След крыла на сердце

​Тёплый, влажный воздух пещеры Вернира пах солью, сухим мхом и тем самым родным, черничным ароматом, который оставил здесь мой Шторморез. Сарделька устроилась в самом дальнем, защищённом от сквозняков углу. Её массивное тело расслабленно обмякло на мягкой подстилке из лапника, которую мы с Искоркой таскали половину утра. Громмель тихо, благодарно сопела, уткнувшись носом в ворох сухих листьев. Шина, которую я наложила на её сломанное крыло, держалась крепко, а лечебная мазь Готти уже начала снимать воспаление. ​— Отдыхай, девочка, — прошептала я, ласково проведя ладонью по её широкому лбу. — Здесь тебя никто не найдёт. Это наше тайное место. ​Искорка, утомлённый ночным спасением, свернулся калачиком прямо на голове Сардельки, между её тупых ушных наростов. Они выглядели на удивление гармонично — огромный, похожий на скалу Громмель и крошечная, огненная Жуткая Жуть. ​Мне нужно было возвращаться домой, но ноги отказывались служить. Тело после бессонной ночи ломило, ладони, стёртые лопатой, невыносимо пекли даже под чистыми бинтами. Но в груди вместо привычной пустоты горел маленький, упрямый огонёк. Драконы верили мне. Сарделька верила. И это стоило каждой лопнувшей мозоли. ​Чтобы не сойти с ума от усталости по дороге к деревне, я решила пройти через дальний черничник — там, у подножия Одинокой скалы, рос дикий окопник. Мне нужно было обновить запасы трав для Сардельки, пока отец снова не загрузил меня работой по дому. ​Зимний лес встретил меня хрустальной, звенящей тишиной. Снег глубокими сугробами лежал на ветвях вековых елей, и солнце, поднявшееся над горизонтом, заставляло весь этот мир искриться миллионами алмазов. Я шла медленно, опираясь на толстую суковатую палку, когда Искорка (который всё-таки проснулся и полетел за мной, наотрез отказавшись оставаться в пещере) вдруг резко замер в воздухе. ​Его ушные придатки прижались к голове. Он издал тихий, предупреждающий клекот и камнем упал мне на плечо, судорожно вцепившись когтями в мех куртки. ​— Что такое, малыш? — шёпотом спросила я, мгновенно напрягаясь. ​И тут до моего слуха донёсся звук, от которого кровь застыла в жилах. ​Это не был рёв, который викинги привыкли слышать во время налётов. Это был пронзительный, полный ярости и одновременно глубокого, животного отчаяния крик. Смертоносный и надрывный. А вслед за ним раздалось свирепое, тяжёлое хрюканье и треск ломающихся кустов. ​Охотничьи кабаны Олуха. Дикие, огромные твари с вепрями вместо клыков, которые зимой сбивались в безжалостные стаи и разрывали любого, кто встанет у них на пути. Даже взрослые воины предпочитали не сталкиваться с ними в одиночку. ​Спрятавшись за широким стволом старой сосны, я осторожно заглянула в ущелье. ​То, что я увидела, заставило моё сердце пропустить удар. ​В тупике, прижавшись спиной к отвесной ледяной скале, находился Злобный Змеевик. Её чешуя переливалась невероятным, небесно-голубым цветом с ярко-жёлтыми подпалинами на крыльях — потрясающая, царственная красота. Но сейчас эта красота была изранена. Огромный ствол упавшего дерева — видимо, рухнувшего во время недавней бури — намертво придавил её длинный шипастый хвост и левое крыло к земле. Дракониха была намертво заблокирована. Она не могла взлететь, не могла маневрировать. Из её пасти вырывались яростные струи ярко-магниевого пламени, но они лишь ненадолго отгоняли врагов. ​А врагов было трое. Три огромных, покрытых шрамами лесных секача, весом с хорошего быка каждый, медленно сужали круги вокруг пленницы. Их маленькие глазки налились кровью, изо рта шла пена, а длинные острые клыки были направлены вперёд. ​Змеевик яростно шипела, её зрачки сузились до вертикальных щелок. Она снова и снова пыталась вырвать хвост из-под бревна, но лишь бессильно царапала когтями обледенелый гранит. Силы покидали её. Чешуя на боку была распорота клыком одного из зверей, оттуда сочилась тёмная кровь. ​Но самое страшное было не это. ​Чуть позади драконихи, в небольшой расщелине скалы, укрытой сухими ветками, лежало крупное, усыпанное острыми наростами яйцо. Змеевик защищала своё гнездо. Она свила его здесь, в глуши, надеясь вырастить своего малыша втайне от безжалостных топоров викингов, но сама попала в смертельную ловушку природы. И теперь дикие звери шли на запах крови, готовые уничтожить и мать, и её невылупившегося ребёнка. ​Один из кабанов — самый крупный, с порванным ухом — издал торжествующий визг и ринулся вперёд, целясь прямо в незащищённое брюхо драконихи. Змеевик попыталась вскинуть голову, чтобы выдохнуть пламя, но из горла вырвался лишь жалкий сноп искр — её внутренний огонь иссяк. Она беззащитно зажмурилась, прикрывая крылом направление к гнезду. ​В этот момент внутри меня словно что-то оборвалось. ​Я не думала о том, что я слабая. Не думала о том, что у меня нет оружия, а руки превратились в сплошную рану. Я видела мать. Мать, которая отдавала последние силы, чтобы защитить своё дитя. Точно так же, как когда-то моя собственная мама защищала нас с Иккингом по рассказам папы. ​— Назад! — закричала я, срывая голос, и со всех ног бросилась вниз, в ущелье. ​Кабан от неожиданности затормозил, его копыта глубоко взрыли снег в полушаге от Змеевика. Все три чудовища медленно повернули свои уродливые морды в мою сторону. ​Я встала ровно между разъярёнными вепрями и зажатым под бревном драконом. Прямо перед гнездом. Заслоняя собой чужую жизнь. ​— "Эйра, ты сумасшедшая", — пронеслось в голове, но отступать было некуда. ​В руках у меня была только толстая суковатая палка. Я выставила её вперёд, тяжело дыша. На плече отчаянно и грозно зашипел Искорка, его маленькие крылья раскрылись, а из пасти брызнули крошечные огоньки. ​Голубая дракониха позади меня открыла глаза. В её взгляде, полном дикого изумления и первобытного недоверия, читался немой вопрос: «Человек? Человеческий детёныш защищает меня?» ​— Уходите! Пошли вон! — я со всей силы ударила палкой по носу подступившего кабана. ​Дерево с хрустом переломилось пополам. Разъярённый зверь глухо взревел и наотмашь крутанул головой. Острый, как бритва, клык пропорол плотную ткань моей куртки и глубоко вошёл в левое бедро. ​Боль вспыхнула такой ослепительной волной, что перед глазами всё поплыло. Я вскрикнула, падая на одно колено, но упрямо перехватила обломок палки левой рукой, не позволяя себе повалиться на землю. Моя кровь хлынула на белый снег, окрашивая его в багровый цвет. ​Кабан приготовился к решающему броску, чтобы растоптать меня, но этот поступок — эта глупая, жертвенная человеческая храбрость — словно пробудила в Змеевике скрытые, невероятные резервы. ​Дракониха издала такой оглушительный, яростный клёкот, что с ближайших деревьев посыпался снег. С диким, животным усилием, превозмогая боль от ломающихся суставов, она рванула хвост из-под векового ствола. Часть её красивых шипов с треском отломилась, но она освободила хвост. ​Свист! ​Веер острых, ядовитых шипов сорвался с её хвоста, со звоном прорезав воздух. Три огромных снаряда с точностью баллисты вонзились прямо перед мордами кабанов, глубоко уходя в землю. Змеевик выдохнула последнее, самое мощное, ослепительно-белое пламя, выжигая снег вокруг зверей. ​Поняв, что добыча им не достанется, а раненый дракон всё ещё смертельно опасен, кабаны испуганно завизжали, развернулись и бросились наутёк, скрываясь в чаще леса. ​В ущелье воцарилась тяжёлая, давящая тишина. ​Я сидела на коленях в снегу, судорожно зажимая руками разорванное бедро. Сквозь пальцы толчками уходила кровь. Голова кружилась, мир вокруг медленно терял очертания, превращаясь в размытые серые пятна. ​Тяжёлые шаги зашуршали по насту. Змеевик, волоча раненое крыло, медленно подошла ко мне. Её огромная птичья голова опустилась на уровень моего лица. Большие, умные глаза цвета спелого лимона пристально всматривались в меня. В них больше не было той надменной, хищной злости, которой славились Злобные Змеевики. В них застыло глубокое, почти священное безмолвие. Она видела мою рану. Видела мою кровь, пролитую ради неё. ​Я слабо, едва заметно протянула к ней дрожащую, испачканную руку. Мои окровавленные пальцы мягко легли на её тёплый, чешуйчатый нос — прямо в слепую зону, под подбородок, о которой я даже не знала. ​Змеевик вздрогнула. Но вместо того, чтобы отпрянуть, она закрыла глаза и тихо, блаженно выдохнула, прижимаясь своей царственной мордой к моей ладони. В этом жесте было всё: признание, благодарность и клятва верности, которая связывает дракона и человека крепче любых цепей. ​— Громгильда... — прошептала я, чувствуя, как язык становится свинцовым. — Красивая... Береги... малыша... ​Силы окончательно покинули меня. Глаза закрылись, и я повалилась на бок, погружаясь в глухую, беспамятную тьму. ​Громгильда долго смотрела на неподвижное человеческое тело. Она аккуратно подтолкнула Эйру носом, но девочка не реагировала. Маленький Искорка отчаянно пищал, бегая вокруг лица своей спасительницы и теребя её за воротник. Дракониха понимала: этот странный, мягкосердечный детёныш викингов умирает от потери крови. Надеяться на помощь в лесу было не на кого. ​Пересиливая дикую боль в повреждённом крыле, Громгильда бережно, со всей возможной осторожностью подхватила Эйру своими мощными лапами, стараясь не задеть раненое бедро. Сделав тяжёлый, неровный разбег, она с трудом взмыла в воздух, держа курс к окраине деревни. Она знала, где живут люди, но нести раненую к воинам было самоубийством. ​Дракониха приземлилась на самой высокой скале, у подножия которой стоял уединённый хижина старой немой провидицы Готти. Громгильда плавно опустилась на снег перед крыльцом, бережно положила Эйру на деревянный настил и, издав тихий, прощальный клёкот, тяжело взмахнула крыльями, растворяясь в сером утреннем небе. Ей нужно было возвращаться к своему гнезду. ​Спустя несколько минут тяжёлая дубовая дверь хижины со скрипом отворилась. На порог вышла маленькая, согбенная годами старушка Готти с длинным деревянным посохом в руках. Она собиралась пойти в свой небольшой зимний сад, чтобы собрать замороженные ягоды можжевельника, как вдруг её взгляд упал на тёмный сверток на крыльце. ​Старушка замерла. Её мудрые, подёрнутые дымкой глаза расширились. Она поспешно засеменила вперёд, опираясь на посох. ​— М-м-м! — глухо вырвалось из её груди, когда она увидела бледное, как смерть, лицо Эйры и огромную лужу крови, растекающуюся по деревянным доскам. ​Несмотря на свой преклонный возраст, Готти действовала с быстротой и точностью опытного лекаря. Она схватила девочку под мышки и с неожиданной силой затащила её внутрь тёплого дома, поближе к жарко натопленному очагу. ​В это же самое время в Большом зале Олуха царила привычная, душная атмосфера военного совета. За длинным столом сидели старейшины, Плевака и сам Стоик Обширный. Они бурно обсуждали укрепление береговых дозоров и нехватку продовольствия на исходе зимы. ​— Я говорю тебе, Стоик, нам нужно перенести ловушки ближе к южным фьордам! — гремел Плевака, активно размахивая своим протезом-крюком. — Драконы стали хитрее, они облетают наши старые катапульты! ​Стоик хмуро слушал, подперев подбородок огромным кулаком. Его мысли, вопреки важности совета, то и дело возвращались к утреннему разговору с дочерью. Эйра в последнее время вела себя странно: вечно уставшая, бледная, с этими нелепыми рассказами про тренировки в кузнице... ​Внезапно в открытое окно Большого зала с пронзительным криком влетела почтовая белая птица Готти. Она сделала круг под закопчённым потолком и камнем упала прямо на стол перед вождем, тяжело дыша. К её лапке был привязан небольшой клочок пергамента. ​В зале мгновенно смолкли все разговоры. Старейшины переглянулись. Готти никогда не отправляла птиц просто так. Если провидица писала вождю во время совета — случилось что-то из ряда вон выходящее. ​Стоик нахмурился, его густая рыжая борода дрогнула. Огромными, непослушными пальцами он осторожно отвязал пергамент и развернул его. На листе быстрыми, резкими руническими знаками, сделанными углём, было выведено всего несколько слов. ​Стоик вчитался в строки, и в ту же секунду его лицо мертвенно побледнело. Глаза вождя расширились от ужаса, какого викинги Олуха не видели на его лице даже во время самых страшных налётов Красной Смерти. ​— Стоик? — встревоженно позвал Плевака, делая шаг вперёд. — Что там? Что случилось? ​Вождь не ответил. Пергамент выскользнул из его ослабевших пальцев и упал на деревянные доски стола. Плевака перехватил его и прочитал вслух для всего зала: ​«Твоя дочь Эйра у меня. Растерзана дикими зверями в лесу. Потеряла слишком много крови. Молись богам, Стоик. Она умирает». ​Зал ахнул. ​Но Стоика уже не было на месте. ​Великий вождь Олуха, огромный, несокрушимый воин, не раздумывая ни секунды, снёс массивный стул на своём пути. Он вышиб тяжёлые дубовые двери Большого зала одним ударом плеча и на глазах у изумленной деревни на пределе своих сил бросился вверх по склону — туда, где на вершине утеса чернел домик Готти. ​Ветер свистел у него в ушах, морозный воздух обжигал лёгкие, но Стоик не замечал ничего. В его голове стучала одна-единственная, сводящая с ума мысль: «Только бы успеть. Одину, только бы она была жива». Он уже потерял жену. Потерять ещё и дочь, свою маленькую, упрямую Эйру, он был просто не в силах. ​Он бежал так, как не бегал никогда в жизни, оставляя позади кузницу, дома и ошеломлённых воинов, а сердце вождя разрывалось от дикого, беспощадного страха за своего ребёнка.