Тяга к монстрам

Итак, из-за непредвиденного стечения обстоятельств Уэнсдей все же отправилась в чертов поход со своими раздражающими одноклассниками и не менее раздражающими родителями. Она обустроила свой домик подальше от остальных. Ей всего лишь надо было исследовать хижину шерифа Галпина, а не участвовать в дурацких социальных игрищах подростков. Конечно, все они ждали вечера, чтоб слушать пение под гитару и робко обжиматься парочками под звездным небом. Энид продолжала строить глазки Бруно, и при этом избегать Аякса. Уэнсдей полагала, что она в бурную личную жизнь Энид Синклер не вписывается сейчас никоим образом. Хотя, конечно, Уэнсдей надеялась, что на этом празднике жизни Энид избавиться хотя бы от одного из своих ухажеров – ей давно уже следовало поговорить с Аяксом. Но, кажется, Энид слишком хотела быть хорошей, и боялась сказать в лицо своему бывшему парню, что он ей больше неинтересен. Уэнсдей фыркнула. Как можно вообще бояться произносить слова? Уэнсдей не любила разговаривать – но никогда этого не боялась. А дальше завертелось… противостояние со скаутами-нормисами, вечер у костров, зомби, которого приютил ее полоумный братец, и который напал на их отца… В общем, ночь выдалась очень даже интересной. Уэнсдей даже получила истинное удовольствие, когда добыла кубок для своей команды. Вернувшись в их комнату в школе после несколько хаотичного отправления учеников обратно, Уэнсдей чувствовала себя прекрасно. Энид зашла со своими чемоданами следом и топталась на месте, и Уэнсдей решила, что она переживает из-за зомби. – Успокойся, он всего лишь сожрал тренера нормисов. Тот был настолько раздражающ, что его все равно кто-нибудь бы убил в ближайшее время, – Уэнсдей пожала плечами и приблизилась к Энид. Ей почему-то хотелось заправить девушке выбившийся локон за ухо. Такое желание было странным для Уэнсдей – ведь подобное прикосновение не имело смысла. Она действительно протянула руку и коснулась волос Энид. И сказала тихо и хрипло: – Ты всегда можешь прийти успокоить нервы в мою постель. Но Энид вдруг отшатнулась от ее пальцев. – Знаешь, Уэнсдей, я тут подумала… – быстро заговорила волчица, отводя взгляд. – Эта поездка в кемпинг решила многое… Я теперь с Бруно. Я еле нашла в себе силы расстаться с Аяксом, это был очень некомфортный разговор… И я не хочу, понимаешь… запутывать ситуацию еще больше. – Ты ничего не запутываешь, – Уэнсдей раздраженно покачала головой. – Мы с тобой не встречаемся. Мы просто делаем приятно друг другу. Потому что «встречаться» так, как встречаются мои родители, с вот этим вечным сюсюканьем, я бы не смогла ни с кем никогда в жизни. Она немного подумала и нехотя добавила: – А встречаться ты можешь с Бруно, – эти слова Уэнсдей процедила через силу, сквозь зубы, удивляя саму себя. Во-первых, ее до сих пор крайне раздражал Бруно рядом с Энид. Хотя, если она, Уэнсдей, руководствуется лишь логикой и холодным рассудком, совсем как ее бабушка – она не может запретить Энид с кем-то встречаться, это нелогично и не хладнокровно. Во-вторых, почему она сейчас врет? Уэнсдей не хотела говорить Энид, что Бруно ее раздражает – ведь иначе Энид могла выбрать Бруно и навсегда запретить Уэнсдей доступ к своему телу. А этого Аддамс не хотела. Она хотела и дальше получать удовольствие с Энид. Поэтому банально пыталась сейчас не разозлить подругу и угодить ей. Совсем как глупые, слабые люди, ведущиеся на эмоциональные уловки. Однако Энид все еще хмурилась и не принимала уступок Уэнсдей. – Да, но Бруно-то не знает, что мы делаем с тобой наедине, Уэнсдей! Это нечестно по отношению к нему! Я не хочу объясняться еще и с ним так, как объяснялась с Аяксом! Не хочу чувствовать себя плохой! Кажется, последние слова Энид выпалила совершенно искренне, но потом запнулась, будто сама от себя таких слов не ожидала. – В этом весь смысл, верно? – фыркнула Уэнсдей. – Ты так боишься быть плохой. Так стремишься быть со всеми милой и любезной. Но ты же волк! Какое вопиющее несоответствие! – Волк не обязательно должен быть плохим! – разозлилась Энид. – Да, но волк не должен быть мягкотелым! – холодно процедила в ответ Уэнсдей. – Знаешь, не тебе указывать, что я должна, а что не должна! – вспыхнула Энид, и Уэнсдей вдруг поняла, что разговор зашел куда-то не туда. Она ведь не хотела с ней ссориться. – Я не хочу продолжать то, что было между нами, потому что это нечестно по отношению к Бруно! – опять начала гнуть свое Энид, и Уэнсдей вдруг стремительно приблизилась к ней, так, что Энид попятилась, и оказалась прижатой спиной к цветному витражу в их комнате. Уэнсдей приблизилась к ней, и их губы разделяли лишь считанные миллиметры воздуха, горячего от их дыхания. – Серьезно? Хочешь отказаться от этого? От того, как нам было хорошо? Что у тебя в голове, как можно добровольно лишать себя такого удовольствия? Энид часто заморгала, переводя взгляд с лица Уэнсдей на ее губы. Синклер покрылась очаровательным пунцовым румянцем, так хорошо различимом на ее светлой коже блондинки, и Уэнсдей хотела… хотела… отчего-то хотела наклониться к ее губам. Хотела коснуться ее губ, хотя зачем? Поцелуи казались чем-то мокрым, противным и сентиментальным. Но сейчас заполошное горячее дыхание Энид касалось приоткрытых губ Уэнсдей, зрачки волчицы расширились, взгляд потерял фокус, ресницы трепетали… Энид задрожала, прижатая к стене… И Уэнсдей вдруг, сильно схватив ее за плечи и встряхнув, порывисто прижалась губами к губам подруги. Она не… не знала техники, ведь ее прошлый поцелуй с Тайлером был таким мимолетным. Уэнсдей просто притискивалась к чужим губам, даже не думая пустить в ход язык. Но Энид, жалобно всхлипнув, приоткрыла губы, и губы Уэнсдей открылись ей навстречу, язык Энид толкнулся Уэнсдей в рот… и уже через секунду девушки целовались, сплетаясь языками, прихватывая губы друг друга, углубляя поцелуй, хотя Уэнсдей даже не предполагала, что она такое умеет. Тело будто действовало само, не поставив хозяйку в известность о своих намерениях, а мозг благостно отключился. Целоваться оказалось очень здорово! Почему-то целоваться именно с Энид! Именно к ее губам Уэнсдей хотела прикасаться! Она даже предположить не могла, что совершенно отвратительный обмен слюной с засовыванием языков друг другу в рот действительно может оказаться приятным! (Уэнсдей всегда казалось странным, что люди – единственные из приматов придумали обряд вовремя сексуальной игры вылизывать полости рта друг друга. Никто в дикой природе больше такого не делал. Хотя, если бы люди плясали перед избранниками, подобно павлинам – было бы еще хуже) Мозг Уэнсдей выдавал эти странные факты, при том, что тело продолжало целоваться и довольно жестко прижимать Энид к витражу, и получать от этого неоспоримое удовольствие. Однако Энид вдруг возмущенно пискнула и с силой оттолкнула Уэнсдей от себя. – Прекрати! – она выглядела растерянной и в то же время возмущенной, запыхавшейся, возбужденной и злой. – Что ты делаешь? Я говорю, что нам надо прекратить, а ты меня… целуешь! Что значит для тебя поцелуй, Уэнсдей? Ты никогда не целовала меня раньше! – Я просто… пыталась тебя убедить! – сказала Уэнсдей, приближаясь на шаг. Но Энид выскользнула между ней и витражом окна и выскочила на середину комнаты, явно не намеренная подпускать к себе Уэнсдей. – Забудь! Я не могу так! Если это будет продолжаться, мы перестанем быть друзьями, Уэнсдей! Я не знаю, как это называется, но точно не дружба! – как всегда гипертрофированно-эмоционально воскликнула Энид, топнула ножкой и умчалась из комнаты, драматично хлопнув дверью. Уэнсдей осталась стоять у окна крайне раздосадованная. Она точно не планировала, чтоб так все обернулось. Ей нужна была Энид, она продолжала ее хотеть и, кажется, дружбой это действительно назвать было сложно.

***

А потом случился бардак в Йеллоухилл, Уэнсдей впала в кому, вышла из комы… Когда она зашла, выпущенная из больницы, в свою комнату, Энид кинулась к ней с восклицанием: «Ты уже вернулась!» Странно, но, зная отзывчивость и мягкий характер Энид, Уэнсдей почти ожидала, что Энид уступит и поведется теперь на любые ее просьбы. Уэнсдей едва сдержалась от грязной манипуляции, желая проговорить в слух: «Я же была в коме, я чуть не погибла, я заслужила твое внимание. Давай снова целоваться». Однако Уэнсдей ненавидела быть жалкой, и это остановило ее от столь позорных слов. Поэтому ничего не изменилось, и даже после комы Энид не вернулась к ней. Еще и злилась, что Уэнсдей считает ее бесполезной. И Уэнсдей навязчиво думала, что хочет тело Энид, и в этом и заключалась злейшая ирония, потому что Уэнсдей даже не предполагала, что получит это тело в совершенно прямом смысле. Нет, честно, когда Розалин Ротвуд пугала ее, что, если видение прервут, последствия будут ужасающими – Уэнсдей предполагала что угодно, но не подобный финт судьбы. Когда она проснулась, привычно скрестив на груди руки, и поняла, что чувствует себя чертовски странно, и осознала, что она находится в теле Энид… ого, она теперь может становиться оборотнем? Однако эту мысль Уэнсдей решила обдумать позже, подскакивая к зеркалу и повторяя: «Нет, нет, нет, нет!» Потому что быть другим человеком оказалось достаточно странно. И, если бы у Уэнсдей имелось чувство юмора, она бы похохотала над тем, как Энид корежится от эмоций в ее теле. Но Уэнсдей достался лишь холодный сарказм. Энид-Уэнсдей ей нравилась меньше, чем обычная Энид. То есть, Уэнсдей видела свое тело, видела, что мимика, жестикуляция, даже взгляд этого тела принадлежат Энид, и что-то в этом было категорически неправильное. Будто Энид, солнечный добрый волчонок, вовсе не может выглядеть, как бледная готическая девушка. Уэнсдей бесило это несоответствие, она хотела бы засунуть Энид обратно в ее тело. Что же касается ее самой… Она чувствовала теперь, каково это – быть Энид Синклер. Уэнсдей все время было жарко в этом теле. Возможно, в этом заключался характер – флегма, хладнокровие, холодная кровь, подразумевали, что организм Уэнсдей холоден сам по себе, а Энид полыхает и исходит жаром от эмоций? Уэнсдей было тепло, она ощущала в себе силу, тело двигалось легче… при этом нельзя сказать, что тело Уэнсдей менее тренированно: во время фехтования или драк Уэнсдей передвигалась молниеносно, она не была медлительной, нет. Но в теле Энид ощущалось больше… свободы. Все время хотелось жестикулировать, прыгать, размахивать руками и, возможно, даже кружиться. Именно поэтому Уэнсдей стала вести себя еще более «заморожено», четко контролируя жесты и передвижения – кажется, лицо Энид держало маску злости, потому что происходящее Уэнсдей раздражало. Но… Теперь у нее было это тело. Она могла касаться Энид – и Энид не смела ей запретить. До сих пор Уэнсдей никогда не ласкала саму себя. Подойдя к зеркалу Энид и посмотрев на себя, примерно в то время, когда Энид умчалась к Аддамсам, а у нее было около часа перед дурацкими занятиями, и вот в этот короткий период, урвав минуты одиночества в их комнате, Уэнсдей подошла к зеркалу, смотрела, смотрела… А потом вдруг принялась стаскивать с себя вещи, потому что она хотела увидеть Энид без ничего. Энид оказалась… вполне спортивной девушкой с сильным телом и небольшой грудью. Под всеми этими вечно пушистыми свитерами было незаметно, что она очень спортивная и подтянутая. Но дело даже не в том… Уэнсдей возбуждала не какая-то идеальность обнаженных тел, которую всегда жаждут видеть у партнера люди – она хотела Энид в целом, ее волчье нутро, ее мягкую оболочку, ее живость движения – Энид сияла своими улыбками и эмоциями, она притягивала внутренним светом, а не тем, что была конвенционально привлекательной девушкой с милым лицом. Уэнсдей посмотрела на себя, на Энид, на ее длинные тощие ноги, и то, как она непроизвольно топчется босыми ступнями по полу, потому что тело Энид начало мерзнуть. Она неуверенно положила руку себе на грудь, погладила полушария, а потом сжала в пальцах сосок. Аддамс понятия не имела, чувствует ли сейчас по-другому, чем в своем теле – потому что в своем теле Уэнсдей себя никогда не ласкала. Прикосновение к соскам было скорее щекотным, но потом Уэнсдей представила, что это ведь Энид, а она так хотела ее касаться, ласкать ее, и от этой мысли, что ей теперь все позволено, по телу прошла сладкая дрожь. Уэнсдей опустила взгляд сквозь зеркало на треугольник между ног. Она вспомнила, что делала с Энид пальцами, тогда, когда девушка ей еще позволяла. Уэнсдей протянула руку, скользнула между ног, прикоснулась указательным пальцем к клитору и сильно нажала. Внутренняя поверхность бедер Энид тут же задрожала и даже слегка подогнулись колени. Уэнсдей вынуждена была расставить ноги пошире, чтоб просто не упасть. Ей почему-то казалось, что ее собственное тело реагировало бы не так бурно. Делая все это с собой, Уэнсдей не прекращала смотреть в зеркало – только потому, что она выглядела, как Энид. Если бы Уэнсдей мастурбировала и была сама собой – ей бы даже в голову не пришло зачем-то пялиться на себя, ее подобное не заводило. Но сейчас она смотрела на Энид в зеркало, однако Энид не была похожа на себя – она казалась слишком напряжена даже в тот момент, когда испытывала удовольствие – для Уэнсдей оказалось слишком очевидно, что в зеркале не Энид. Желанная внешность, но чужие повадки – повадки самой Уэнсдей. Ей хотелось оставаться перед зеркалом и смотреть, но ноги предательски дрожали, как только она снова начала массировать клитор круговыми движениями. Уэнсдей попятилась от зеркала и рухнула спиной на кровать Энид. Мягкость покрывала ощущалась обнаженной кожей спины слишком остро и ярко. Она как будто… у нее даже все волосы на теле дыбом встали, когда она продолжила себя ласкать. Одной рукой она проникала чуть-чуть между складками кожи, потом опять возвращалась к клитору, теребила и терла, чаще и чаще, испытывая это нарастающее чувство: как зреющую внутри тела судорогу, спираль ощущения, которая накручивается, накручивается, возрастает, пока не последует взрыв – вот так Уэнсдей описала бы преддверие оргазма. Причем, если она начинала двигать рукой с меньшей интенсивностью, или теряла нужную точку, которую стимулировала – это чувство нарастающей судороги отступало, терялось, и его приходилось снова «ловить». Но тело Энид возбуждалось охотно и легко – пальцы свободной руки, которой она комкала покрывало, вдруг изогнулись и выпустили длинные когти. Уэнсдей немного опешила – она пока не разобралась, как Энид вообще «вызывает» когти, как работает этот механизм. Стоило ей повернуть голову, отвлечься и поднести к глазам ладонь – когти тут же втянулись обратно. Уэнсдей продолжила ласкать себя (ласкать Энид), изгибаясь на кровати. Все ощущалось совершенно не так, как в ее собственном теле. Наверное, она, Аддамс, была и вправду бесчувственная. Потому что тело Энид чувствовало все – и охотно откликалось на любую ласку, будто радовалось, жаждало получать эмоции, прикосновения, будто было открыто навстречу миру, будто стремилось впитывать в себя все и жить. Уэнсдей не просто чувствовала свои пальцы на клиторе – она чувствовала, как приятно покрывало согревает ей спину, как мурашки расходятся по всему телу, как становится жарко, как учащенно бьется сердце, насколько невозможно оставаться неподвижной – она металась на кровати, хваталась за покрывало, выгибалась в спине, раскидывала ноги, а потом… запрокинула голову и издала утробный рык, переходящий в стон. Ни разу еще Уэнсдей, когда она испытывала оргазмы, развлекаясь с Энид, не позволила себе стонать. Она себя сдерживала. Сдержать же тело Энид оказалось просто невозможным, даже сила воли Аддамс дала трещину! И когда она испытала оргазм, потрясающе мощный, тело не пришло в состояние сладкой истомы, тело взбудоражено, со странным ознобом требовало еще. И Уэнсдей, едва выдохнув и выровняв дыхание, возобновила движение пальцами по клитору. Так, лежа на кровати Энид, ей удалось довести себя до пика пять раз, за временный промежуток чуть больше часа. И при этом животное нутро, зов природы, жажда к совокуплению без стеснений и моральных заслонов, которые придумали себе люди, волк внутри нее, требовали: «Еще, еще, еще!» Удивительно, как в таком случае Энид вообще сдерживалась и не накинулась сперва на Аякса, потом на Бруно? Насколько Уэнсдей сумела уловить из ее восторженного щебетания после свиданий – Энид всего лишь не могла контролировать во время поцелуев когти. Возможно, ее сила воли была даже сильнее сдержанности Уэнсдей? Каково это вообще – все время сдерживать в себе волка? Насколько Энид действительно изменилась после обращения, что ей стал тут же неинтересен мягкий Аякс, что значит быть альфой – самым сильным волком стаи? Капри проболталась об этом, о чем Энид вообще не планировала Уэнсдей сообщать. Приближение полной луны взывало к Уэнсдей, кровь бурлила, и она впервые в жизни не была толком уверена, что контролировать это тело – а Уэнсдей обожала все контролировать – что контролировать это тело у нее получится лучше, чем у Энид. В любом случае, она совершенно не собиралась превращаться в волка, или тянуть до полнолуния – они должны будут разобраться с вопросом и вернуться в свои тела этой же ночью, без вариантов!