След крыла на сердце

​Метель за окном хижины Готти выла, как раненый Громобой, швыряя пригоршни колючего снега в мёрзлые стёкла. Внутри дома царил полумрак, нарушаемый лишь ровным, багровым отсветом угасающего очага. Иккинг, утомлённый часами напряжённого ожидания, сморился и тихо дремал на низком стуле, уронив голову на грудь. ​Вдруг тяжёлая дубовая дверь резко распахнулась, впустив в комнату клубы морозного пара и вихрь белых хлопьев. На пороге стоял Харвард. ​Его меховой плащ покрылся ледяной коркой, светлые волосы промокли и спутались от ветра, а грудь бурно вздымалась от бешеного бега. Он тяжело, со свистом дышал, растерянно оглядывая комнату. Металлическая пряжка его ремня со звоном ударилась о косяк, и этот звук заставил Иккинга вздрогнуть и открыть глаза. ​— Харвард?.. — сонно пробормотал брат, потирая лицо. — Ты чего здесь? Твой дозор же на южном мысе… ​Но парень даже не дослушал. Он проигнорировал Иккинга, шагнув вперёд. Его взгляд, дикий и испуганный, намертво приковался к деревянной кушетке в углу, где под горой тяжёлых шкур лежала я. ​Всегда собранный, упрямый и насмешливый Харвард, который в свои неполные пятнадцать лет уже считался одним из самых перспективных молодых воинов Олуха, сейчас выглядел так, будто его самого ударили обухом топора по голове. Вся его напускная викингская суровость испарилась в одно мгновение. Он быстрыми, широкими шагами пересёк комнату и замер у моей постели. Его кулаки судорожно сжались, а желваки на скулах заходили ходуном. ​— Плевака на пристани сказал, что тебя принесла Готти… Что на тебя напали, — хрипло, почти неслышно произнёс он. Его голос, обычно твёрдый и уверенный, дал сильную трещину. ​Харвард медленно, словно у него подкосились ноги, опустился на край табурета. Его большие, мозолистые ладони, пахнущие солью и оружейным маслом, потянулись к моей руке. Он взял мои пальцы — холодные, исцарапанные, с остатками земли под ногтями — и бережно, словно боялся сломать хрупкую стеклянную игрушку, сжал их в своих горячих руках. ​— Иккинг, — не оборачиваясь, глухо позвал Харвард. — Оставь нас. Иди поспи в каморке. Я посижу с ней. ​Брат перевёл взгляд с Харварда на мою бледную руку, зажатую в его ладонях. В глазах Иккинга промелькнуло мгновенное понимание — мальчишеская проницательность подсказала ему, что здесь происходит что-то гораздо более глубокое, чем просто визит вежливости от товарища по деревне. Он молча кивнул, поднялся и тихо прошёл в дальнюю часть хижины, прикрыв за собой занавеску. ​Харвард остался один. В тишине дома было слышно только, как свистит моё тяжёлое дыхание. Парень поднёс мою ладонь ближе к своему лицу, пытаясь согреть её своим дыханием. Его взгляд метался по моему лицу: задержался на багровой ссадине на щеке, на сухих, потрескавшихся губах, на белых бинтах, виднеющихся из-под края шкуры. ​— Глупая девчонка… — прошептал он, и в его голосе смешались злость, отчаяние и какая-то болезненная, щемящая нежность. — Ну почему ты вечно лезешь куда не надо? Почему не сидишь в деревне? У меня сердце чуть не остановилось, пока я бежал сюда через сугробы. Я думал… думал, что опоздал. Что больше никогда не услышу твой дурацкий смех. ​Он прижал мою ладонь к своей щеке, закрывая глаза. Харвард никогда никому бы не признался — даже под пытками, — как сильно эта странная, не похожая на других девчонка запала ему в душу. Пока другие девчонки учились готовить похлёбку и заигрывали с будущими воинами, Эйра смотрела на звёзды, спорила с отцом и обладала таким упрямством, которое могло сдвинуть горы. И сейчас, видя её такой хрупкой, бледной и беззащитной, он чувствовал, как внутри него всё выгорает от беспомощности. ​— Ты должна поправиться, слышишь? — Харвард открыл глаза, и в них блеснули непрошеные слёзы, которые он тут же сердито смахнул рукавом. — Только попробуй сдаться. Если ты выкарабкаешься… я лично выкую тебе самый прочный щит на Олухе. Из лучшей болотной руды. И больше никуда, слышишь, никуда не отпущу тебя одну. Я буду ходить за тобой тенью, даже если ты будешь злиться и прогонять меня. ​Мои веки дрогнули. Сквозь плотный, липкий туман бреда до моего сознания начали доноситься звуки. Знакомый, надрывный голос. Тепло, исходящее от чьих-то больших рук. Жар постепенно отступал, оставляя после себя лишь жуткую слабость во всём теле. ​Я медленно, с огромным трудом открыла глаза. Потолок хижины Готти расплывался, но прямо надо мной очертился силуэт. Растрёпанные светлые волосы, широкие плечи и огромные, полные тревоги глаза. ​— Хар… вард?.. — мой голос прозвучал как сухой шелест листьев. ​Парень вздрогнул. Его лицо мгновенно вспыхнуло густым румянцем. Он тут же попытался вернуть себе прежний, независимый вид: резко отпустил мою руку, выпрямился на табурете и нахмурился, маскируя испуг под привычное ворчание. ​— Ну надо же, очнулась! — громче, чем нужно, буркнул он, хотя его губы всё ещё заметно дрожали. — Ты вообще соображаешь, что творишь, Эйра?! Вся деревня на ушах! Вождь чуть Большой зал не разнёс! Какого Хель ты попёрлась в лесную чащу одна? На тебя драконы напали, ты понимаешь это?! Иккинг чешую нашёл! Ты едва жива осталась! ​Я смотрела на него, удивлённо хлопая глазами. Он злился. Нападал, ворчал, махал руками… Но его выставили с потрохами его собственные глаза — покрасневшие, блестящие от подступивших слёз, и то, как судорожно его пальцы по-прежнему сжимали край шкуры, которой я была укрыта. Он боялся за меня. Так сильно, что это пугало его самого. ​— Хватит… шуметь, — слабо улыбнулась я, пытаясь пошевелить пальцами. — От твоего крика… голова раскалывается. ​Харвард осёкся. Его воинственный пыл мгновенно угас. Он посмотрел на мою слабую улыбку, вздохнул и снова опустил плечи, сдаваясь. Словно перешагнув через свою гордость, он опять аккуратно потянулся к моей руке, накрывая её своей горячей ладонью. ​— Больше так не пугай меня, — тихо, без тени прежней злости попросил он, глядя мне прямо в глаза. — Пожалуйста, Эйра. ​В его взгляде сейчас было столько неприкрытого, чистого чувства, что моё сердце пропустило удар, а к щекам, вопреки болезни, прилил тёплый румянец. Я лишь молча кивнула, сильнее сжимая его пальцы в ответ. В эту холодную зимнюю ночь, под вой метели, мы оба поняли то, о чём до сих пор боялись сказать вслух.