След крыла на сердце

​Ужин в Большом зале Олуха гремел, как обычно. Викинги смеялись, звенели кубками и жадно поглощали запечённую оленину. Но для меня этот вечер был настоящим испытанием. Руки под длинными рукавами рубахи горели огнём — лопнувшие за ночь мозоли сочились сукровицей, а плечи налились свинцовой тяжестью. Каждое движение давалось с трудом. ​Я осторожно потянулась за куском хлеба, стараясь не выдать дрожь в пальцах, но тяжёлый взгляд отца перехватил моё движение. Стоик Обширный нахмурился, отставил кубок с элем и подался вперёд через стол. ​— Эйра, — прогремел его голос, перекрывая гул голосов. — Что у тебя с лицом? И с руками? ​Я замерла. На щеке багровела длинная ссадина от утренней отлетевшей щепки, а манжеты рубашки едва скрывали испачканные землёй бинты. Иккинг, сидевший рядом, тоже с любопытством уставился на меня. ​— Я... — я сглотнула, лихорадочно подбирая слова. — Я была в кузнице Плеваки. Пыталась поднять боевой молот. Тот, что потяжелее. ​Иккинг тихо фыркнул в кружку, зная мои скромные физические данные, но я упрямо вскинула подбородок, глядя отцу прямо в глаза. ​— Он сорвался, — соврала я, не моргая. — Потянул меня за собой, я упала на стойку с заготовками. Но я просто... хочу стать сильнее, папа. Тренируюсь. Чтобы не быть обузой для племени. ​Лицо Стоика изменилось. Суровые складки на его лбу разгладились, а в глазах вспыхнула такая искренняя, глубокая гордость, что мне на секунду стало нестерпимо стыдно за свою ложь. Великий вождь Олуха громогласно рассмеялся и со всего размаху хлопнул ладонью по столу. ​— Вот это моя кровь! Вот это характер! — прогудел он на весь зал, так что старейшины оборачивались. — Слышишь, Иккинг? Учись у сестры! Но, Эйра... — отец погрозил мне своим огромным пальцем, и в его голосе промелькнула редкая мягкость. — Не переусердствуй. Сила придёт со временем, а кости у тебя всё-таки девичьи. Нам не нужна калека перед весенними походами. Поешь как следует. ​Я кивнула, натянуто улыбаясь, и уткнулась в тарелку. Если бы отец знал, какую силу я сейчас взращивала в лесных каменоломнях, он бы лично запер меня в темнице. ​Как только деревня заснула, я снова была у ямы. Вместе со мной из темноты соткался оранжевый силуэт Искорки. Маленький дракончик преданно потёрся о мою лодыжку, тихонько стрекоча, словно докладывал: «Всё чисто, чужаков нет». ​Сарделька на дне ловушки подняла голову. Из её ноздрей вырвалось приветливое облачко пара. За день она проголодалась, и когда я спустила ей на верёвке целую корзину свежей рыбы и ведро чистой воды, Громмель принялась за еду без единого звука угрозы. Она ждала меня. ​— Ну что, Искорка, — я поплевала на израненные ладони и снова перехватила черенок лопаты. Кожа на пальцах протестующе заныла. — За работу. ​Эта ночь превратилась в сплошной кошмар из боли и упрямства. Я вонзала металлическое лезвие в каменистую почву, ломала ногти, выковыривала острые булыжники голыми руками, когда лопата бессильно соскальзывала. Ссадина на щеке снова замироточила от напряжения, пот заливал глаза, но я копала. Ступень за ступенью. Пологий спуск, по которому Сарделька сможет подняться наверх. ​Искорка помогал как мог. Он прыгал рядом, яростно скреб землю когтями и точечно прогревал своим маленьким пламенем самые твёрдые участки, разбивая вековую мерзлоту. Его преданность придавала мне сил, когда руки окончательно отказывались служить. ​Сарделька снизу наблюдала за этим безумным человеческим упорством. С каждым моим ударом лопаты, с каждым выкопанным вершком земли её взгляд становился всё более мягким и... осмысленным. Она видела мою кровь на черенке. Видела, как я шатаюсь от усталости, но упрямо продолжаю пробивать ей путь к свободе. ​В какой-то момент, когда я выгребала очередную кучу тяжёлого щебня, Сарделька плавно подошла к поросшему мхом краю своей темницы. Наполовину выкопанный склон уже позволял ей дотянуться до уступа, где я стояла. ​Она не стала рычать. Она медленно, со всей возможной осторожностью для её огромной массивной головы, потянулась вперёд. ​Я замерла, опустив лопату. ​Её широкая, тёплая морда, пахнущая дымом и съеденной рыбой, мягко коснулась моих исцарапанных, дрожащих коленей. Сарделька тихо, утробно заурчала — этот звук был похож на низкое, вибрирующее мурлыканье огромного кота. Она словно говорила: «Я вижу. Спасибо. Я верю тебе». ​Я опустилась на колени прямо в грязную землю. Искорка устроился у меня на плече, победно вскинув крылышки. Мои израненные руки легли на бугристую, тёплую чешую Громмеля. ​— Ещё немного, девочка, — прошептала я, чувствуя, как слёзы смешиваются с потом на моём лице. — Ещё пара ночей, и ты будешь дома. ​До дна ямы оставалось всего три ступени, но силы окончательно покинули меня, и я упала на землю рядом со своими драконами, засыпая под первые лучи восходящего солнца.