Метод Бауер

Это дело должно было стать для меня одним из десятков других — очередным эпизодом в бесконечном рутинном потоке судебной психиатрии. По-настоящему умных, изворотливых серийных убийц в моей практике можно было пересчитать по пальцам одной руки. И уж точно они редко напоминали тех обаятельных голливудских злодеев, что играючи водят за нос полицию и оставляют после себя красиво выстроенные головоломки. В реальности всё выглядело куда прозаичнее. Чаще всего — посредственный эмоциональный интеллект, социальная несостоятельность, застарелые травмы, плохо скрытая импульсивность и жалкая попытка выдать внутреннюю пустоту за нечто особенное. Но Бейонд отличался. Когда я вошла в комнату, он уже ждал меня, сидя напротив, почти расслабленно, слегка подавшись вперёд. Руки свободно лежали на коленях. Взгляд лениво скользил по столу, а затем остановился на мне. Beyond Birthday... Имя, которое за последние месяцы слишком часто мелькало в полицейских отчётах, криминалистических сводках и профессиональных дискуссиях. Человек, ставший живым доказательством того, что интеллект и насилие иногда действительно способны сплетаться в один тугой узел. Почему именно Beyond Birthday? Что заставило его выбрать настолько искусственный, театральный псевдоним? Чем дольше я изучала материалы дела, тем сильнее казалось, что в приюте, где он вырос, детям намеренно не позволяли становиться полноценными личностями. Имена там заменяли буквами, кличками, условными обозначениями. Уровень конспирации был такой, будто это не приют, а секретная школа для будущих шпионов. Что самое интересное, никто из органов опеки и надзорных инстанций не придавал этому значения. Ну буквы вместо имён — и что? В приюте сказали, что это защита личных данных детей. Проверяющим, видимо, этого хватало. Никто не стал копать глубже. М-да… Удобно. Его досье я знала почти наизусть. Каждую фотографию. Каждый протокол. Но, как любил повторять мой давний профессор с кафедры судебной психиатрии: человек начинается не с материалов дела. И уж точно ими не заканчивается. Со временем я всё лучше понимала, что он имел в виду, и всё чаще ловила себя на мысли, что он был прав. Материалы дела, допросы — это всего лишь чужое повествование. История, которую всегда можно интерпретировать так, как удобно рассказчику. Настоящая оценка человека начинается только тогда, когда он сидит напротив тебя и ты можешь наблюдать, как меняется его голос, взгляд, дыхание; как он реагирует на неудобные вопросы и что именно пытается скрыть между словами. Впрочем, собственные реакции я тоже никогда не считала полностью объективными. Первое, что я почувствовала, когда вошла в допросную, было не страхом. И даже не профессиональным любопытством. Отвращение. Не к убийствам — за годы практики чужая жестокость давно перестала производить на меня должное впечатление. Нет. Меня отталкивало другое. Слабость, старательно замаскированная под силу. Большинство серийных убийц любят считать себя хищниками. Особенно те, кому однажды повезло оказаться чуть умнее детектива.... Бейонд был именно таким случаем. Он смотрел на себя как на охотника. Вероятно, даже искренне верил в это. Но в моих глазах он выглядел зверем, угодившим в собственный капкан и слишком ослеплённым своими желаниями, чтобы заметить момент, когда игра давно закончилась. При всём своём интеллекте Бейонд оказался человеком, не способным выдержать собственные импульсы. И именно это в конечном итоге его погубило. Я подошла к столу и медленно села напротив него, машинально отодвинув стул чуть дальше от стола, ближе к двери. За годы работы дистанция от непредсказуемых пациентов со временем стала таким же автоматическим рефлексом, как вдох перед прыжком в воду. — Магдалена Бауер. Судебно-психиатрическая экспертиза. Он слегка приподнял уголок губ. — Рад знакомству, фрау Бауер. Или всё же доктор? Голос у него был неожиданно мягкий. Низкий, спокойный. Именно таким голосом обычно разводят людей на деньги, зовут в секты и обещают женщинам, что "со мной у тебя всё будет по-другому". Доброе утро, мистер… "Бейонд"? Это ваше имя? Он поднял взгляд не сразу. Сначала посмотрел на диктофон. Потом на папку у меня в руках. И только после этого на меня. — Вы можете звать меня как угодно. — А как вам комфортнее, чтобы я к вам обращалась? — Beyond. Если можно. — Хорошо. Тогда начнём. В ходе беседы я буду задавать вопросы о вашей жизни, состоянии здоровья и обстоятельствах дела. Некоторые из них могут показаться вам личными, но они необходимы для проведения экспертизы. Если вы не поймёте вопрос или захотите сделать паузу, скажите мне. — А разве у меня есть выбор, фрау Бауер? — Выбор есть у всех, мистер Бейонд. — Правда? — Тогда, доктор, вам придётся постараться, чтобы мне стало интересно. Мы ведь здесь для того, чтобы вы решили, насколько я безумен. — А вы сами как считаете? Он отвёл взгляд к потолку, будто действительно задумался. — Временами, — тихо сказал он. — А иногда мне кажется, что я просто оказался не в том месте… в слишком подходящее время. Я не стала развивать эту мысль. — Сколько вам лет, мистер Бейонд? Он лениво кивнул в сторону папки у меня в руках. — Там всё написано, доктор. — Я знаю. Но сейчас спрашиваю вас. Он явно не хотел отвечать, и всё же сделал вид, что сохраняет любезность. — Как я уже сказал, доктор, там всё написано. Я сделала пометку, не комментируя. — Образование? — Достаточное, чтобы хоть что-то понимать в этой жизни. — И всё же? Он слегка откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу и скрестив руки в наручниках на коленях, не сводя с меня тяжёлого, ленивого взгляда. — Несколько школ. Частное элитное образование… Всё как надо. Почти образцовый маленький социопат. — Кем вы работали? Он почесал затылок, затем отвёл взгляд к потолку. — Частным детективом… Работы было то слишком много, то вообще никакой. Зато истории попадались занятные. Дальше какое-то время я задавала вопросы, ответы на которые и так уже хорошо знала из материалов дела. Он тоже это понимал и подыгрывал без особого энтузиазма. Но мне были нужны не сами ответы. Мне было важно увидеть, как он реагирует: где злится, где уходит от темы, где начинает играть. Нужно было удержать хоть какой-то разговор. Не доверие, конечно. До него ещё было далеко. Просто чтобы он не закрылся совсем. Я перевернула страницу в блокноте и наконец подняла глаза. — Вы часто чувствовали себя отстранённым от окружающих? — Постоянно. — В каком смысле? Он пожал плечами. — В самом обычном. Люди слишком… Он сделал паузу и посмотрел на меня, будто ждал, что я сама закончу фразу. — Ну как вам сказать, доктор… скучные? Глупые? Или у психиатров для этого есть слово получше? — Сейчас мы говорим не обо мне. — Жаль. Было бы интереснее. — Тогда скажите своими словами. Он усмехнулся. — Предсказуемые. — А себя вы таким не считаете? Он тихо рассмеялся. — С учётом того, где я сейчас сижу, — видимо, не очень. Я невольно улыбнулась. — Самокритика — полезное качество, мистер Бейонд. Он одобрительно кивнул, будто я наконец сказала что-то разумное. — Ранее вы наблюдались у психиатра? — Нет. — Вас когда-нибудь беспокоили бессонница, навязчивые мысли, периоды выраженной тревоги? Он ненадолго задумался. — Попытка самосожжения обычно уже считается достаточным поводом для тревоги? — Обычно да. Но сейчас я спрашиваю о том, что было до этого. Как давно вы чувствовали себя плохо? Он ненадолго замолчал, разглядывая собственные руки. — Не уверен, что это вообще можно назвать "плохо". — Что именно? — Всё. — Мысли о смерти появлялись давно? — Периодически. — В виде суицидальных мыслей или скорее размышлений? Он чуть наклонил голову. — А в психиатрии между ними всё ещё проводят границу? — Проводят. — Тогда… сначала как размышления. А потом как вполне неплохая идея. — Вы планировали это заранее? — Да. — Почему именно самосожжение? Он медленно поднял на меня взгляд. — Хотел наконец буквально "сгореть на работе". Несколько секунд он рассматривал моё лицо, будто проверяя, сработает ли провокация. — Простите… хотел вас немного развеселить. Неудачно, понимаю. — А если серьёзно? Он чуть отвёл взгляд. — А если серьёзно… это довольно символичный способ, не находите? Люди веками очищали огнём всё, чего боялись или не понимали. Вот и я решил последовать старой доброй средневековой традиции очищения огнём. Он слегка улыбнулся. — Только священника не хватало. И обвинения в ереси. Хотя детектив Наоми, думаю, и без этого неплохо справилась. Он сказал это почти спокойно, но в голосе всё равно мелькнуло раздражение. Он едва слышно пробормотал: — Сука… Или мне показалось. Но он тут же посмотрел на меня настороженно. Наверное, проверял, заметила ли я. При упоминании агента ФБР, которая его поймала. Остановила. Не дала закончить всё так, как он хотел. Неудивительно, что он её ненавидел.... И, будь он сейчас на свободе, я почти не сомневалась, чем эта ненависть могла бы для неё закончиться... От этой мысли у меня по коже пробежал холодок. Бр-р… — То есть в этом был символический смысл? Он сухо усмехнулся. На мгновение в его лице мелькнуло что-то похожее на усталое раздражение. — Если человек поджигает себя, доктор, там обычно уже слишком много символического смысла. — И какой смысл был у вас? Он посмотрел на меня почти с укором. — Мы всё ещё ищем символизм? Я, кажется, уже несколько минут только о нём и говорю. У меня внутри неприятно сжалось, к лицу тут же прилило тепло, а к горлу подступил тугой ком. Только не сейчас...Спокойно....Не показать...Только не дать ему это увидеть.... Я испугалась, что сейчас всё испорчу. Он решит, что хватит, с ней дальше говорить бесполезно... Что она глупая.... Или ещё что-нибудь из того, что этот нарциссический маньяк там себе думает. Закроется, откажется работать. Или, что хуже, скажет что-нибудь такое, от чего краснеть придётся уже мне. Господи, сколько я уже этим занимаюсь? А всё равно — каждый раз как впервые. Эмоции и волнение постоянно на предел… Господи… не всё ли равно, какого о тебе мнения этот психопат? Так. Дыши… Раз… два… три… Всё. Успокойся уже, дура… — Что это значило именно для вас? Он на секунду задумался, будто подбирая слово. — Наверное, желание перестать быть чем-то промежуточным. Слабая улыбка снова мелькнула на его лице без насмешки. — Полусуществующим. Полуживым... — Вы сейчас говорите скорее о внутренней пустоте… или об ощущении отстранённости от себя и окружающих? — Нет. Скорее… Он ненадолго замолчал, подбирая слова. — Эмм.... как будто всё.... словно, ты просто наблюдаешь.... со стороны. Его взгляд скользнул куда-то мимо меня. — Люди разговаривают, смеются, строят планы, влюбляются… а ты смотришь на это так, словно между вами стена. Он медленно провёл большим пальцем по сгибу наручников. — И в какой-то момент начинаешь делать что угодно, лишь бы наконец что-то почувствовать... — Бывали ли у вас эпизоды, когда вы не спали по несколько суток подряд, чувствовали необычный подъём энергии, потребность постоянно что-то делать, говорить… или, наоборот, периоды выраженной апатии, когда вам ничего не хотелось? Он коротко выдохнул через нос. — Ха-ха... апатия? Возможно... мании внезапного желания купить яхту, изменить мир или начать писать мемуары о собственном величии тоже иногда проскальзывают. — Навязчивые мысли? — Навязчивые мысли… постоянно — Эти мысли касались чего-то конкретного? Он ненадолго отвёл взгляд. — Обычно людей. — В каком смысле? — Я слишком долго думаю о них.... О мотивах, привычках, мелочах. Кто что скрывает, кто врёт… Обыденные вещи, в общем. — И это доставляло вам дискомфорт? Он едва заметно пожал плечами. — Скорее утомляло. Люди довольно быстро начинают повторяться. — Вам когда-нибудь казалось, что другие люди могут причинить вам вред? Следят за вами, обсуждают вас, имеют особое отношение к вам? — Нет. Люди обычно слишком заняты собой. — Случались ли у вас периоды, когда вы теряли контроль над своими поступками? Он слегка наклонил голову. — А у вас есть более точное определение "терять контроль", доктор? — Агрессия. Импульсивные поступки. Действия, о которых позже жалели. На несколько секунд он замолчал и, задумавшись, прикусил указательный палец. — Терял контроль… вероятно. Есть отрезки времени, которые я помню не так хорошо, как хотелось бы. — Вы помните ночь первого убийства? — Я помню лишь запах верёвки, — ответил он. — И куклы. — Куклы? — Они лежали на полу. Смотрели на меня... — Знаете, что самое странное? В тот момент мне казалось, будто они понимали происходящее лучше меня... — Хотя… возможно, разница между людьми и куклами не так уж велика. Он медленно перевёл взгляд на меня. — Мы ведь все в каком-то смысле марионетки. Разве нет, доктор? Я не ответила сразу а лишь сделала короткую пометку в блокноте, позволяя тишине затянуться. Он наблюдал за мной внимательнее прежнего. — Вам не нравится эта мысль? — тихо спросил он. — Вам комфортнее думать именно так? Он ничего не ответил. Лишь устало провёл пальцами по переносице, ненадолго прикрыв глаза так, будто все происходящее здесь, ужасно утомляло его. Цепь наручников тихо звякнула о край стола, когда он демонстративно, начал зевать. И всё же даже в этой показной скуке чувствовалась фальшь. — Вы часто используете театральные образы, мистер Бейонд. — Нет, это мой способ видеть. — И что именно вы видите? Он не ответил сразу а лишь посмотрел куда-то поверх моего плеча. — Иногда мне кажется, что у людей над головами написано, сколько им осталось… жить. — Или наоборот.... На его лице появилась едва заметная улыбка. — Кто знает. Он задумчиво провёл тонкими пальцами по цепи наручников, и тихий металлический звон на секунду заполнил повисшую между нами тишину. — И давно у вас возникают подобные мысли? — Мысли? — Он тихо усмехнулся. — Нет, это скорее… особенность. — Вы действительно верите, что способны это видеть? Он чуть наклонил голову и снова посмотрел куда-то поверх моего плеча. На секунду взгляд расфокусировался, словно он пытался что-то разглядеть. А потом медленно перевёл глаза обратно на меня. — Иногда цифры появляются особенно чётко… рядом с теми, кто скоро умрёт. — И вы видите их сейчас? Я внимательно наблюдала за тем, как напрягались и расслаблялись мышцы его скул, как едва заметно подрагивал уголок рта, будто сдерживая слова и мысли. Его взгляд на короткие секунды терял фокус, а затем снова становился пугающе ясным и внимательным. Все это время он молчал. Только медленно перебирал тонкими, жилистыми пальцами звенья наручников, и металл отзывался тихим, почти убаюкивающим звоном. Рот оставался чуть приоткрытым, а на уставшее лицо, изуродованное старыми ожогами, ложилась мягкая тень задумчивости, неожиданно сглаживая резкость черт. В эти секунды BB выглядел почти печальным. Он продолжал смотрел куда-то вверх, мимо меня, мимо стен, мимо самой комнаты, — так, словно пытался увидить что-то, существующее за пределами обычного человеческого взгляда. И чем дольше тянулась пауза, тем сильнее возникало ощущение, будто он что-то подсчитывает у себя в голове. Наручники снова тихо звякнули в его руках. Только после этого он медленно повернулся ко мне и мягко улыбнулся, словно мы находились не в комнате для судебно-психиатрических интервью, а где-нибудь за романтическим ужином при свечах. — Нет, — произнёс он тихо. — Но, кажется, вам очень интересно, что именно я вижу, когда смотрю на вас. Я отвела взгляд и сделала короткую пометку в блокноте, сознательно оставив без реакции его попытку перевести разговор в личную плоскость. — Меня больше интересует, насколько вы уверены в реальности того, что видите. Его улыбка стала чуть менее выраженной. — А если я скажу, что абсолютно уверен? — Тогда мне важно понять, насколько критично вы способны оценивать собственное восприятие. Он снова начал медленно перебирать звенья наручников пальцами. Металл тихо звякал при каждом движении. — Вы когда-нибудь сомневались в том, что видели? Он слегка пожал плечами. На секунду его взгляд снова расфокусировался. — Иногда, — произнёс он наконец. — Но обычно сомнения появляются уже после. — После чего? — После смерти. Произнёс он спокойно. Я отметила, что его эмоциональная реакция оставалась удивительно ровной при обсуждении насилия и смерти; выраженной тревоги или аффективной дезорганизации не наблюдалось. — Когда вы говорите о "цифрах", вы понимаете, что другие люди их не видят? Он тихо усмехнулся. — Конечно. — И как вы это объясняете? — Возможно, у меня просто хорошее зрение. — Или, как сказали бы вы… галлюцинаторные переживания. — Меня сейчас интересует не терминология, мистер Бейонд. Меня интересует, насколько вы сами убеждены в реальности этого опыта. Он посмотрел на меня с лёгким интересом, словно ждал именно этого вопроса. — Вам бы очень хотелось, чтобы всё оказалось настолько просто, доктор. — Я лишь рассматриваю возможные варианты. — Нет, вы просто хотите понять, безумен ли я настолько, чтобы не отвечать за то, что сделал. — И что вы думаете сами? — Думаю… вас бы скорее разочаровало, если бы ответ оказался "да". Я ничего не ответила a oн продолжал сверлить меня неподвижным взглядом, почти не моргая. — Вы слышите голоса? — Да. — Это звучит как мысли? Или именно как голоса? — Иногда как мысли. Иногда нет. — "Нет" — это как? Он склонил голову и нервно провёл большим пальцем по костяшке указательного. — Будто кто-то говорит рядом. — Эти голоса… вы можете их различить? Мужские, женские, детские? — Скорее… знакомые. — Они принадлежат к конкретным людям? Он задумался. Или снова сделал вид. — Это скорее… воспоминания о людях, которых уже нет. — Они умерли? — Ушли. Исчезли. Были стёрты... — Что вы имеете в виду? Он посмотрел на меня с удивлением, будто я спросила что-то слишком очевидное. — То и имею в виду. Их просто нет. — Физически? — Их вообще нет. Я не стала уточнять, где именно заканчивается "физически" и начинается "вообще" т.к градус напряжения начал нарастать, и это было видно по тому, как он нервно кусал губы, и тёр переносицу, хотя всё ещё и пытался выглядеть равнодушным. — Хорошо, — сказала я мягче. — Оставим это. Он посмотрел на меня настороженно, будто не привык, что от него так просто отступают. — Эти голоса приказывают вам что-нибудь делать? — Иногда. — Что именно? — В основным заткнуться а иногда становятся более поэтичными, и тогда я слышу, что я ничтожество, всего лишь чужое продолжение идиального начала. — Чужое продолжение кого? Он замер. Пальцы на коленях сжались, потом разжались. — Не знаю. — Чей это голос? Он посмотрел на меня с раздражением. Впервые я увидела в нём такую яркую эмоцию в ответ на, казалось бы, обычный вопрос. Обычно он прятал свои реакции куда лучше – за сухостью, за вежливостью, за интеллектуальным ядовитым подколом или за той же пустотой лица, которая должна была означать спокойствие. — Откуда мне, блять, знать?! — Вы злитесь? Он вдруг рассмеялся. — Вы серьёзно? — Да. Он провёл ладонью по лицу. Раздражение уже было не просто очевидным, оно уже ощущалось почти на физическом уровне, в его стиснутых челюстях, в нервном скрежете зубов, и нижней губе, прокушенной до крови. — Доктор, у меня в голове и так хватает назойливых голосов, а теперь к ним добавился ещё и ваш писклявый, истерический ультразвук с этим ужасным немецким акцентом. Конечно, же я счастлив. — Тем более я всю жизнь мечтал сидеть с незнакомой женщиной и обсуждать, кто именно считает меня ничтожеством. Это же почти свидание. — Для свидания, боюсь, у нас слишком много отягчающих обстоятельств и слишком мало взаимного согласия. Бейонд вдруг рассмеялся, и кажется, даже искренне. Я на секунду растерялась, не ожидая от него такого нормального, человеческого смеха. Он облизнул сухие губы и посмотрел на меня как-то странно, я не знаю, слишком пристально, не так как обычно, а с каким-то влажным, лоснящимся блеском в глазах. — Если честно, это похоже почти на любое свидание. — У вас был печальный опыт? Он чуть приподнял бровь. — У меня был опыт. Этого достаточно. Я отложила ручку в сторону, устало вздохнула и чуть подвинула стул ближе к нему. — Хорошо. Не буду больше вас изнурять насчёт голосов. Вы уже достаточно ясно дали понять, что вопрос вам неприятен. Он развалился на стуле, закинул ногу на ногу и начал нервно мотать ступнёй. Локтем упёрся в подлокотник, голову положил на руку и посмотрел на меня с ленивым, злым интересом. — Ага. Я уже понял. — Мне важно понять другое. Не уверена, что это можно назвать деликатным. — Да? — он чуть склонил голову. — Тогда слушаю вас очень внимательно. — Вы когда-нибудь жалели о содеянном? — Ох, доктор… Он почти разочарованно выдохнул и криво улыбнулся. — А я уже надеялся, что вы спросите, чем я занят сегодня вечером. Но нет. Конечно же, "Жалели ли вы о содеянном". Тьфу. Как скучно... Потом опустил взгляд на собственные руки, повторяя. — Жалел ли я о содеянном… Жалел ли я о содеянном… Жалел ли я? B.B. скривился, будто само слово было ему неприятно, и перевёл взгляд в сторону. — Жалость… — он тихо усмехнулся, медленно перебирая звенья наручников. — Ха-ха… Сложно жалеть о том, чего ты по-настоящему не делал. Металл коротко звякнул в повисшей тишине. Спустя время и бесконечных однотипных интервью между нами начала возникать странная атмосфера. B.B. почти никогда не вёл себя одинаково дважды. Иногда он был удивительно разговорчив, временами почти апатичен, а иногда замыкался настолько резко, будто между сеансами кто-то менял ему личность. Но неизменным оставалось одно — он всегда был начеку. В тот день он уже сидел в комнате, слегка покачивая ногой под столом. Когда я вошла, он не поднял взгляд сразу. Только тихо усмехнулся. — Вы сегодня опоздали на три... нет, — он посмотрел на пластиковые настенные часы на стене, — на четыре минуты и двадцать секунд. — Вы считаете время? — Когда здесь больше нечем заниматься — начинаешь замечать мелочи. Только после этого он наконец поднял глаза. Усталые и внимательные. Под серыми глазами залегли тёмные круги, похожие на два глубоких, почти бездонных колодца. На мгновение я невольно вспомнила фотографии из материалов дела. Того худого, странного парня с почти болезненно живым взглядом, которого задержали несколько месяцев назад. И человека, сидящего передо мной сейчас. За это время он заметно изменился. Стал более живее, расслабленнее и даже разговорчивее, иногда отпуская двусмысленные шутки в мой адрес или в адрес персонала. В его манере общения всегда оставался какой-то скрытый подтекст, но при этом он неизменно пытался держаться дружелюбно, хоть и никогда по-настоящему не терял настороженности. Видимо, Бейонд постепенно переставал нуждаться в своём прежнем амплуа. Хотя некоторые привычки всё ещё цеплялись за него, словно остатки старой роли. Он больше не сутулился так демонстративно и не сидел, скрючившись в три погибели, как на записях первых допросов, которые мы с психологом Леви изучали перед началом экспертизы. Тогда это выглядело почти карикатурно — смесь нервозности, показной отрешённости и плохо скрываемого желания произвести впечатление. Сейчас же в нём появилось что-то другое, наверное, спокойствие и усталость от роли персонажа, которую он слишком долго играл. — Вы выглядите уставшим, мистер Бейонд. Вы спали этой ночью? Он рассеянно провёл пальцем по выступающим костяшкам бледной руки. Немного. — Кошмары? — Нет. Для кошмаров нужен качественный сон. Он ненадолго замолчал, а затем вдруг полез во внутренний карман больничной рубашки. Бейонд неспешно вытащил аккуратно сложенный в причудливую форму красный лист бумаги. Несколько секунд он задумчиво крутил его между пальцами, будто и сам до конца не был уверен в собственных намерениях. Ещё раз медленно провернув лист, он коротко облизнул губы и исподлобья посмотрел на меня — с заметным интересом наблюдая, как мой взгляд невольно задержался на бумаге в его руках. Затем, слегка дрожащими пальцами, всё же протянул его мне. — Это вам. Я не потянулась за бумагой сразу. — Что это? — Эмм… Уголок его губ едва заметно дрогнул. — Сложный вопрос. Он медленно наклонился вперёд, всё ещё держа сложенную фигурку между длинных, жилистых пальцев, испещрённых тонкими старыми шрамами. — Вообще-то я хотел сказать “подарок”, но это звучит, наверное, слишком… лично, да? — Поэтому вот… Я спокойно смотрела на него, не двигаясь с места. — Зачем вы это мне принесли? Бейонд медленно опустил взгляд на собственные руки, задумчиво проводя большим пальцем по краям бумаги. — Наверное, хотел проверить одну вещь. — Какую именно? Он поднял глаза и посмотрел внимательно. — Мне стало любопытно, насколько вам самой любопытно. — И что бы это значило? — М-м… Он сделал вид, будто действительно задумался. — Если возьмёте — значит, вам интересно. — А если нет? Его улыбка стала еще шире. — Тогда не берите. Я всё-таки после недолгих раздумий, с настороженностью взяла его "подарок". На мгновение он задержал дыхание, и прежде чем отдать оригами, я почувствовала почти невесомое прикосновение его большого пальца к моей коже. Покрутив в руках аккуратно сложенного из тонкой красной бумаги, как оказалось, бумажного журавлика, я подняла взгляд на Бейонда в недоумении. Он де, в свою очередь, наблюдал за моей реакцией с почти болезненной сосредоточенностью. Его, по всей видимости больше волновало не само оригами, а моя реакция на него. Ещё раз медленно прокрутив бумажного журавлика с разных сторон, я начала его разворачивать прямо у него на глазах. Бейонд ничего не сказал a лишь замер, переводя взгляд то на меня, то на лист в моих руках. Один за другим сгибы расправлялись, возвращая бумаге первоначальную форму. Вскоре в моих руках снова лежал тонкий красный лист. Его покрывали длинные ряды цифр, написанных мелким, почти каллиграфическим почерком. Одни числа были зачёркнуты, другие — тщательно обведены кружком. Часть повторялась по нескольку раз. На первый взгляд всё выглядело абсолютно бессмысленно. Я медленно подняла глаза. — Что это? Он не ответил сразу, продолжая смотреть на меня с нескрываемым любопытством и почти детским азартом. — А вы как думаете? — Похоже на шифр. — Боже… да вы гений, доктор. Ха-ха… Он откинулся на спинку стула, нервно покусывая, тонкие, пересохшие губы. — Хотя нет. На шифр это было бы похоже, если бы я хотел что-то от вас спрятать. — А вы не хотите? — Наоборот… Он медленно поднял взгляд куда-то вверх, к тусклому потолочному свету и тяжело выдохнул. — Знаете, в чём ошибка человеческого восприятия, доктор? — Люди думают, что время идёт вперёд. — А оно разве не идёт? Он чуть улыбнулся. — Для нас — идёт. В этом и проблема, — он разочарованно вздохнул. Поэтому мы так уверены в том, чо время предостаточно.... Сегодня можно передумать. Завтра ещё можно успеть. Через неделю всё ещё можно исправить... Затем он начал медленно проводит пальцами в воздухе, будто дирижировал невидимым оркестром, и склонив голову набок, завис, словно вслушиваясь в пустоту комнаты. — Свобода воли — странная вещь, доктор. Она создаёт иллюзию, будто решение появляется само по себе. Бейонд потянулся к пластиковому стакану с водой а затеммедленно откинулся на спинку стула. Сделав небольшой глоток, он отвёл взгляд куда-то в сторону, делая вид, что потерял интерес к разговору, или просто заставлял меня терпеливо ждать продолжения. Он рассеянно играл со стаканом, медленно двигая его по поверхности стола. Создавалось впечатление, будто он собирается с мыслями. Хотя куда больше это походило на то, что затянувшаяся пауза просто доставляет ему удовольствие. — А вы думаете иначе? — наконец, не выдержав, спросила я. В помещении повисла тишина. Мой вопрос повис в воздухе. Бейонд не спешил отвечать, а лишь молча рассматривал пластиковый стакан на столе, опустив голову. — ...Я думаю, что к моменту выбора слишком многое уже предопределено, — произнёс он наконец. — И именно поэтому так необходимы нарративы. Религия. Искусство. Медицина. Даже мораль. Всё, что позволяет придать смысл тому, на что мы почти не влияем. Он ненадолго замолчал. — А меня всегда интересовали не объяснения, а закономерности. Точки, после которых изменить исход уже невозможно. — Точки невозврата? — Именно, доктор. Его взгляд снова остановился на цифрах. — У любой структуры существует точка, после которой обратного отсчёта уже нет. То, что мы называем неизбежностью, хотя до последнего убеждаем себя в том, что всё ещё можем хоть на что-то влиять. — И поверьте, доктор… я пытался. Постоянно. — Что именно? — Найти место, где ещё можно было вмешаться. — И нашли? — Иногда кажется, что нашёл. А потом понимаешь, что сама попытка вмешаться уже была частью того, что должно было случиться. Я внимательно наблюдала за тем, как изменилось выражение его лица. Впервые за весь разговор в его голосе появилось что-то настоящее. Он начал говорить неожиданно эмоционально — без привычного напускного спокойствия, без попытки произвести впечатление или сыграть очередную роль. Его брови едва заметно приподняюимались, а в уставшем взгляде проступило что-то похожее на искреннюю, почти болезненную озабоченность тем, о чём он говорил. Медленно проведя ладонью по аккуратно остриженному ёжику волос, он тяжело выдохнул, опустил плечи и склонил голову ещё ниже, почти к самой груди, обхватив себя руками за плечи. — И что именно вы хотите этим сказать? — Что люди слишком переоценивают свободу воли. Его пальцы снова лениво прокрутили пластиковый стакан по поверхности стола. — Нам нравится думать, что мы принимаем решения самостоятельно. Что в любой момент способны остановиться, измениться, спасти себя или других. Он усмехнулся, облизав губы и отпил ещё немного воды, крутя пластиковый стакан воды в руках. — Но чаще всего человек просто медленно движется по заранее предначертанной дороге в этом структурированном хаосе нелепых случайностей и парадоксов. Он поднял на меня взгляд. — Вам ведь знакома эта проблема, доктор. — Смотреть, как люди называют "случайностью" то, что было неизбежно с самого начала. — Детерминизм — удобная концепция, мистер Бейонд. Он едва заметно приподнял бровь, мельком посмотрев на меня из подлобья. Я же, в свою очередь, продолжила, чуть удобнее устраиваясь в кресле, поправляя задравшийся край рубашки и машинально прокручивая ручку между пальцами под столом. — Вы ведь сейчас пытаетесь сказать, что всё произошедшее было предопределено, в следствии каких-то причин и событий ведь так? Несколько секунд он молчал, а затем вдруг резко, уже в голос, почти истерично, но при этом как-то неправильно рассмеялся. Его смех был слишком наигранным, пустым и неестсвенным, словно записанным на плёнку. — Ха-ха… ха… Смех оборвался так же внезапно, как начался. Опустив взгляд на разложенный между нами лист бумаги с исписанными им числами, он вдруг резко встал и потянулся через стол в мою сторону, схватив края бумаги и притянул к себе. Цепь наручников резко звякнула, металл натянулся с неприятным треском. Он медленно поднял на меня холодный, неподвижный взгляд. Я рефлекторно отодвинулась чуть дальше. — Нет, доктор, — произнёс он уже спокойно. — Я этого не говорил. Я лишь сказал… — Могу у вас одолжить ручку? Мне нужно здесь кое-что подправить. Я осторожно протянула ему ручку, стараясь сохранить спокойный, ровный тон. — Только без резких движений, хорошо? Он чуть заметно улыбнулся, будто сама фраза его позабавила. — Постараюсь, — со смешком сказал он. Взяв ручку, он наклонился над листом. Несколько секунд в комнате слышался только слабый скрип стержня по бумаге и редкое металлическое позвякивание цепи при движении руки. Он быстро поставил возле одной из комбинаций маленькую точку и медленно отложил ручку. — Готово, — произнёс он почти игриво. Я забрала лист, быстро пробегая глазами по цифрам в попытке понять, что именно изменилось. И замерла. Дата. Моя дата рождения. Чёрт возьми… откуда он знает мою дату рождения? Внутри всё неприятно похолодело. Какая сволочь в психушке вообще могла проболтаться ему обо мне? Я подняла взгляд на него, пытаясь не выдать весь спектр эмоций, вспыхнувших за одно мгновение — раздражение, тревогу, растерянность и какое-то чувство бессилия. А он лишь молча улыбался, уже не скрывая своего любопытства, и внимательно вглядывался в моё полное страха и недоумение лицо. Затем он лениво потянулся в кресле, подняв руки над головой, и сладко зевнул сквозь хитрую, насмешливую улыбку, даже не пытаясь скрыть, насколько его забавляла вся эта ситуация. — Знаете, что самое неприятное в детерминизме, доктор? Я подняла на него взгляд. Он смотрел на меня с нескрываемым чувством превосходства, словно читал мои мысли, пока я сидела напротив в полном замешательстве, пытаясь понять, что, чёрт возьми, происходит, откуда ему известна дата моего рождения и что ещё он успел узнать обо мне в этой проклятой клинике. — Самое неприятное в детерминизме, доктор… — повторил он, медленно переплетая пальцы. — …это момент, когда человек начинает понимать, что некоторые события были предрешены задолго до того, как начали происходить. У меня внутри всё неприятно сжалось. — Скажите честно, доктор… — почти шёпотом произнёс он. — Что пугает вас больше: то, что я знаю дату вашего рождения… или то, как много ещё могу о вас знать? А может, вас больше интересует, кто тот ублюдок, который о вас проболтался?.. Ха-ха-ха… Он надрывно рассмеялся. В коридоре звякнула тележка, послышались приглушённые голоса. Затем в дверь коротко постучали. Я отвела взгляд и быстро закрыла папку. — На сегодня достаточно, — спокойно сказала я. Он лишь склонил голову, продолжая смотреть на меня и истерично смеяться. Я остановила запись на диктофоне. — Интервью окончено. После этого я молча вышла из кабинета.