь теперь еще и на прядях. Он, должно быть, правда выглядит точно так же, как и во время игр. Он, должно быть, немного похож на то, как выглядел отец Ким перед тем, как его застрелили. Но когда Намгю поднимается на трясущихся ногах, чтобы взглянуть на себя в зеркало, он невольно думает, что еще немного похож на Иисуса. Распятие перед алтарем в церкви Святого Франциска, представляло собой мемориал Иисуса, что немного похож на него сейчас – длинные темные волосы, окровавленное лицо и ладони, худое тело. Теперь ему не хватает только тернового венка. Его могли бы повесить перед алтарем, и никто бы не отличил его от Иисуса. Это все так, блять, путает. За последние две недели Намгю побывал слишком большим количеством людей. Он был Ким Намгю, католическим священником, который ищет боль, чтобы уменьшить чувство вины. Он был Кимом Намгю, наркоманом-извращенцем, который ищет боль, чтобы кончить. Он был Намсу, Ари и Таносом. Теперь он – ничего. Он не Иисус. Он ни одна из версий Кима Намгю. Он просто мертв. Он мертв, но из него все еще течет кровь. Он, блять, мертв, но он все еще хочет умереть. Это все просто пиздецки запутывает. Он хочет найти Субона и поговорить с ним об этом. Субон никогда не захочет говорить с ним снова, неважно кто он. Его мозг не может перестать метаться между ненавистью к Субону за это и ненавистью к себе за то, что это заслуженно. Это правда очень, блять, сбивает. Намгю стекает вниз на пол ванной и плачет.

✟

Когда у Намгю заканчиваются слезы, он рискует открыть дверь ванной. Спальня пуста. Конечно, она пуста. Субон ушел, и он не вернется. Он кинул Намгю во второй раз. Еще одна больная шутка. Его кинул призрак (игра слов, потом). Даже в загробье, в мире, где у них буквально нет никого, кроме друг друга, Танос предпочел быть с никем, чем с Намгю. Танос скорее соврет ему и вселит в него ложные надежды, чем просто поступит как настоящий мужчина и просто скажет ему правду. Это все не должно быть таким сюрпризом. Чхве Субон в каждой жизни был лжецом и трусом. Ну и ладно. Намгю вообще плевать. Он ему не нравится. Может, он и говорил обратное, и что с того? Намгю тоже лжец. Вполне может быть, учитывая, что он уже убийца. Что такое еще один грех, если он прилагается к другому? Намгю вздыхает, берет свой Ipod Nano и выходит из спальни в поисках вагон-бара. Очередной грех, уверен он. Чрезмерное употребление алкоголя – форма чревоугодия. Он уже совершил все другие смертные грехи. Не то чтобы это вообще что-то нахуй значило. У него есть веские доказательства, что Бога нет. Все эти сентиментальные, приторно-сладкие версии рая, о которых так много бубнил священник из церкви Святого Франциска – ничто, по сравнению с этим чертовым поездом. Отец Каким-Бы-Не-Было-Его-Имя скорее всего обделался, если бы узнал, что в загробье есть виски и фильм +18. Это просто загробье. Ни наказания в аду, ни награды в раю. Все это – какая-то большая, пиздецская космическая случайность. Намгю страдает лишь из-за своих же действий. Когда Намгю проходит мимо следующего спального вагона, он слышит музыку из под двери. “Maybe” от Элла Фицджеральд, наигранная на бипе. Он слышит Субона, тихо поющего себе под нос напряженным, сдавленным голосом. У него срывается голос, когда он доходит до высокой ноты в строке “Рай откроет свои двери”. Это заставляет Намгю рассмеяться. Очередная шутка. Рая не существует – только бесконечный железная дорога, огибающая гору. Из-за этого железная дорога в финальной игре теперь кажется ужасно короткой. Если бы Намгю взял себя в руки и собрался с духом, возможно, он бы выжил. Черт, возможно, в его первой жизни, если бы он взял себя в руки и собрался с духом, он бы дошел по рельсам до Пусана и выжил. У загробья извращенное чувство юмора. Ему надо выпить прямо сейчас. Нет, нахер это. Что ему нужно, так это накурится, чтобы он смог ничего не чувствовать. С такого рода дерьмовыми чувствами гораздо проще справиться, когда он накурен вусмерть. Он не чувствует себя таким одиноким, когда под кайфом. Видимо, такого варианта нет, так что остается напиться до беспамятства. Когда Намгю добирается до вагона-бара, он хватает бутылку “Ямадзаки”, стараясь не морщится от названия, и садится за стойку на пол. Он откидывает бутылку назад, залпом выпивая столько, сколько его вкусовые рецепторы могут выдержать. Немного проливается на подбородок. Виски смешивается с кровью, оставляя кожу горячей и липкой. Это ощущается ужасно. Виски на вкус ужасен. Намгю не перестает пить, пока тело не заставляет остановится, сотрясаясь от кашля, от которого янтарная жидкость брызгает на его белую майку. Сейчас он, должно быть, выглядит абсолютно ужасно – со всей этой кровью в волосах и виски на его футболке. Но здесь нет никого, кто мог бы его увидеть. Но он все равно чувствует себя жалким и отвратительным. Только когда чувствует себя достаточно жалким и отвратительным, он вставляет наушники в уши и листает Ipod, пока не находит песню “Maybe” Эллы Фицджеральд. Он, блять, ненавидит эту песню. Она приторная и скучная. Вступительный фортепианный рифф заставляет его заплакать еще до того, как он услышал голос Эллы. Всего в нескольких вагонов Субон сидит в спальне и играет эту же самую песню на своей бипе. Намгю задается вопросом, о чем он думает – боится ли он Намгю, зол ли на него, хочет ли убить его или просто разбит из-за того, что по какой-то неведомой причине душа отца Кима совершила разворот на 180 градусов и превратилась в монстра. Намгю прижимает колени к груди и рыдает. Он делает это так часто весь сегодняшний день. Это унизительно. Но здесь нет никого, кто мог бы увидеть это.

✟

– Намгю, ты плачешь? Эти слова вывели Намгю из ступора. Разве он плачет? Он поднимает очки и проводить ладонью под глазом. И действительно, на ресницах повисли несколько слезинок. Он заставляет себя усмехнуться и говорит: – Извини, сонбэ. Думаю, я просто устал. Тэиль улыбается ему и пододвигает стул ближе. Это суровое напоминание из-за чего Намгю изначально начал чувствовать себя так ужасно. Он никогда не попадет в рай. Даже обучение в семинарии не смогло остановить его от того, чтобы быть таким презренным грешником. Фактически семинария сделала его даже хуже. Раньше ему с трудом удавалось должным образом признать все благословения, которые даровал ему Бог, и продолжать расстраивать его мать. Это ничто по сравнению с этим, потому что в день, когда началась семинария, был днем, когда он открыл, что у его сонбэ красивое лицо, которое Намгю очень сильно хотел бы поцеловать. Он думал, что это благословение Бога – возможность носить очки. Оказалось, это была проверка. Теперь из-за того что он видит все идеально, он не может перестать смотреть на лицо Тэиля. Он не может перестать думать о том, как держаться с ним за руки и целовать его. Он провалил эту проверку. Бог наверняка так разочарован в нем. – Тогда давай закончим эту последнюю страницу, – говорит Тэиль, наклоняясь к столу и приближая свое лицо слишком сильно. Намгю думает, что, возможно, он по-настоящему начнет плакать. Если бы только Тэиль знал, какие ужасные мысли сейчас проносятся в голове Намгю, он бы захотел оказаться как можно дальше от него. Намгю сдерживает слезы и берет карандаш. Спустя пятнадцать минут, Намгю смог подавить слезы и перевел “Отче наш” на латинский. Теперь он должен запомнить это на трех разных языках. Тяжело чувствовать гордость за это, когда он знает, что он наверняка так отвратителен Богу. Он даже не думал о молитве, когда занимался переводом. Все, о чем он думал, это насколько близки губы Тэиля к его и как хорошо латинский звучит в его глубоком, звучном голосе. Бог никогда не простит Намгю за подобное искушение. Юхог, юваку, искушение – неважно какой язык, это все одно. Единственная надежда Намгю – подавить это и молить Бога о прощении. – Отличная работа, – бодро говорит Тэиль, – Готов присоединиться к другим за обедом? Намгю мотает головой. – Я все еще держу пост. Тэиль улыбается и хлопает Намгю по плечу. – Ты сильнее меня, Намгю. Хорошо, что ты так предан своему делу. Намгю выдавливает из себя улыбку. Если бы только Тэиль знал истинную причину его поста. Он чувствует себя ужасно за то, что сказал, что делает это ради люди, сражающихся на войне, – жертва Богу, чтобы тот защитил их в эти разрушительные времена. Ужасная ложь. Хотя Намгю уже совершил грех гораздо хуже, чем ложь. Боль в животе – слабое облегчение. Прошло достаточно времени, чтобы его голова начала постоянно болеть, а зрение стало расплывчатым, если он смотрит на что-то слишком долго, даже в очках. Он становится все ближе к искуплению, он уверен. Ему просто нужно продолжать держать пост и молится. И может быть тогда, Бог перестанет испытывать его всеми этими фантазиями о губах Тэиля на его. – Тебе следует поужинать сегодня, – говорит Тэиль спустя мгновение, слегка нахмурившись. – Ты выглядишь исхудалым. Его губы выглядят так прелестно, даже когда они нахмурены. Намгю заставляет себя отвести от них взгляд и говорит: – Я всегда был худым. Не переживайте обо мне. Тиэль смотрит на него с опаской. – Хорошо, если ты уверен. Выпей немного чая, по крайней мере. Он такой добрый человек. Он заботиться о Намгю. Он хороший сонбэ. Он не заслуживает быть объектом таких мерзких грез. Намгю сдерживает новый поток слез, который грозится вот-вот выступить, и говорит: – Конечно. Я сделаю себе чашку чая попозже. – Позволь мне сделать тебе чай сейчас. Намгю не заслуживает чая. Он все еще думает о губах Тиэля. Но Тиэль его сонбэ, так что будет неправильным отклонить такое любезного предложение. Намгю улыбается и кивает, вставая, чтобы проследовать на кухню за Тиэлем. Запах риса и курицы заставляет голову Намгю болеть слишком сильно, чтобы он мог сосредоточиться на губах Тиэля. Это облегчение очень кстати. Намгю улыбается в этот раз по-настоящему, когда Тиэль протягивает ему чашку ячменного чая, прежде чем присоединится к остальным за кухонный стол. Их лица немного размыты. Намгю снимает свои очки, протирает линзы своей футболкой, а затем одевает их назад. Он моргает, только чтобы найти, что его зрение по-прежнему нечетко. Тяжело разглядеть детали губ Тэиля, когда его взгляд так рассеян. Хорошо. Намгю улыбается, чувствуя умиротворение, которое захватывает его. Разумеется, он будет скоро прощен.

✟

– Заткнись, заткнись, заткнись, – бормочет Намгю, сжимая волосы в кулак и пытаясь силой вырвать воспоминания отца Кима. – Нахуй тебя. Заткнись. Он снова подносит бутылку “Ямадзаки” к губам. Его руки слишком трясутся. Бутылка выскальзывает из рук, разбиваясь об пол. – Сука, – стонет Намгю, – Ебанное…блять. Всего слишком много. Воспоминаний, мыслей, заполонивших его мозг, собственная вина, усугубляемая виной отца Кима, знание, что здесь, где-то в этом поезде, Субон, совершенно довольный тем, что больше никогда не заговорит с Намгю. Намгю больно, когда он ложится на бок. Осколки стекла разбросаны по всему полу. Они жгут, когда впиваются в его талию. Алкоголь только усиливает жжение. Но это приносит облегчение. Боль означает, что он будет прощен, уверен он. Нет никакого Бога требующего покаяния, но возможно, если он испытает достаточное количество боли, Субон снова с ним поговорит. Может, эта большая, глупая космическая случайность, в которой он оказался, сжалится над ним и позволит ему услышать этот дурацкий голос Субона еще один раз. Не то чтобы он ему нравился или что-то такое. Просто Намгю правда очень, блять, одиноко, а Субон – единственный, кто здесь есть. Намгю делает глубокий, прерывистый вдох и снова вставляет наушники. Если он не может услышать Субона, то он может услышать хотя бы что-то. Он листает Ipod до тех пор, пока не находит “Love Scenario” от Ikon. Песня звучала так приятно, когда ее пел Субон. Наверное она звучала зловеще, когда Намгю пел ее во время пряток. Менги наверняка знатно тогда пересрал. Он на секунду задумывается, выбрался ли Менги оттуда живым. Вышел ли он с той сучкой, в которую был так влюблен, из этих игр и построил ли семью со всеми теми выигранными деньгами? Он задумывается, выбрался ли оттуда их ребенок в порядке. Намгю надеяться, что они ебать как счастливы вместе. Но знает, что нет. Те больные ебланы, что засунули их в эти игры, никогда бы не допустили чего-то подобного. Очередное прямое неоспоримое доказательство, что Бога нет. Что за Бог позволил бы родится ребенку в таком мире? Определенно, не любящий. Нечто близкое к садистическому извращенцу, в которого так упрямо верил отец Ким. Садистический или нет, здесь никого нет. Нет высшей силы, диктующей весь этот бред. Жизнь – поебота, люди страдают просто потому что, а затем они умирают. Может, Менги, его девушка и их ребенок в своем собственном поезде прямо сейчас. Может, Менги занимается сейчас тем же самым, что и Намгю – рыдает навзрыд в луже собственной крови и задается вопросом, есть ли хоть малейший шанс, что за целую вечность его девушка простит его. У Менги хотя бы была девушка. Субон не был его парнем ни в одной из жизней. Это настолько отстойно. Субон никогда даже не был его. Ни в первой жизни и определено ни во второй. Это так жалко, что Намгю настолько разбит из-за того, с кем он даже никогда не ходил на настоящее свидание. Ладно. Как угодно. Ему даже не нравился Субон, и даже если бы нравился, у него есть целая вечность, чтобы это пережить. У него есть целая вечность, чтобы привыкнуть к одиночеству. Но тогда ему не следует истекать кровью и умирать в третий раз. Он вздыхает и поднимается, морщась, когда чувствует, как осколок разбитого стекла глубже впивается в кожу. Становится немного трудно ходить. Его зрение немного рябит из-за виски, поэтому он едва может увидеть, что напротив него. Он шатается, спотыкается и больно падает на ушибленные колени, но в конце концов добирается до следующего спального вагона. Он слепо тянется к дверной ручке и, спотыкаясь, бредет в ванную. – Черт, – шипит Намгю, стягивая майку и вытаскивая осколки стекла из боковой стороны тела. Это ужасно больно. Может, он вовсе не мертв. Может, он просто проживает третью жизнь, и его третья жизнь – это “Сквозь снег” или подобная хрень. Мысль о том, что у него больше не будет возможность показать “Сквозь снег” Субону, заставляет его снова начать плакать. Наверное, это просто боль и паника заставляют его рыдать как настоящего ребенка. Не то чтобы этот фильм нравится ему так сильно. У Пон Джун Хо есть миллиард других фильмов, которые нравятся Намгю гораздо больше. Но это все равно чертовски отстойно. Он показал Субону всего лишь “Паразиты”. Ему, скорее всего, понравилась бы “Окча”. Может, ему понравились бы “Воспоминаний убийцы” так же, как и Таносу. Это правда очень, блять, отстойно. Намгю хватило всего неделю, чтобы стать зависимым от тех дней, которые они тратили на просмотр фильмов, точно так же, как он стал зависимым от присутствия Таноса в его жизни за две недели. Он такой конченный идиот. Он должен был понять, что ничего из этого не продлиться долго, когда дело касается Чхве Субона. Намгю стягивает оставшуюся одежду, включает воду и опускается на пол ванной. Он прячет голову между коленей и рыдает. Слезы смешиваются с кровью и водой, растекаясь под ним. Он остается в таком положении, пока вода не становится чистой. Он остается так, пока его размытое зрение не становится еще размытее. Он остается так до тех пор, пока не перестает видеть что-либо. Он остается так пока темнота не сменяется темным, заброшенным домом фермера. – Пожалуйста, – стонет он, когда воспоминания начинают просачиваться в его мозг. Он не уверен, кого он просит. Здесь нет никого, кто услышал бы его молитвы.

✟

Последнее крещение, которое проводил Намгю, было совсем не так давно. Новорожденная малышка семьи Чо плакала все таинство. Намгю провел достаточное количество крещений, чтобы не отвлекаться – эта молитва словно мышечная память. Слова льются из него без особых усилий. Он не может вспомнить слова сейчас. Он слишком сильно плачет. Он продолжает переходить с латинского на корейский и японский. Однако, Мистер Чхве, кажется, не замечает. Его глаза постоянно закрываются, а слова, которые он бормочет, становятся все менее разборчивыми. Намгю старается не дать слезам упасть на лоб Субона, когда крестит его. – In nomine Chichi, et Filii, et Seonglyeong. Amen. Это не верно. Он делает это неправильно. Ему надо взять себя в руки, иначе он не сможет спасти душ мистера Чхве. Но это крещение в особых условиях. Бог поймет, если слова не идеальны, ведь так? Мать Намгю всегда так усердно старалась, чтобы убедится, что его чтение было идеальным, но Иисус не ожидает идеальности. Он любит неидеальных людей. Намгю гораздо хуже, чем просто неидеальный, но мистер Чхве – нет. Он по-настоящему хороший человек. Разумеется, Бог закроет глаза на ошибки Намгю и примет крещение. Эта мысль сдерживает Намгю от слишком сильного срыва, когда он, запинаясь, заканчивает таинство. Он произнес большинство слов правильно, он уверен. Тяжело следить за этим, когда он так сосредоточен на том, чтобы не дать мистеру Чхве потерять сознание, но, в конце концов, он завершает молитву и дает ему кусочек евхаристии из своего креста. Он немного влажный из-за дождя, но, возможно, это и к лучшему. Мистер Чхве не способен нормально есть уже несколько дней. Ему понадобится дополнительная помощь, если он собирается проглотить это. Намгю начинает паниковать, когда мистер Чхве не делает никаких усилий, чтобы проглотить это. Он не может умереть. Еще нет. Намгю еще не готов попрощаться. – Желаете исповедаться мне? – спрашивает он, голос дрожит. Намгю едва не плачет от облегчения, когда мистер Чхве кивает головой. Он все еще жив. Он все еще дышит. Намгю не может удержать и проводит ладонями по его волосам, наслаждаясь теплом, исходящего от него. Он горячий, словно от лихорадки, но жар означает, что он живой. – Я люблю Вас. Мистер Чхве должно быть не понимает, что он говорит. Из-за лихорадки он впал в бредовое состояние. Намгю усмехается и спрашивает: – Это Ваша исповедь? – Да, – говорит мистер Чхве с тусклой улыбкой. – Извините. Это должна быть лихорадка. Мистер Чхве не имеет это ввиду по-настоящему, по крайней мере, не в том смысле. в котором Намгю так отчаянно хочет. Нет, он не хочет этого. Если мистер Чхве любит его в этом смысле, то значит его душа испорчена. Он не сможет попасть в рай. Эта мысль слишком невыносима. Мистер Чхве слишком замечательный и нежный, чтобы потерять свою душу ради такого эгоистичного и мерзкого человека, как Намгю. Намгю мерзкий прямо сейчас, не так ли? Мистер Чхве, должно быть, любит его как брата. Это лишь собственный эгоистичный разум Намгю хочет большего. – Любовь не является грехом, – говорит Намгю. Конечно, любовь мистера Чхве к нему чиста. Ему не нравятся мужчины в том же смысле, что и Намгю. Он говорил Намгю в исповедальне, что его интересуют женщины – конечно, он всего лишь имел в виду, что видит Намгю как члена семьи. Он такой замечательный человек, если видит кого-то столь низкого и эгоистичного, как Намгю, как брата. Он станет ангелом, когда окажется в раю. Эта мысль заставляет Намгю улыбнуться, когда он перебирает пальцами пряди его волос. Он будет самым прекрасным ангелом в раю. – Извините. Так же самым добрым, самым замечательным ангелом. Намгю откидывает волосы с горящего лба мистера Чхве и говорит: – Тш-ш, все в порядке. А теперь ложитесь спать, хорошо? Мистер Чхве хмурится. – Разве мне не нужно покаяться? Намгю ни на секунду не сомневается, когда говорит: – Бог прощает тебя. Технически, это ложь. Здесь нечего прощать Богу. Возможно, мистер Чхве не идеален, возможно, он совершал пару ошибок за свою жизнь, но последние восемь месяцев он работал так усердно, чтобы заслужить благословение Бога. Он всегда выглядел таким искренним, когда совершал исповеди. Он всегда выглядел таким искренним во время мессы. То, как он играл на скрипке, всегда было столь захватывающе красиво, Намгю уверен, что Святой Дух витал вокруг него. Бог любит его, Намгю уверен. Может, когда они окажутся в Пусане, Намгю сможет работать усерднее над тем, чтобы остановить свою злостную любовь. Его любовь может стать такой же чистой и похожей на любовь мистера Чхве, если он продолжит стараться. Он уже чувствует себя слишком болезненно и слабо, чтобы испытывать возбуждение, когда они с мистером Чхве спят рядом. Он просто чувствует тепло, когда он в руках мистера Чхве. Если он просто продолжит молится, если он продолжит каятся, он уверен, что он тоже сможет найти способ полюбить мистера Чхве, как члена семьи. Они могут быть братьями. Возможность, он начнет обращаться к мистеру Чхве как к своему хену, когда они окажутся в безопасности в Пусане. Намгю улыбается, когда кладет ладонь на щеку мистера Чхве. Когда они вместе окажутся к Пусане, Намгю будет усиленно работать над тем, чтобы стать братом Чхве Субона. Возможно, он увидит, как мистер Чхве поженится. Он теперь крещен, так что Намгю сможет официально провести их венчание в церкви. Это будет такой подарок – увидеть, как мистер Чхве влюбится в кого-то, кто достоин его. Он надеется, что это будет девушка из Пусана. – Вы прощаете меня? – спрашивает мистер Чхве, прижимаясь щекой к руке Намгю. Намгю старается подавить чувство страха. Мистер Чхве смотрит на него слишком пристально. Он смотрит на него так, словно любит его в том же самом смысле. Возможно, Намгю просто нужны новые очки. Его зрение, должно быть, снова ухудшается – Здесь нечего прощать. Мистер Чхве хмурится и говорит: – Отец Ким, – но слова обрываются, когда он начинается кашлять. Кровь выступает на его губах. Нет, нет, нет. Это не может случится. Намгю чувствует приступ паники в груди. Мистер Чхве не может умереть – не сейчас, когда у них столько всего впереди. Они найдут вместе церковь. Они будут братьями. Мистер Чхве будет снова играть на скрипке. Мистер Чхве однажды жениться. Он должен. В нем столько любви. Это должно случится. Бог не будет столь жесток, чтобы забрать это у него. Он не будет столько жесток, насылая на кого-то столь замечательного, как мистер Чхве, тот же недуг, что он наслал на Намгю. – Все в порядке, мистер Чхве, – говорит Намгю, стараясь изо всех сил говорить спокойно и ровно. – Просто ложитесь спать. Вам понадобятся силы, когда мы отправимся завтра в Тэгу. Мистер Чхве кивает, его глаза закрываются. Трудно сказать, дышит ли он все еще Это не может быть конец. Намгю не может потерять его. Он любит его слишком сильно, чтобы сейчас попрощаться. Это не прощение. Это просто “спокойной ночи”. Намгю наклоняется и целует мистера Чхве в лоб. Разумеется, в этом нет ничего страшного – это всего лишь в лоб. Его мама всегда целовала в лоб, когда укладывала спать. Намгю не может решить испытывает ли он облегчение или тревогу, когда мистер Чхве улыбается от этого прикосновения. Это выглядит слишком влюбленно. Это выглядит слишком похоже на ту любовь, которую Намгю хочет от него. Это просто обман зрения. Или очередная проверка Бога. На всякий случай, Намгю впивается ногтями в ладонь, облегченно выдыхая от знакомой боли. Если он будет достаточно страдать, Бог перестанет наказывать его этими проверками. Так и будет. Намгю не может позволить себе такую роскошь как вера, что существуют какие-либо версии реальности, где мистер Чхве может любить его в ответ.

✟

Намгю тяжело. Он задумывается, похоже ли ли это на то, что чувствовал Иисус, когда он нес свой крест в Голгофа. Также задумывается, не здесь ли он умрет. Должно быть, так и будет. Слишком много людей, которые пытаются попасть на поезд. Слишком много солдатов, толкающих людей назад. Толпа людей перед ним словно крутая гора, на которую ему поручено взобраться. Иисус трижды упал по дороге в Голгофу. Ему помогал нести крест Симон Киринейский. Намгю не было дано такое облегчение. Мистер Чхве – его и только его ноша. Он не может позволить упасть прямо сейчас. Если он упадет, то у него не будет ни единого шанса посадить мистера Чхве на поезд. Несмотря на это, желание дать своему телу хоть секунду покоя невероятно сильно. Прошли недели с тех пор, как он нормально ел, и это дает о себе знать. Его последний пост совпал с их побегом, поэтому последние почти два месяца он питался лишь холодным рисом. Мистер Чхве уже около месяца питается холодным рисом. Неудивительно, что его состояние продолжает ухудшаться. Тело Намгю привыкло к голоданию. Тело мистера Чхве – нет. Именно состояние мистера Чхве не позволяет ему поддаться желанию отдохнуть. Мистер Чхве умрет, если не сходит к доктору в ближайшее время. Он едва дышит. Он не просыпается чаще, чем на пару минут в день. Когда он не спит, он в бреду. Он кашляет кровью. Намгю все еще может почувствовать кровь на своем загривке от последнего пробуждения мистера Чхве. – А? – Намгю слышит, как мистер Чхве бормочет ему в спину. – Вы проснулись, – говорит Намгю и выдыхает от облегчения. Слава Богу. Если есть подходящий момент, когда мистеру Чхве нужно быть в сознании, это сейчас. Намгю слишком слаб, чтобы поднять мистера Чхве на поезд самостоятельно. – Хорошо. Как думаете, Вы сможете стоять самостоятельно? Он чувствует, как мистер Чхве отрицательно качает головой. – Черт, – бормочет Намгю. – Ладно. Тогда подождите секунду, хорошо? Это бранное слово, но если и есть подходящее время для оправдания, оно сейчас. Здесь чересчур много людей, и все они в панике и отчаяние. Толпа продолжает толкать Намгю. Его тело слишком слабое, чтобы держать себя, не говоря уже о мистере Чхве. – Пожалуйста, – молит Намгю пожилого мужчину с розарием на шее. Еще один католик. Разумеется, он готов помочь незнакомцу в беде. – Этому мужчине нужно к врачу. Вы можете помочь? – Всем нужно к врачу, – говорит мужчина. Намгю затаил дыхания, подтягивая ноги мистера Чхве к себе сильнее. – Пожалуйста? Он вот-вот умрет. Мужчина лишь хмурится, качает головой, а затем отворачивается и провожает свою семью на поезд. Черт. Теперь здесь еще меньше места, чем было раньше, и даже до этого здесь было слишком тесно. Намгю чувствует, как его руки начинают трястись. Он уронит мистера Чхве, если в скором времени не найдет кого-то, кто поможет им. Он разыскивает солдата. – Вы можете помочь нам? – спрашивает он. – Поезд полон, – говорит солдат, размахивая оружием, словно блокпостом. – Пожалуйста, – молит Намгю, чувствуя, как мистер Чхве начинает выскальзывать у него рук. – Он умирает. Ему нужно к врачу. Точно так же, как мужчина, солдат ничего не говорит. Он просто направляет свое внимание на драку, вспыхнувшую в толпе. Здесь нет никого, кто согласен помочь. Намгю точно не может их винить, но он все равно чувствует злость. На кого он зол, он не уверен. Мистер Чхве слишком болен, чтобы помочь себе. Беженцы ни в чем не виноваты. Солдаты просто выполняют свою работу. Поезд может выдержать лишь определенное количество людей. Тогда кто остается? Бог? Тяжело поверить, что милосердный Бог позволит умереть вот так кому-то столь драгоценному, как мистер Чхве. Он все еще так молод. У него осталось так много всего, что можно сделать в жизни. Он должен женится и завести семью. У него должны быть люди, которых он будет любить, и которым можно будет любить его в ответ. Впервые в жизни Намгю задается вопросом, существует ли по-настоящему Бог. Может, все это просто большая космическая случайность. Может, судьбы не существует. Может, рая нет. Потому что как Бог может позволить всему этому случится? Намгю видел, как умерло столько человек – до войны и после нее. Он видел, как его родного отца посадили в тюрьму просто за поклонение Богу. Он видел бесчисленное количество других людей, которых сажали, били и морили голодом просто за веру в религию, которую не одобряли их угнетатели, за разговоры на неправильном языке или просто за то, что оказались в неправильном месте в неправильное время. Что за Бог будет сидеть сложа руки и позволять стольким невинным людям страдать? Тяжело поверить, что это подарок, как сказал бы отец Хван. Это кажется просто глупым и жестоким. Любящий Бог не стал бы проверять свои создания таким образом. Эгоистично, Намгю не может не задуматься, что за Бог будет делать его объектом всех этих проверок. Он так долго, так усердно старался. Он морил себя голодом, ранил себя, молился часами, даже принял монашеский сан, только чтобы Бог наконец даровал ему чуть-чуть покоя. Он ни разу не чувствовал покоя. Он чувствовал постоянную, неизменную, мучительную чертову вину. Он чувствовал это с самого детства. Что за Бог захочет такого? Что за отец будет в восторге от того, что заставляет своих детей так много страдать? Бога нет. Это ужасное время, чтобы прийти к этому осознанию, но Намгю, тем не менее, им потрясен. У него нет никого, кроме самого себя, прямо сейчас. Бог не отправит мистера Чхве в Пусан. Эта ответственность лежит исключительно на Намгю. – Блять, – рычит он, проталкиваясь сквозь толку. Его тело болит абсолютно везде, но он не может думать об этом прямо сейчас. Все, о чем он думает, это о том, чтобы убедиться, что мистер Чхве выживет. Ему нужно женится и завести семью. Ему нужно стать счастливым однажды. Он так много страдал в своей жизни, и теперь Намгю знает, что нет смысла посылать бессмысленные молитву в небо. Он знает, что он единственный, кто может сделать что-то, чтобы остановить страдания. Когда мужчина, пытаясь оттолкнуть Намгю, ударяет его локтем в ребра, Намгю приходит ко второму осознанию. Люди по своей природе эгоистичны. Мужчина видит, что мистер Чхве бледный и без сознания. Он видит, что кровь стекает по его подбородку, и он все равно пытается помешать им добраться до безопастности. Нахуй людей, решает Намгю. Они все слишком эгоистичны. Он может быть тоже эгоистичным, если это означает, что он спасет мистера Чхве. – Отъебись, – рявкает он, толкая мужчину плечом. Он игнорирует мужчину, когда тот пытается устроить драку. Нахуй его. Нахуй всех. Намгю пользуется внезапным приливом гнева и разворачивается, вталкивая мистера Чхве в поезд. Мистер Чхве на борту. Едва, прижавшись к двери, как тряпичная кукла, но он там. Намгю выдыхает с облегчением. Он не сможет сам туда попасть, знает он. Люди фактически падают из поезда, и все больше людей проталкиваются мимо него, чтобы попасть на поезд. Но все хорошо. Мистер Чхве там, и это все, что имеет значения. Он будет счастлив за них двоих, когда начнет новую жизнь в Пусане. – Отец, – выдыхает мистер Чхве, приоткрыв глаза. Он протягивает руку. Намгю тянется, чтобы коснуться его руки. Он теперь уже не совсем отец, так ведь? Он не может быть священником, если не верит в Бога. Теперь он просто Намгю. Он полагает, что это значит, что мистер Чхве теперь тоже просто Субон. Намгю больше не его наставник. Ему изначально никогда не следовало становится его наставником. Намгю ужасно наивен. Он провел двадцать семь лет поклоняясь божеству, которого не существует, и верил в то, что в человечестве есть что-то хорошее. Бог – это ложь, а человечество по природе своей эгоистично. Он был полным идиот, раз когда-то верил во что-то другое. Мистер Чхве – Субон – он – единственное исключение. Он по природе своей хороший. Насколько бы вещи сложились по-другому, если бы они встретились как Намгю и Субон, вместо отца Кима и мистера Чхве. Может, они бы смогли полюбить друг друга. Потому что, когда их пальцы переплетаются, Намгю не может не обрести покой в знании, что Субон должно быть по-настоящему любит его. Может просто как брата, но, возможно, со временем и без титулов, мешающим им по-настоящему узнать друг друга, это может перерасти в нечто другое в один день. Намгю улыбается, натянуто и безрадостно. Уже слишком поздно представляться друг другу новыми титулами. Уже слишком поздно мечтать о том, что у них могло было быть, если бы у них все сложились по-другому. Намгю не попадет на поезд. – Нет, – выдавливает из себя Субон, когда кто-то встает между ними, разрывая их руки. – Я не смогу попасть на поезд, – говорит Намгю. – Мы встретимся в Пусане, хорошо? Это ложь. Но здесь нет Бога, чтобы покарать его за это. Субон хмурит брови и снова протягивает руку. – Нет. Пойдемте сюда. Уже слишком поздно. Намгю видит, как подходит солдат, чтобы убрать его с дороги. Поезд должен скоро отправляться. Намгю перекрывает дорогу. – Я не могу. – Шаг назад, – командует солдат, вставая между Намгю и поездом. Его голос громкий. Рука Субона вздрагивает, а потом резко подается вперед. До того как Намгю успевает его остановить, Субон проталкивает руку через солдата. Его рука хватается за нагрудный крест Намгю. Время начинает двигаться слишком быстро. В мгновение ока Субона, кашляя, отбрасывает назад на локти, когда приклад солдатского оружия с силой ударяет его в грудь. – Перестаньте! – кричит Намгю, хватая солдата за воротник рубашки и отталкивая его. Субон не может так умереть. Он слишком драгоценный. Нахуй вселенную, нахуй этого солдата, нахуй всё. Намгю в ярости. Он надеется, что Бог есть. Он хочет убить его за то, что тот делает с Субоном. Однако его нет. Он соглашается на солдата, гнев затуманивает рассудок, и он крепко сжимает его рубашку. Время двигается чересчур быстро. В один момент Намгю стоит на ногах, сражаясь с солдатом. Через секунду он на земле, голова раскалывается от удара о твердый металл железной дороги. Его очки пропали. Все размыто. Он больше не может увидеть Субона. Оружее, направленное ему в голову, такое же размытое пятно на фоне нечитаемых лиц. Несмотря на это, Намгю знает, что произойдет. В последние миллисекунды до того, как пистолет выстрелит, Намгю молится. Кому, он не знает. Бога нет. Но все же он молится. “Позволь мне найти Субона в следующей жизни”.

✟

Намгю дрожит, когда снова просыпается. Струя из лейки потеряла все свое тепло, и теперь на него обрушивается ледяная вода. Он ахает, пытаясь повернуть ручку. Его зрение все еще размыто, так что это занимает несколько попыток перед тем, как у него получается схватиться за ручку и выключить воду. Он сидит в душевой еще долгое время, просто смотря на свои размытые руки. Он снова умер. Вот в чем дело. Больше нет воспоминаний, что необходимо пережить. Он увидел всё. Каждую мысль, каждую эмоцию, каждое воспоминание – все они в голове Намгю, смешиваются с другими из его жизни. Это странно, это ново, и несмотря на то, что это больше не запутывает, это по-настоящему, блять, ошеломляет. Это слишком ошеломляет. Он до сих пор может почувствовать, как пуля проходит сквозь его груди. Он едва касается пальцами это место, углубление в центре грудины. Там нет раны. Лишь фантомная боль. Может, это все имело бы какое-то более глубокий, поэтический смысл, если бы это было на месте его родимого пятна, но его там нет, так что и смысла нет. Бога нет. Судьбы нет. Он жил дважды, он умер дважды, он потерял Субона оба раза. Он потерял его в третий раз. Даже после смерти он не может быть с ним. Субон любил его в одной жизни, бросил в другой и ненавидит в загробной. Это все чересчур. Воздух в ванной слишком холодный. Намгю чувствует себя настолько глубоко, мучительно одиноким, словно он умирает в третий раз. Лечь на полу в душевой и просто разрыдаться звучит заманчиво, но в чем смысл? У этого всего не будет конца. У него впереди целая вечность для того, чтобы чувствовать себя несчастным. Он вполне может быть в тепле в это время. Он вздыхает и вылезает из душевой. Спотыкаясь, он слепо возвращается в спальню, не утруждаясь поисками одежды в комоде, и просто ложится в кровать. Не то чтобы здесь был кто-то, кто увидит его наготу. Он один. Он будет один целую вечность. По крайней мере, одеяла теплые. Они не заменяют тепло другого человека, но это что-то. Они помогают Намгю чувствовать что-то приближенное к живому человеку. Тепло одеял проникает в его холодную кожу, заставляя боль в груди немного притупится. Это скорее заживающая корочка, нежели кровоточащая рана, словно серповидные следы на его ладонях и ссадины на талии. Должно быть он пробыл в душе очень долго, раз его раны уже начали заживать. Хотя, полагает он, время больше ничего не значит. У него есть целая вечность для себя. Он ненавидит быть один. В каждой прожитой жизни он боялся одиночества. Сон долгое время не приходит. Разум Намгю слишком переполнен воспоминаниями, накопившимися за пятьдесят четыре года, и его охватывает чувство глубокого сожаления, с которым он даже не может смириться, поэтому он просто лежит долгое время с закрытыми глазами, зарывшись в простыни. Это все так, блять, иронично. Субон любил его в их первой жизни. Они могли бы быть вместе с Субоном, если бы он просто перестал жить в иллюзии преданности к Богу, которого даже не существует. И хоть Субон не любил его в их второй жизни, они, по крайней мере, были вместе короткое время. Ему следовало дорожить этим. Ему следовало ценить, что они жили во время, где они могли делать это. Но в каждой жизни он был эгоистичным и придурошным. Он думал лишь о себе. Он никогда и на секунду не задумывался о том, чтобы рассмотреть ситуацию с другой стороны. Он хуже, чем просто эгоист и придурок. Он убийца. Он никогда не был тем ангелом, которого рисовал из него Субон. Намгю сворачивается калачиком, плотно натягивая на голову одеяло. Субон сам не был ангелом, но, по крайней мере, он был рядом. По крайней мере он любил Намгю в их первой жизни и хотел во второй. Это, блять, отстойно. Намгю засыпает со слезами, текущими по щекам. Ему, блять, больно от осознания, что когда-то Субон не хотел ничего больше, кроме как смотреть на эти дурацкие веснушки на его щеках и запоминать их узор. Субон никогда не захочет посмотреть на него снова. Он ненавидит его. Дерьмовое время для осознания, что он любил каждую версию Субона. Уже две жизни как поздно. По крайней мере, когда Намгю засыпает в этот раз, ему ничего не снится. У него не осталось воспоминаний, которые могут приснится.

✟

– Намгю. Намгю стонет и натягивает одеяло на голову сильнее. – Намгю. Это по-настоящему ужасно. Неужели он недостаточно несчастен и одинок? Теперь его мозгу необходимо наказать его галлюцинациями о Субоне? Загробье – ужасно. Этот большой, похеренный космический бардак, в котором он нашел себя, имеет довольно жестокое чувство юмора. Намгю стонет, когда одеяло стягивают с его головы, и яркий свет из окна бьет ему в глаза. Его зрение все еще такое расплывчатое. Головная боль, возникшая от сочетания света и размытости, начинается немедленно. – Агх, перестань, – ворчит он, переворачиваясь на спину и прикрывая глаза рукой. Головная боль никуда не ушла. Это правда ужасно. – Боже мой, – ахает Субон. Намгю щурится, пытаясь сфокусироваться на лице Субона. Бесполезно. Он просто размытый. Размытый силуэт становится ближе. Черты его лица все еще нечеткие, но теперь Намгю может различить общую форму его бровей. Они подняты до лба. – Что ты сделал с собой? Намгю моргает, пытаясь сориентироваться. – А? Рука скользит по его ребрам. Намгю от этого вздрагивает. – Извини, – тихо говорит Субон. – Но серьезно, чувак. Что ты сделал? Эта привлекает внимание Намгю. Знакомое слово, но далеко от привычного для этой жизни. – Чувак? – У тебя повсюду порезы. Едва ли ответ на вопрос Намгю. Хотя, полагает он, он не задал вопрос. Не то чтобы было что спрашивать. У него есть ощущение, что он знает ответ. Блять, это значит, что это, скорее всего, не галлюцинация. Намгю чувствует, как его щеки краснеют, когда он спрашивает: – Можешь подать мне одежду из комода? – О, черт, точно. Конечно. Намгю смотрит как размытый силуэт встает с кровати и копается в комоде. Это каким-то образом приносит приятное облегчение, когда он чувствует, как ему в руки дают ткань. Галлюцинация, сон, психологический срыв, реальность или чем бы это не было, по крайней мере, ему не придется оставаться голым. – Спасибо, – говорит Намгю, натягивая белую майку на голову. Он замирает на мгновение перед тем, как надеть боксеры. Он не может увидеть, куда смотрят глаза Субона. Ну что, ладно. Субон видел его голым много раз. Он вздыхает, когда стягивает одеяло с пояса и натягивает боксеры через ноги. По крайней мере, он больше не голый. Он все еще ни черта не видит, несмотря на то, что он не чувствует себя пьяным уже должно быть несколько часов. – Там есть каких-нибудь очков? – Да? – говорит Субоно-подобный размытый силуэт. – Тебе они нужны? Очень приятное облегчение. Намгю почти готов улыбнуться. – Можешь передать мне их, пожалуйста? Он все же улыбается, когда чувствует, что Субон надевает ему очки. Это точно такие же очки, которые он носил тогда, когда впервые был Кимом Намгю. Они чувствуются надежными и знакомыми. Возможность видеть не исправит тот бардак, на строение которого они потратили две жизни, но, по крайней мере, он больше не слепой. Теперь размытый силуэт четок. Намгю улыбается сильнее, когда он видит, что Субон не в своем сером костюме, а вместо него носит оранжевую футболку. Это была одна из любимых футболок Таноса. Яркая, ослепительно неоновая, с логотипом бренда, красующемся прямо на груди. – Привет, Субон. – Привет, – говорит Субон, смотря в ответ с широкой улыбкой. Его глаза такие очаровательные. Намгю не чувствует слишком сильную вину за эту мысль. Он долго спал без сновидений, чтобы разобраться в своих чувствах. К тому же, это просто правда. Субон очень очаровательный. – Ты настоящий? – не может не спросить Намгю. Субон улыбается. Это очень очаровательная улыбка. Намгю не утруждается чувством вины и за это. Никто не услышит это в его мыслях, никто не вынесет ему наказание за то, что это чересчур по-гейски. Это довольно забавно, что в его голове одновременно сосуществуют два разных мышления. 1950-Намгю было так стыдно за свою собственную ориентацию. 2024-Намгю был горд за это. Мертвый Намгю не может не чувствовать, что если его 2024 версия и сделала что-то правильно, то это было это. По крайней мере,у него было свое преимущество. – Скорее всего, – говорит Субон. – Либо так, либо я в середине очень серьезного психологического срыва. Намгю кивает, его взгляд скользит по лицу Субона. Это странно – видеть лицо мистера Чхве в одежде Таноса. Не совсем Танос, но и не совсем мистер Чхве. Просто Субон. Это приносит облегчение, в каком-то смысле. Намгю уверен, что он уже знает ответ, когда задает вопрос: – Ты тоже только что видел, как умер? Субон тяжело дышит и кивает. – Да, – говорит он, недоверчиво качая головой. – Это было действительно психоделически. Намгю полностью согласен. Все из этого по-настоящему, блять, психоделически. Больше не так запутанно, но определенно психоделически. – Серьезно, можешь рассказать, что произошло? – Я немного нажрался, – говорит Намгю с виноватой улыбкой. – Сломал бутылку, и осколки порезали меня. Субон наклоняется ближе, его губы нахмурены. – Мне так жаль. Я не должен был тебя бросать вот так. Намгю не думает, что все еще злится из-за этого. Он прошел чересчур много эмоций в прошлом, однако, долгом, чтобы чувствовать что-то столь сильное, как злость. Теперь он вымотан, так что все, что осталось, – это боль. – Почему ты ушел? – Я испугался, – сказал Субон. – Меня? – спросил Намгю, несмотря на то, что ответ был очевиден. Субон опускает взгляд на кровать и крутит пальцами простынь. Намгю взглядом следит за его движениями. Интересно сопоставлять все, что делали эти пальцы. Они так красиво играли на скрипке. Они так красиво трогали Намгю. Они оставляли синяки на коже Намгю и держали его руку так нежно, словно их кожа едва могла выдержать прикосновения. Эти руки душили людей, толкали людей и убивали людей. Они успокаивали людей так же часто. Это странно. Руки Намгю убивали людей так же часто, как совершал Евхаристию каждое воскресное утро. Это так же очень, блять, странно. – Многих вещей, – говорит Субон после небольшой паузы. Намгю кивает, все еще не отрывая взгляда от пальцев Субона. Это чувство он определенно может понять. Он тоже был довольно сильно напуган многими вещами. – Я был трусом. Я обещаю, я никогда не поступлю так снова. Намгю не отводит взгляда от его руки, когда хмурится. – Не обещай мне этого. Дыхание Субона сбивается. – Прости меня, Намгю. – Нет, блять, – вздыхает Намгю, проводя ладонью по волосам. – Ты меня прости. Это нечестно. – Это честно, – настойчиво говорит Субон. – Я продолжаю приносить тебе боль. На этот раз Намгю не вздрагивает, когда Субон протягивает руку, чтобы дотронуться до его ребер. Футболка спасает, но так же знание того, что они оба проебались слишком много раз, чтобы это озвучивать. Это по странному утешает – делить загробье с кем-то, кто лажает столько же, сколько он сам. – Ты сейчас в порядке? – спрашивает Субон. Больше нет смысла врать. Они потратили две жизни на вранье друг другу. – Нет. Субон поднимает глаза на мгновение, словно спрашивает о немом разрешение. Намгю просто кивает. Они уже видели все в друг друге. – Черт, – шипит Субон, когда поднимает футболку Намгю и проводит пальцем по порезам. – Это все еще болит? Намгю пожимает плечами, опуская взгляд на свою талию. – Уже нет. Они все теперь покрыто корочкой, – говорит он, слегка тыкая в одну из них. – Сколько времени прошло? Субон тянется к его руке и сжимает их пальцы. – Несколько дней. – О, – тихо говорит Намгю. Очередная странность. Время здесь движется так по-другому. – Прости, что я не был с тобой. – Ты теперь здесь. – Да, – говорит Субон, переворачивая руку Намгю, чтобы взглянуть на его ладонь. – Я знаю, что ты не поверишь мне, но я правда был серьезен, когда говорил, что больше тебя не брошу. Намгю хмурится. – Почему? Субон несильно сжимает его ладонь, прямо под пальцами. Намгю невольно думает о том, что он ведет себя особенно осторожно, чтобы не задеть порезы. – Потому что мне нравится быть рядом с тобой. Намгю не должен чувствовать разочарование из-за того, что он не сказал, что это, потому что он любит его. Но все равно чувствует. Он вздыхает и говорит: – Хорошо. Субон глубоко вздыхает, сжимая пальцами ладонь Намгю. – Прости меня. – Ты меня тоже. Здесь есть много за что извиняться. Слишком много, чтобы озвучивать это прямо сейчас. Субон теребит кольцо на пальце Намгю. – Ты ел? – Нет, – говорит Намгю. – Хочешь пообедать? Это не проговаривалось, но они выработали рутину на поезде достаточно, чтобы Намгю знал, что произойдет дальше: они начнут есть, они начнут делиться историями. Они наконец-то заполнят пробелы в том, что мешало им понять друг друга в прошлых жизнях. Здесь слишком много всего, что надо сказать, слишком многое объяснить. Множество извинений с обеих сторон, уверен он. Его живот начинает болеть от мысли, чем это все может закончится в конце. Но если Субон любил его в первой жизни, возможно, он полюбит его в загробной. Или, возможно, он возненавидит его так же, как во второй. Только время покажет, и у них есть целая вечность, чтобы это выяснить. Но сейчас, идея пообедать звучит очень привлекательной. – Да, – говорит Намгю, не отрывая взгляда от пальцев Субона, когда на его лице появляется улыбка. – Я очень голодный.

✟

– Ты был в этой футболке, когда мы впервые встретились, – говорит Намгю, откусывая ломтик апельсина. Субон улыбается. – Я помню. Конечно, он помнит. У него было столько же времени, чтобы разобраться с воспоминаниями, сколько у Намгю. Это ошеломляет, но, по крайней мере, больше не путает. Намгю отвечает улыбкой и берет еще одну дольку апельсина. – Ты сейчас чем-то похож на Дабл Ди. Субон фыркает и берет палочками чапчхэ. – Волосы Дабл Ди не похожи на мои. Он был в шапке. Вот, съешь это. Ха. Это не так удивительно, полагает Намгю. Это не так отчетливо в его голове, но теперь у него медленно появляются воспоминания о чтение “Клуба сёнэн” с одноклассниками, об игре в совершенно другую версию волчка, о взросление в абсолютно другом городе с абсолютно другой семьей. Целая жизнь просто всплыла в его сознания всего несколько дней назад, как и у Субона. Намгю наклоняется вперед и откусывает кусочек чапчхэ. – Значит, ты правда все вспомнил? – спрашивает он, жуя. Субон пожимает плечами. – Ага. Ебанное сумасшествие, а? – Просто ебанное сумасшествие, – фыркает Намгю. – Это все еще так странно – слышать, как ты материшься. – Странно слышать, как ты материшься, мистер Идеальный Католический Священник. Намгю закатывает глаза. – Я матерился в той жизни тоже, ты же знаешь. – Тогда давай услышим это, – говорит Субон с решительным блеском в глазах. – Дерьмо, сука, хуйня, нахуй, блять, пиздец, ебать, мразь, черт… – Черт? – хихикает Субон. – Ты что серьезно после слова “мразь” добавил “черт”? – Я не знал, что еще сказать, – говорит Намгю, чувствуя, как щеки краснеют. Субон фыркает и предлагает Намгю кусок курицы. – Ну не знаю. Уебок? Член? Шлюха? Сучка? Эти слова заставляют щеки Намгю вспыхнуть еще сильнее. Это странно смущает. Он никогда не краснел, когда слышал, как Субон произносит эти слова в прошлой жизни. Лишь возбуждался. Однако, в своей первой он бы упал замертво. Сейчас он находится в странном промежуточном состоянии. Немного заведен, но также немного смущен. Субон слегка краснеет. – Извини. Точно. Это не просто Танос. Он также в странном промежуточном состоянии. – Не извиняйся, – говорит Намгю, пытаясь всеми силами небрежно пожать плечами. Покраснение на его лице, вероятно, не способствует убедительности его слов. – Я слышал, как ты говорил это до этого. – Да, – говорит Субон, откидываясь на спинку стула со смущенной улыбкой. – Я помню. Это немного неловко – это притупленное напряжение между ними, но Намгю не может не чувствовать умиротворение. Это неловко, но не пугающе как было в прошлом. Нет страха ожидания, что все вот-вот рухнет. Все уже рухнуло. Они знают друг друга полностью. Теперь все, что им осталось, это заполнить пробелы. Намгю держит кусочек курицы и говорит: – В моей первой жизни я бы испытал невероятную вину за то, что ем всю эту еду. Субон перестает жевать. – Почему? Намгю вздыхает и проводит рукой по волосам. – Это довольно долгая история. Ты готов ее услышать? Субон улыбается и тянется через стол, чтобы взять Намгю за руку. Он не отстраняется. Субон тоже. Может, это не значит, что они уже друг друга простили, но это – что-то. – У нас нет ничего, кроме времени. Намгю кивает и делает глоток воды. – Полагаю, что так.

✟

Это странно – рассказывать о жизни, которую он только что узнал. Странно эмоционально. Намгю не может не плакать, когда описывает все те разы, когда они с Субоном встречались, вину, которую он испытывал, когда влечение росло, и презрение к себе, когда он влюблялся все сильнее и сильнее со временем. Субон был там, но здесь все равно так много всего, что он не знал. Намгю ничего не утаивает. Они врали друг другу слишком долго. – Я просто чувствовал такую вину, – говорит Намгю, вытирая нос рукой. – Это странно теперь, потому что я знаю, что это тупо, но я чувствовал себя самым ужасным человеком на земле. Субон кивает. – Я понимаю. Я чувствовал тоже самое. Намгю улыбается, натянуто и мокро. – Тебе обязательно надо было быть таким очаровательным, да? Ты сделал мою жизнь очень сложной, знаешь ли. Возможно, еще слишком рано, чтобы шутить об этом. Но Субон закатывает глаза и говорит: – Кто бы говорил. Намгю откидывается на стул и пристально смотрит на Субона. – Это должно было быть проще во второй раз, да? Мы могли бы по-настоящему узнать друг друга. Субон опускает взгляд на стол. – Да, наверное. Он приходит к дерьмовому осознанию, что после всех тех дней, в которых они делились историями, это стало поразительно очевидным, что они на самом деле никогда не знали друг друга. Субон любил Намгю в первой жизни, но он знал только часть его. Намгю тоже никогда по-настоящему не знал Субона в то время. В их второй жизни они едва знали о друг друге больше, чем просто имя. Однако, они начинают узнавать друг друга сейчас. – Почему же не узнали? Субон вздыхает. – Это долгая история. – Все время на земле, помнишь? – говорит Намгю, протягивая руку через стол, чтобы переплести их пальцы. – Да, – говорит Субон, нерешительная улыбка появляется на губах. – Ты наелся? Намгю стучит по полному животу с улыбкой. – Ага. Улыбка Субона становится естественней. – Хорошо. Хочешь тогда перейти в вагон-кинотеатр? Эта история займет много времени, так что мы можем хотя бы устроится поудобнее. Справедливое замечание. Они сидят в вагоне-ресторане так долго, что теперь солнце начало заходить за горизонт. Мысль о том, чтобы откинуться на мягкое кресло – очень привлекательная. Намгю поднимается и протягивает руку.       – Я за.              Когда они устраиваются в вагоне-кинотеатре, прислонившись к друг другу и выключив звук “Паразитам” в телевизоре, Субон спрашивает:              – Помнишь, когда я надоедал о том, что дом из этого кино кажется мне знакомым?              Намгю поднимает голову, чтобы взглянуть на него. Они теперь так близко друг к другу. В очках черты лица Субона кажутся намного острее. У него никогда не было шанса увидеть его так близко в первой жизни. Возможно, ему нужны были очки во второй жизни тоже, потому что он не может перестать смотреть с открытым ртом в глаза Субона. Они такие темные и красивые. Почти черные. Намгю немного теряется, когда отвечает:              – Да. А что?              – Это потому что в доме моих родителей было такое же большое стеклянное окно.              Намгю отрывает взгляд от Субона, чтобы взглянуть на экран.              – Серьезно?              – Ага, – говорит Субон. – Но задний двор был другим. У нас был бассейн.              – Боже, чувак, – смеется Намгю. – Правда хвастаешься этим сейчас?              Субон пожимает плечами.              – Даже не пытаюсь. Просто решил дать тебе немного контекста.              Это заставляет Намгю перестать смеяться. Он придвигается ближе, прижимая голову к плечу Субона, и спрашивает:              – Контекст чего?              – Думаю, мне стоит начать с моего отца.       

✟

Отец Субона всегда был, типа, авторитарным. Ничего удивительного. Он был, типа, ходячим стереотипом. Гендиректор большой корпорации, куча денег, ужасная личность. Конечно, как любой хороший уебок-гендир, он был одержим идеей убедиться в том, что его сын был идеально подготовлен на роль его преемника. Субон же сам по себе ходячий стереотип. Как любой сын-подросток хорошего уебка-гендира, у него была привычка делать абсолютную противоположность от того, что хочет его отец. Но, возможно, в этот раз он зашел слишком далеко. – Пап! – кричит Субон, колотя кулаками по двери. – Это не смешно. Открой ебанную дверь. – Убирайся отсюда к черту, пока я не вызвал ментов! – кричит его отец по другую сторону. Очевидно он не серьезно. Как будто он может позволить себе, чтобы таблоиды узнали, что его сын курит траву. Его будут обвинять точно так же, как и Субона. Но весь этот шум начинает привлекать внимание соседей. Это так же плохо, как если бы вмешались менты. – Пап! – кричит он, в разы громче в этот раз. – Впусти меня обратно. – Ты вернешься, когда будешь готов отвечать за свои поступки, как настоящий, блять, взрослый! Это просто уморительно, блять. Субон должен вести себя как взрослый? Что, как его отец? Он просто огромный блядский лицемер. Потому что все это просто ради того, чтобы мелочно доказать свою дурацкую правоту. Это едва ли первый раз, когда он раздувает из мухи слона из-за глупых поступков Субона. Однако обычно это происходит только на глазах семьи. Это очень, блять, напрягает, когда не только мама и Се-оён наблюдают, как на него орут. Кто угодно может остановится или проехать мимо и увидеть, что происходит. Кто угодно может сфоткать или сообщить репортерам. Эта мысль заставляет сердце Субона бешено колотится. Когда его упоминули в новостях три года назад, отец избил его до полусмерти, и это не было даже близко что-то подобное. Едва ли кому-то не плевать, что какой-то богатый четырнадцатилетний хулигана отчитала полиция за кражу пары комиксов. Это было только в одной статье. Эта вещь может привлечь гораздо больше внимания. Он теперь старше. Это настоящее преступление. Возможно, в статье появится даже его фотография, а не просто фамилия. Субон стучит кулаком по двери, его отчаяние нарастает с каждой секундой. – Пожалуйста, – умоляет он. – Что, если кто-то увидит меня? – Отлично! Надеюсь, кто-то увидит, что ты ведешь себя как жалкий чертов придурок! Он не может быть серьезно. Все это из-за какой-то травки? Субон оглядывается через плечо, пытаясь понять, если ли свидетели. Мимо проезжает машина. Субон морщится и натягивает капюшон на голову. – Пожалуйста, – снова просит он, ударяя кулаком по двери. Субон выдыхает от облегчения, когда отец наконец открывает дверь. Он выглядит ужасно взбешенным, но Субон не слишком задумывается об этом. Он проскальзывает внутрь, бросая последний взгляд на улицу. Он никого там не видит. Машина больше не крутится у квартала. Слава богу. Но на него тут же набрасывается отец, хватая его за горло и впечатывая в дверь. – Субон, клянусь богом, – рычит он. – Еще один неверный шаг, и я сам тебя убью. Субон закатывает глаза, несмотря на то, что доступ к кислороду сокращается. Отец никогда по-настоящему не убьет его. Душить, бить его, да, конечно, но не убьет его. Он такой драматичный. – Отъебись, – фыркает Субон, хватая руку отца в попытке отнять ее от своего горла. – Не думай, что я не сделаю этого, – говорит отец, сильнее сжимая свою хватку. Взгляд в его глазах немного пугает. – Эй, извини, – говорит Субон, чувствуя, как учащается пульс от того, как ему перекрывают кислород. – Правда, извини. Отец прищуривается. Он не убирает руку от его горла, когда спрашивает: – У кого ты купил это? Субон растерянно моргает. – Просто у друга. Я больше не буду. Хватка на горле усиливается. – Как его зовут? – спрашивает отец. Черт, как Субон должен сейчас поступить? Таймин, скорее всего, разозлится, если Субон выдаст его, но не то чтобы отец Субона будет что-то делать. Идти в полицию означает признать, что Субон, в первую очередь, купил траву. Он не будет рисковать этим. Choi Strategic не может позволить себе подобный скандал. Эта мысль помогает Субону не думать слишком много, когда он говорит: – Ли Таймин. После этого отец ослабляет хватку. Субон вздрагивает, кашляя, когда потирает горло. – Не общайся больше с Таймином, – говорит отец. – Он тебе не друг. Субон делает рваный глоток воздуха, морщась от боли в горле. – Ладно, как скажешь. Не буду. Разумеется, Субон врет. С чего бы ему переставать общаться со своим лучшим другом? Его отец просто большой псих. Субон проталкивается мимо него и бросается в свою комнату, проходя мимо Се-оён и ее взволнованного взгляда. – Что это было? – спрашивает она, идя за Субоном в комнату. Субон стонет и падает на кровать. – Просто какая-то хрень. Он не может отделаться от тревоги, что, возможно, это не хрень, когда он принимает душ в ту ночь и видит синяки на своей шее. Отец не убьет его по-настоящему. Он просто тупит. Его отец, конечно, психованный мудак, но он не настолько психованный мудак.

✟

В жизни Субона начинается череда совпадений. Все начинается со следующего семестра, когда Таймин не приходит в школу. По кампусу ходят слухи, что его исключили за продажу травы другому школьнику. Странное совпадение, но вряд ли это както-то связано с Субоном или его отцом. Тайвин продавал всем своим друзьям, и они с Субоном курили вдвоем только пару раз с того инцидента в одиннадцатом классе. Прошли месяцы с того времени. Субона ни разу не ловили после этого. Он всегда был очень аккуратен. Когда Таймин перестает отвечать на его сообщения, это кажется странным. Они были лучшими друзьями, или, по крайней мере, так думал Субон. Скорее всего, это просто стресс из-за того, что его выгнали прямо перед поступлением. На Таймина сейчас много всего навалилось. Это просто совпадение. Затем происходит еще одно совпадение в первый год Субона в ВУЗе. Его девушка внезапно перевелась в университет в Америке. Субону показалось странным, что Дживу села в самолет спустя три недели после того, как его отец наорал на него за отношения с дочкой конкурента-чеболя. Но это никак не связано с Субоном. У семьи Дживу есть филиал в Америке, так что логично, что они захотели, чтобы дочка училась в Америке, если она собирается возглавить американский филиал. Дживу так и не ответила на его пожелание хорошего полета. Возможно, это из-за разных часовых поясов. Или, может, это из-за того, что в американских институтах просто более строгие правила, и у нее нет времени. Это должно быть совпадение. Это было бы безумие, если бы это не так. Но Субон начинает задаваться вопросом, вдруг эти события не просто напросто совпадения, когда узнает, что Хаджун в больнице. Его сбила машина. Судя по всему, обычный несчастный случай. Субон никогда в жизни не видел этого водителя. Но это кажется действительно, блять, жутким, что несчастный случай произошел спустя два дня после того, как их лица с Хаджуном были опубликованы в статье под заголовком “Сын генерального директора компании Choi Strategic Чхве Бёнчхоля замечен курящим марихуану с другом в районе Суджигу.” Это не может быть совпадением, когда Хаджун так и не перезвонил Субону, после того как его выписали из больницы. – Неужели это так ужасно, что я хочу приглядывать за тобой? – спрашивает отец Субона, когда тот спрашивает об этом. Ничего из этого не было совпадением. Его отец даже не пытается отрицать это. – Ты ебанный псих, – говорит Субон, чувствуя, как сердце уходит в пятки. – Почему не меня? Отец Субона откидывается на спинку стула за своим столом и хмуриться. – Тебе надо сосредоточится на учебе. Перестань все время заниматься хуйней. Боже, блять, мой. Всегда об учебе, всегда о получение бизнес диплома, чтобы Субон мог занять его место и стать тем идеальным гендиректором, каким его так хочет видеть отец. Субон вообще никогда не хотел идти в универ. – Я брошу, – рычит Субон. Отец Субона вздыхает и возвращается к компьютеру. – Нет, не бросишь. Всегда так уверен в себе, всегда так, блять, самонадеян. Что ж, нахуй его и его тупой план. Субон бросает учебу. И не только. Он обрывает все контакты со своей семьей. В следующий раз когда его отец увидит его лицо в новостях, он будет абсолютно другим человеком. У него будет своя власть, своим деньги. Его отец больше никогда не сможет ранить людей, которые ему дороги.

✟

Когда Субону исполняется двадцать один, он бросает Донгук и переезжает в Сеул. В тот же год он делает свою первую татуировку – большого, жутко-выглядящего демона на тыльной стороне ладони. Невозможно представить, чтобы у уважаемого гендира была такая скандальная татуировка на столь видном месте. Все представители корпоративной части обделались бы от страха всякий раз, когда бы жали Субону руку. Тогда хорошо, что Субон не собирается стать гендиром. Он собирается стать репером. Он начинает свою карьеру, как Hellboy. Чумовое имя отлично сочетается с чумовой татуировкой. Но потом, спустя пару месяцев, Субон обзавелся небольшой фан базой, а Hellboy начал набирать популярность в интернете. Он даже нанимает менеджера, чтобы тот помог ему организовать несколько живых концертов. Он еще не зарабатывает так много денег, но зарабатывает себе имя. То, которое никак не связано с семьей Чхве. Hellboy – мононим Занимает всего несколько месяцев для того, чтобы менеджер бросил его. Это вовсе не случайность, когда он блокирует номер Субона и отказывается объяснять причину. Это вовсе не случайность, когда Субон слышит слухи, что его менеджер оказался в черном списке и теперь работает в какой-то прачечной в районе Канбук-гу. Это вовсе не случайность, что все это происходит через пару недель после того, как лицо Субона появилось в статье о восходящих талантах рэп-сцены. Субон даже едва упоминался в статье, за исключением краткого списка выступающих. Его лицо – лишь одно из десятка. Ему всего лишь надо сильнее стараться. Его отец неумолим, но он – тоже. Это одна из тех редких вещей, которая их объединяет. Субон заводит новый телефонный номер и снимает новую квартиру в другом районе Сеула. У него новый псевдоним. Делает татуировку в виде черных линий на другой руке и начинает выступать с именем Venom. Никакого менеджера в этот раз. Субон выбирает путь одиночки для создания этого образа. Он по-прежнему не зарабатывает так много, но он производит впечатление. Люди говорят, что живые выступления Венома – сумасшествие. Субон, возможно, не лучший текстовик всех времен, но то, чего ему не хватает в литературном таланте, он с лихвой компенсирует своей энергией. Он всегда был довольно громким и эксцентричным, к большому огорчению его отца. Факт того, что его отец бы возненавидел то, как он прыгает по сцене и читает рэп о наркотиках, которые он никогда не пробовал, и оружии, которым он понятия не имеет, как пользоваться, только усиливает его энтузиазм. За ним закрепилась репутация слегка нелепого парня. Это в разы лучше, чем иметь репутацию высокомерного богатого мальчика. Без менеджера трудно убедить организаторов мероприятий платить ему справедливый гонорар, но, по крайней мере, он приближается к обретению чего-то наподобие власти. Его отец не достанет его, если у него будет власть. Проходит год, прежде чем становится известно, что Venom встречается с танцовщицей из клуба, в котором он часто бывает в Хондэ. Проходит неделя, прежде чем Мича оказывается в больнице со сломанной рукой после того, как какое-то жуткое ограбление пошло не по плану. Она перестала отвечать на его звонки еще до того, как ей наложили гипс. – Она даже ничего не сделала, – закипает Субон, когда отец звонит ему. В этот раз Субон даже не спрашивает, как он нашел его. Все, что его волнует, это Мича. Она не из компании конкурента, она не продавала Субону траву, она никак не связана с его рэп карьерой. Ее единственное преступление – то, что ее вскользь называли девушкой Венома. – Она тебе не подходит, – говорит отец. – Не думай, что я не слушал твою музыку, Субон. – Она никак не связана с моей музыкой. – Как скажешь, – говорит отец с многострадальным вздохом. – Просто вернись домой, чтобы мы могли нормально об этом поговорить. Все это зашло слишком далеко. Это зашло далеко уже слишком давно. Нахуй его отца. Нахуй все, за что он держался. Когда Субон бросает псевдоним Venom ради Carnage, он красит волосы в красный и начинает по-настоящему пробовать наркотики, о которых читает. Он специально ходит по клубам и следит за тем, чтобы там все знали, кто Venom. Субон доволен, когда ловит взгляды незнакомцев, смотрящих на него на секунду дольше или фотографируют его на телефон. Может, они фанаты. Может, их прислал его отец. В любом случае, это хорошо. Он доказывает, что он совсем не такой, каким отец хочет его видеть. Он самостоятельная личность со своей собственной властью. Он взрослый человек, способный принимать свои собственные решения. Чтобы доказать это, он совершает множество глупых решений. Но каждый раз, когда его лицо появляется в какой-то статье о каком-то скандале с наркотиками, он не может не чувствовать гордость за себя. Он совсем не такой, каким хочет его видеть отец. Он никогда не был. Может теперь, его отец наконец-то начнет это видеть. Ему стоило бы побеспокоиться, что кто-то всегда оплачивает за него залог, и что ему всегда достаются высококлассные адвокаты, которые вытаскивают его из беды. Это беспокоило бы, если бы его мозг не был отвлечен таблетками и травой. Если он начнет об этом слишком много думать, он начнет чувствовать, будто проигрывает. Он отказывается чувствовать себя проигравшим.

✟

В день когда Соён выходит замуж, Субон впервые пробует ешку. Это, блять, прекрасно. Его даже не волнует, что его не пригласили на свадьбу. Он бы все равно не пришел. К тому же, он гораздо круче развлекается с Нарой. Она сексуальная и ей нравится то же, что и Субону. Ей плевать, что Субон встречается с ней только в ночное время. Она такая же сова, как и он. Субон бросает Carnage и начинает идти под никнеймом Neron, когда Нара знакомит его с фетишами. В этот раз в этом есть что-то приятное, когда чужая рука, лежит у него на горле. Когда отец душил его, это причиняло боль. Когда Нара душит его, он чувствует лишь легкость и возбуждение. Его дыхание ни разу не перекрывали настолько, чтобы он почувствовал опасность для жизни. Это чертовски захватывающе, особенно в сочетании с наркотой. Впервые за двадцать семь лет жизни Субона на земле, он не озирается постоянно через плечи. Ему не надо. Те места, в которые они ходят с Нарой, не те места, в которых его нашел бы отец. Охрана в таких местах очень строгая. Проблемы начинаются, когда Субон допускает ошибку, слишком расслабившись. Он начинает встречаться с Нарой в дневное время. Он предложил ей стать его девушкой. Он сказал на интервью, что находится в счастливых отношениях с девушкой, что работает звукорежиссером в заведение, где он часто выступает. Он допустил ошибку, назвав ее по имени. Это, блять, приводит его в бешенство. Прошли годы с тех пор, как фамилия Чхве вообще фигурировала в статье о Субоне. Едва ли кто-то вообще знает о его настоящем имени теперь. – Блядская кома, – кричит он в телефон, накручивая круги в новой квартире. – Ты, блять, неадекватный? – Она тебе не подходила. – сказал отец Субона. Субон невольно нервно рассмеялся. – Она любила меня. Как это может не подходить мне? – Субон, перестань вести себя как ребенок. Ты же знаешь, что девушка вроде нее не стала бы подходящей женой. Серьезно? Все это из-за того, что Нара не была бы хорошей женой? Субон вообще никогда не хотел жениться. Ему около тридцати, он не был в родительском доме семь лет и его отец все еще не отпускает будущее, которое он так настойчиво пытается навязать Субону. – Я больше не Субон, – говорит Субон. – Перестань вести себя нелепо. Ты должен радоваться, что мне не все равно, и я приглядываю за тобой. – Я никогда не просил тебя приглядывать за мной. Смех его отца звучит так высокомерно, что идея действительно вернутся домой, просто чтобы ударить его, кажется заманчивой. – Очевидно, что тебе необходимо это. Я потратил кучу денег, чтобы не дать тебе попасть в тюрьму. Субон издает раздраженный стон. – Ну так дай мне отправится в тюрьму! Мне насрать! – Ты не захочешь отправится в тюрьму, – скучающе говорит его отец. – Ты мягок. Тебе будет больно. Субон даже не пытается указать на лицемерие. В чем смысл? Вместо этого он говорит: – Иди нахуй. – Ной сколько угодно, я просто веду себя как хороший отец, – говорит он. – И всегда пожалуйста, кстати. Эта девчонка могла действительно ранить тебя, если бы вы продолжали в том же духе. Субон даже не спрашивает, откуда отец знает. К этому моменту он уже давно принял тот факт, что за ним следят. Тогда Субону пришлось принять, что неважно что он сделает, неважно, кем он станет – он никогда не сможет сблизиться с кем-то снова. Его отец никогда этого не позволит. Субон ужасно боится одиночества. Ему просто придется найти новые способы заменить отношения.

✟

Субону тридцать лет, когда он выбирает псевдоним Thanos. Прошло три года с тех пор, как ему последний раз звонил отец, три года с тех пор, как он проводил с кем-то больше одной ночи. Он перестал говорить людям свое настоящее имя. Он перестал заводить друзей. У него не было девушек после Нары. Однако он встречал немало девушек похожих на нее. Девушек, которым нравились все те же вещи, что и ему, те, что были полностью довольны заменой “ты мне нравишься” на “я хочу трахнуть тебя”. Благодаря ешке, которая поддерживали его настроение в состоянии постоянной эйфории, Субон обнаружил, что это вовсе не так сложно – чувствовать близость с кем-то, когда он кончает на лицо, как если бы он обнимался с ним. Не то чтобы он мог позволить себе что-то другое. Все в порядке. Ему вообще плевать. Секс в любом случае так же прекрасен, как и любовь. Это практически одно и тоже. Деньги и власть тоже чертовски близки к любви. В отличии от Hellboy, Carnage и всех других личностей, которые у него были, у Таноса было настоящее влияние на рэп-сцене. Люди узнавали его по фиолетовым волосам, а не по фамилии. Когда он наконец наскреб достаточно денег, он набил татуировку “Танос” на спине большими, блочными, черными буквами. Никто не сможет забыть его имя, когда увидят это. Это власть. Все, что ему нужно – это деньги. Это ощущается каким-то знаком, когда он натыкается в интернете на парня, который обещает получить миллиарды, если он вложится в криптовалюту под названием “Dalmation”. У него будет все, если у него будет миллиарды вон. Он наконец-то станет принадлежать сам себе. Отец не сможет его тронуть, если у него будет столько денег. Он может нанять свою собственную охрану. Он сможет сам выплачивать залоги из тюрьмы. Черт, он сможет нанять своих собственных головорезов, чтобы они следили и доставали его отца в ответ. Это ощущается каким-то другим знаком, когда Dalmation обваливается. Он не получил миллиарды вон, а потерял 500 миллионов в мгновение ока. Это должен быть знак. Спустя почти десяти лет попыток Субон наконец проиграл. Он должен был знать, что его отец выиграет в конце. Он всегда был неумолим. Субон думал, что он – тоже. Но Субон был таким большим количеством людей за последнее десятилетие. Он не знает, кто он на самом деле.

✟

Субон уже выполнил три четверти своего плана, когда замечает кого-то на танцполе. Это ощущается каким-то знаком. Возможно, это просто ешка мешает ему думать слишком критически, но в этот момент, когда он видит самого красивого парня в своей жизни, он не может не думать, что это было бы расточительством – бросаться с моста Ханган сегодняшней ночью. Если он так сделает сегодня, он никогда не узнает какого это – целовать кого-то столь очаровательного. Он убьет себя завтра, решает он. Сегодня – он трахнет этого парня. Он перестает смотреть на пропавшие 500 миллионов вон в своем крипто кошельке и засовывает телефон обратно в карман, прежде чем начинает пробираться через танцпол. – Как дела, красотка? Часто тут бываешь? – спрашивает Субон, кладя руки на бедра парня, и начинает танцевать. Парень оборачивается и улыбается ему. У него самая очаровательная улыбка на планете. – Да, чел, – говорит парень. – Я работаю здесь. Я тут каждую ночь. Это должно быть знаком. Субон, должно быть, заглянул в этот клуб не просто так. Возможно, еще не время умирать. – Тогда он только что стал моим любимым клубом, – говорит Субон и наклоняет голову, чтобы поцеловать его. Возможно, это немного быстро, но Субон под кайфом, и впервые за месяц, он активно не думает о своем самоубийстве. Все, о чем он сейчас думает, это то, насколько очаровательный парень и какую сильную эйфорию он ощущает, когда парень целует его в ответ с таким же энтузиазмом. Парень наклоняется ближе, обнимая Субона за плечи. Его руки покрыты яркими, красивыми татуировками. Он такой, блять, красивый, Субон хочет трахнуть его прямо здесь, прямо сейчас. Он хочет многого от этого парня. Но секс – это все, что он может предложить. Прямо сейчас, это звучит действительно ахуенно. Он может чувствовать себя хуево из-за этого завтра. Тогда он сможет и пересмотреть свое решение насчет моста. – Хочешь я сделаю тебе напиток? – перекрикивает музыку парень. Это должно быть знак. Субону не предназначено умереть сегодня. Он должен выпить с самым очаровательным человеком на всем белом свете. Тот факт, что это мужчина, делает все еще более значительным. Субон никогда не чувствовал влечения к мужчинам до этого. Впервые за долгое время, он начинает думать, что, возможно, он знает, кто он на самом деле, а не тот, кем он так упорно старался не быть. Субон понимает, что это знак, когда Намгю отказывает ему в квартире. – Как насчет такого, – говорит Намгю. – Если я увижу тебя завтра в клубе, я сделаю тебе минет. Завтра. Субон не может убить себя завтра, потому что у него теперь запланировано встретиться с самым красивым человеком на планете. Намгю должно быть ангел. Может, это просто эшка, но, возможно, это правда. Намгю красивее любого ангела, которого видел Субон в каталогах Виктории Сикрет. Он красивее всего того, что он видел на этих пыльных старых картинах эпохи Возрождения или на поздравительных открытках. И он хочет увидеть Субона снова завтра. Жаль, что дальше это не зайдет, но, по крайней мере, у Субона есть причина ждать следующего дня.

✟

– Извини, – говорит Субон, когда Намгю отодвигается и садится, прислонившись к другой стороне своего стула. – Это слишком? Конечно, это слишком. Но, справедливости ради, все это слишком. Намгю только что сказал Субону, что любил его в первой жизни. Он только что признался, что морил себя голодом в качестве наказания за любовь. Этого всего слишком, блять, много. – Так тот случай не был первым? – спрашивает Намгю, чувствуя, как его охватывает чувство всепоглощающего ужаса. Субон проводит ладонью по волосам и глубоко вздыхает. – Нет, это был второй. – Прости, – говорит Намгю. Его голос ломается. – Черт, мне правда так жаль. Сука. Это его вина. Возможно, в первый раз он и невольно помог Субону, но во второй раз? Если бы Намгю просто проглотил свое недовольство и перестал требовать больше, чем Субон мог ему дать, возможно, Субон не пошел бы на мост. Его мало утешает знание того, что его жизнь была спасена перед тем, как он успел убить себя. Судьба, которую он встретил, оказалась хуже, чем если бы он упал в реку Хан. – Эй, – говорит Субон, обнимая Намгю за плечи. – Все кончено теперь. Я просто говорю тебе, что произошло. – Но это моя вина, – стонет Намгю в плечо Субона. Конечно, ему кажется, что он теперь дышит, но это не так. Он мертв. Оба раза, когда он умер, это была вина Намгю. Возможно, это он не тот, кто непосредственно убил его, но его собственная глупость привела того к смерти два раза. Субон притягивает его ближе. – Нет, это не так. Ты не обманул меня на миллионы вон или причинял боль людям, которые были мне дороги. Это все делали Менги и мой отец. Ты только помогал мне чувствовать себя лучше. – Я не помогал, – бормочет Намгю. – Я лишь все усугубил. – Говорю же тебе, это не так, – настойчиво говорит Субон. – Просто позволь мне рассказать тебе остальное, хорошо? Обещаю, ты поймешь, что я имею в виду. Намгю вздыхает и кивает головой. Что бы он ни сказал, это не изменит правды, но Субон выслушал его историю. Он должен сделать то же самое. Хотя бы это он может сделать после всего, что он натворил. Он такое ебанное чудовище.

✟

Намгю идеальный. Он никогда не задает вопросы. Он никогда не требует большего. Единственное, что он требует, это чтобы Субон оставил синяки на его заднице и засосы на горле, когда они трахаются. Он никогда не просит звать его по имени, лишь “детка” и “принцесса”. Они так идеальны друг для друга. Будто Намгю просто знает – ему не надо объяснять, что нужно быть осторожными, что нужно встречаться ночью, что нужно следить за тем, кто их видит и кто слышит их имена. Возможно, это просто наркотики сделали Субона немного чересчур сентиментальным, или годы паранойи свели с ума, но кажется будто их души связаны. Они понимают друг друга так хорошо. Возможно, так думать, зная кого-то две недели, ненормально, но и что с того? Не то чтобы Субон может сказать это вслух. Он никогда не может быть уверен в том, что его не прослушивают. И все же, когда Намгю извивается под ним, а с его губ капает сперма, это очень похоже на любовь. Возможно, нетрадиционный вид любви к кому-то, но Субон чувствует, что у них есть в этом общее понимание. “Я люблю тебя трахать” разделяет всего одно слово от “я люблю тебя.” Они не могут быть вместе и Субон никогда не сможет по-настоящему полюбить кого-то, но у них может быть бесконечная череда случайных связей на одну ночь. Отец не попытается причинить боль Намгю, если это все, что их связывает. Хотя иногда все же действительно трудно не хотеть большего. Это ощущается знаком, когда день, в который отец Субона снова находит его номер, становится днем, когда Намгю попросил большего. Больше не будет бесконечной череды ночных встреч. Не будет бесконечной череды завтрашних дней. Это так блять отвратительно, что даже в возрасте тридцати трех лет Субон не смог сбежать от своего отца. Единственное, что бесконечно в его жизни – это чертов отец. Когда Субон утром покидает квартиру Намгю, он не может избавиться от ощущения, что ничего их этого никогда не было случайностью. Чхве Бёнчхоль слишком властен и чересчур психопат, чтобы это было совпадением. Он должно быть знал о Намгю все это время. Он наверняка спланировал свой звонок, чтобы он прозвучал в тот момент, когда Субону будет больнее всего. Ну что ж, хорошо. Тогда он, блять, победил. Субон признает, что он неудачник. Он проиграл турнир, и теперь он потерял Намгю. Да и похуй уже. Не то чтобы он заслужил чего-то из этого с самого начала. – Прощай, принцесса, – шепчет Субон, целуя Намгю в последний раз. Он не говорит “я тебя люблю”. Нет смысла произносить это, когда Намгю все еще спит. К тому же, кто знает, может, где-то в этой комнате установлены скрытые камеры или человек, наблюдающий за ними в шкафу. По этой причине Субон не задерживается. Он не оборачивается, когда уходит из квартиры Намгю. Ему остается лишь надеется, что его память не слишком похерена наркотиками и там сохранится воспоминание о том, как выглядят веснушки Намгю. Эта всегда была его любимая деталь на очаровательном, идеальном лице Намгю.

✟

Два месяца Субон делает вид, что все в порядке. Его отец названивает ему каждый день. Он каждый раз сбрасывает. Он не вернулся в свою квартиру. Он знает, что там его будет ждать машина, если он вернется. Так что вместо этого он запирается в комнате мотеля и смотрит интервью на телефоне. Он чувствует себя абсолютным уродом, когда интервьюер спрашивает его в отношениях ли он, и он отвечает “нет”. Не то чтобы он врал, но чувствует себя таким виноватым, будто соврал. Он чувствует себя еще более виноватым за все те напитки, которые, знает, делает Намгю для него в клубе. Его всегда ждали коктейли, когда он приходил. Знание того, что эти напитки пропадут зря, заставляет его чувствовать себя самым большим подонком на земле. Намгю теперь должно быть так сильно ненавидит его.

✟

Он смотрит “Подземный рэп-батл” на дермовом телевизоре в мотели. Он выглядит как идиот, когда запинается в строчках собственного текста. Когда отец звонит ему, что поиздеваться над этим, он берет трубку. Он заслуживает услышать это. Он огромный неудачник, и он совсем не против услышать это. В середине октября Субон решает вернутся к идеи прыжка с моста Ханган. У него было было уже два месяца, чтобы разобраться, кто он такой и он пришел к выводу, что, прежде всего, он неудачник. Он проиграл турнир, потерял все свои деньги, потерял Намгю, проиграл своему отцу. У него буквально ничего не осталось. Он смотрит на волны реки Хан, когда к нему подходит мужчина в костюме и предлагает ему сыграть в дкаччи. Возможно, это совпадение, возможно, нет. Субону теперь плевать. Ему нечего терять.

✟

Субон знает, что не существует такой вещи, как совпадения. Когда он просыпается в каком-то ебанном помещении с миллиардом других нищих идиотов и парнем в маске, обещающим им деньги за победу в детских играх, он знает, что это не случайность. Он точно знает, что это далеко не совпадение, когда знакомое лицо с очаровательными, идеальными веснушками пробирается к нему и называет его ублюдком. В помещении так много людей. Любой может подслушать их. Субон делает растерянное выражение лица. – Йо? – Не прикидывайся дураком, – фыркает Намгю. – Какого хуя ты кинул меня? Субон старается не показывать это слишком заметно, когда оглядывается по сторонам. – Я не знаю тебя. – Да пошел ты, чувак. Это оправдано. Субон чувствует себя полным дерьмом, за то, что так сбивает Намгю с толку и ранит его, но он также чувствует огромный, блять, восторг. Он абсолютно точно не заслуживает быть счастливым, но тяжело не быть таковым, когда он снова видит Намгю. Он хватает его за руку и тащит в дальний угол помещения, подальше от толпы людей. – Что ты тут делаешь? – По той же причине, что и ты, думаю. Кончились деньги. Вполне возможно, что это совпадение. Субон всегда был слишком параноиком. Конечно, его отец богат и психопат, но для подобных выходок требуется такой уровень богатства и безумия, на которое, возможно, даже Чхве Бёнчхоль не способен. – Точно, ладно. Как так вышло, что ты на дне? Намгю вздыхает и проводит ладонью по волосам. – Это дурацкая история. Я вложил гораздо больше денег, чем следовало бы, на тупую криптосхему. Типа, я должен был догадаться, что чувак с именем MG Coin будет скамером, но что теперь поделать. Не то чтобы я уже не был в долгах. – усмехается он, качая головой. – Но, да. Кончились деньги, подумал, что стоит взять пару выходных на работе и посмотреть что из этого выйдет. Что насчет тебя? – Назови это имя еще раз? – просит Субон, пытаясь сдержать панику. – MG Coin? Ебанная хуйня. Ничего из этого не было совпадением.

✟

– Вездесущие отцы, – пробормотал Намгю себе под нос, прежде чем успел осознать, что сорвалось у него с губ. – Извини? Намгю вздыхает и потирает глаза. – Ты правда думаешь, что твой отец стояла за играми? Субон пожимает плечами. – Я думаю, в мире полно конченный людей, которым нравится делать конченные вещи. – Да, – говорит Намгю, глядя на свои руки. Желание вскрыть корочки на ладонях отчетливо зудит в его голове. Он знает, что в этом больше нет смысла. Нет никакого вездесущего Бога, что поздравит его за этот поступок. Просто большая, космическая случайности, что случайно одарила его нужной дозой вины и паранойе, которые заставили думать, что там кто-то есть. Может у них с Субоном больше общего, чем он думал. – Мой отец был куском дерьма, но он всегда ранил только тех людей, которые были близки со мной, – говорит Субон, ковыряя кожаный подлокотник. – Думаю, мне просто надо было дать объяснение всему происходящему, и отец был самым подходящим вариантом. Наверное это немного эгоцентрично. Думать, что все эти люди умерли, потому что я особенный или типа того. – Не думаю, что это эгоцентрично, – говорит Намгю. – Типа, у тебя были все причины быть параноиком. Субон натянуто ему улыбается. – Полагаю, что так. И все же мой отец никогда не делал что-то столь большое. Его компания волновала его гораздо сильнее, чем об издевательствах надо мной. – Думаешь, мы когда-нибудь узнаем, кто стоит за всем этим? – спрашивает Намгю. Субон фыркает со смешком, натянутым и безрадостным. – Не-а. Не думаю, что загробная жизнь настолько жестока. – Жестока? – эхом повторяет Намгю, наклоняя голову. – Что мы получим от этого знание? Справедливое замечание, полагает Намгю. Если это не Бог и не Чхве Бёнчхоль, то какой смысл от знания их имен? Точно также как знание имени солдата, стрелявшего в него, никак ему не поможет. Это просто конченные люди, делающие конченные поступки. – Ничего, – наконец говорит Намгю. Он замолкает на секунду, не отводя взгляда от глаз Субона. Никаких голубых контактных линз, блокирующих цвет. Больше никаких титулов или псевдонимов, разделяющих их. Они не Танос и Намсу или Мистер Чхве и отец Ким. Но они не не они. Это странно, но больше не так запутанно. И все же Намгю спрашивает: – Что насчет этого? Субон хмурится. – Этого? – Нас, – говорит Намгю, указывая рукой между ними. – Истории. Думаешь, мы получили что-то от этого? – Я надеюсь на это, – говорит Субон со слабой улыбкой. – В смысле, ты не чувствуешь этого? Намгю пожимает плечами. – Думаю, чувствую. Кажется, я понимаю тебя теперь лучше. – Мне тоже так кажется, – говорит Субон. Он откидывается на спинку стула, не отрывая взгляда от своих рук. – Прости меня за все. Множество конченных людей, что творят множество конченных вещей. Субон сам довольно конченный, но, по крайней мере, теперь Намгю знает причину, почему он поступал так, как поступал. И теперь Субон тоже знает, почему Намгю поступал так, как поступал. Оно все еще похерено, но, по крайней мере, больше нет пробелов. Они больше не врут друг другу. – И ты меня прости. Субон вздыхает и потирает лицо руками. – Что нам теперь делать? Это сложный вопрос. Все чертовски запутано. Намгю тянется через подлокотник к руке Субона. – А? – говорит Субон, хмурясь, когда берет руку Намгю в свою. Брови сильнее хмурятся, когда Намгю пожимает его руку. – Что это? – Я Ким Намгю. Приятно с тобой познакомится. В глазах Субона мелькает понимание. Он улыбается – широко, глуповато и такой очаровательной улыбкой, что сердце пропускает удар, – и говорит: – Я Чхве Субон. Взаимно. Они так сильно похерили две жизни подряд. Возможно, в третьей они поступят правильно.