След крыла на сердце

​​Стоик ворвался в хижину Готти подобно урагану, сорвав дверь с кожаных петель. Его тяжёлое, хриплое дыхание заполнило маленькую комнату, пропахшую сушёной полынью, кипящими отварами и резким, металлическим запахом свежей крови. ​— Эйра!.. — вырвалось из груди вождя глухим, сорванным шёпотом. ​Огромный воин, перед которым трепетали враги и преклоняли колени целые племена, вдруг стал бледным и беспомощным. Он сделал шаг к деревянной кушетке, на которой под толстыми шкурами лежала его дочь. Готти, не оборачиваясь, сердито стукнула своим деревянным посохом по полу, требуя тишины, и продолжила быстрыми, точными движениями затягивать суровые нити на окровавленном бедре девочки. ​Стоик тяжело опустился на колени прямо на грязный пол у кровати. Его огромная, покрытая шрамами ладонь, способная раздавить пивной кубок, с невероятной, пугливой осторожностью накрыла маленькие, холодные пальцы Эйры. ​— О Oдин... девочка моя... — Стоик прижал её ладонь к своей бороде, и его плечи дрогнули. — Это я виноват. Я... старый дурак, подгонял тебя. Радовался, что ты таскаешь эти проклятые молоты в кузнице. Заставил тебя прыгнуть выше головы... Прости меня, дочка. Прости своего непутёвого отца. ​Иккинг вошёл в хижину следом, стараясь не шуметь. Он остановился у дверей, прижавшись спиной к стене. Его лицо было бледным, а руки судорожно сжимали края собственной жилетки. Он никогда не видел отца таким. Изломанным. Напуганным. ​— Готти... она... она будет жить? — хрипло спросил Иккинг, с трудом сглатывая комок в горле. ​Старушка не ответила словесно. Она закончила накладывать повязку, смоченную в резко пахнущей мази, вытерла руки о фартук и провела ладонью по лбу Эйры. Жар был страшным. Провидица повернулась к Стоику и медленно, с трудом покачала головой, а затем указала пальцем на очаг — нужно было постоянно греть воду. Она сделала всё, что могла. Теперь всё зависело от выносливости самой девочки. ​К полуночи Стоика вызвали на побережье — дозорные заметили силуэты ночных охотников в море. Вождь долго не хотел уходить, яростно рыча на старейшин, но долг перед племенем заставил его подняться. ​— Я вернусь к рассвету, — глухо сказал он Иккингу, тяжело хлопнув сына по плечу. — Следи за ней. Если что-то изменится — зови меня сразу. Из-под земли достань. ​Когда отец ушёл, в хижине воцарилась давящая, тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в очаге и прерывистым, свистящим дыханием Эйры. Готти ушла в свою каморку смешивать новые лекарства, и Иккинг остался один у постели сестры. ​Он придвинул низкий табурет, сел рядом и внимательно посмотрел на Эйру. В бреду её лицо то и дело искажалось от боли, она металась по подушке, разметав светлые волосы. ​— Нет... назад... — вдруг слабо, но отчётливо прошептала Эйра, её пальцы судорожно скрючились, словно сжимая невидимое оружие. — Пошли вон... Не трогайте её... Громгильда... беги... яйцо... ​Иккинг нахмурился, подавшись вперёд. ​— Эйра? Ты меня слышишь? — тихо позвал он, касаясь её плеча. ​Но сестра не открывала глаз. Её бред становился всё более бессвязным и пугающим: — Сарделька... крыло... больно... Вернир... где ты, Вернир?.. Не надо цепей... оно железное... искра... Искорка, помоги... ​Иккинг замер. Громгильда? Сарделька? Искорка? Что это за странные имена? На Олухе никого так не звали. Больше всего это походило на клички... но чьи? Каких-то диких лесных зверей? Или она бредила сказками? ​Брат перевёл взгляд на разорванную одежду сестры, которую Готти бросила в угол на кучу тряпья. Движимый внезапным предчувствием, Иккинг подошёл к вороху вещей и поднял куртку Эйры. Готти написала в записке, что на девочку напали кабаны, и раны на бедре действительно выглядели как глубокие порезы от клыков, но кое-что не сходилось. ​Иккинг поднёс ткань ближе к свету очага. На рукаве и воротнике куртки серебрилась тонкая, острая, похожая на наконечник стрелы чешуя небесно-голубого цвета. А на груди остался едва заметный, пахнущий озоном и серой след от ожога. Такой след оставляет только магниевый залп. Залп Злобного Змеевика. ​У Иккина перехватило дыхание. Картинка в его голове мгновенно сложилась в жуткую, понятную любому викингу картину. Никакие это были не кабаны. ​«Один праведный... — подумал он, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса. — На неё напали драконы. Змеевик... Громмель... Они загнали её в лесу». ​Он вернулся к кровати, глядя на исцарапанное лицо сестры с новой, горькой краской страха. Брат решил, что Эйра случайно наткнулась на целое логово чудовищ, которые делили между собой добычу или охраняли яйцо. Что она отчаянно дралась, кричала от ужаса, звала на помощь, пока её рвали на части, а эти странные слова — просто плод её испуганного, перегруженного болью разума. А то, что Готти нашла её на крыльце... Наверное, Эйра из последних сил смогла уползти и доползти до хижины. Чудом вырвалась из этих лап. ​— Глупая... Какая же ты глупая, Эйра, — прошептал Иккинг, и его кулаки сжались. В его глазах загорелась глухая, защитная злость. — Зачем ты пошла в лесную глушь одна? Без оружия... Без щита... Они же безжалостные твари. Они чуть не убили тебя. ​Эйра снова застонала, её голова повернулась к окну. За мутным, покрытым изморозью стеклом хижины, высоко на скальном уступе, на секунду мелькнул крошечный оранжевый силуэт. Две маленькие золотистые точки преданно и тоскливо смотрели сквозь метель прямо на кровать девочки. Но Иккинг этого не заметил — он сидел спиной к окну, крепко сжимая руку сестры и мысленно проклиная весь драконий род за то, что они сотворили с его близнецом.