Посиделки в баре

Рагата вернулась домой с лёгкой улыбкой на лице. День был долгим — работа, потом бар, где снова всё прошло неожиданно тепло. Она всё ещё ощущала внутри мягкое послевкусие смеха и той лёгкой радости, которую оставляло общение с Джексом. Казалось, после таких вечеров стены её квартиры переставали казаться такими холодными и пустыми. Она закрыла за собой дверь, аккуратно поставила сумку на полку в прихожей, повесила жакет на плечики и прошла в ванную. Там она неторопливо смыла макияж, позволив коже отдохнуть, затем включила воду и умылась. Вода была чуть прохладной, бодрила, и это ощущение контрастировало с тёплым покоем внутри. Она аккуратно промокнула лицо полотенцем, расправила кудри пальцами, взглянула на своё отражение и тихо улыбнулась. — Сегодня был хороший день… — прошептала она самой себе. Рагата переоделась в домашнее платье светлого, кремового оттенка, мягкое и удобное. Пробежалась босыми ногами по полу, на кухне включила чайник, достала свою любимую кружку с узором васильков. Пока вода закипала, она расставляла на столике в гостиной разные мелочи, словно пыталась придать комнате уют, которого так не хватало. Она вернулась в прихожую и открыла сумочку. Там лежала аккуратно сложенная фотография в конверте — та самая, где они втроём: она, Джекс и бармен. Фотография ещё хранила запах свежей краски, словно кусочек тёплого вечера теперь принадлежал ей. Рагата заранее приготовила для неё рамочку — простую, белую, с тонким ободком. Она бережно вставила снимок внутрь и, задержав дыхание, поставила рамку на комод. Прямо рядом стояла другая — с семейной фотографией. Две рамки рядом смотрелись странно. Одна — теплая, домашняя, живая, где они все улыбались так естественно, будто были действительно родными. Другая — строгая, официальная. На ней вся её семья: мать сдержанно улыбается, словно это обязанность; отец с каменным выражением лица; сестра, старшая и всегда идеальная, с лёгкой хитрой ухмылкой; сама Рагата — слишком напряжённая, с осанкой, словно её специально учили держать подбородок ровно и не двигаться. Она нахмурилась. Сердце сжалось, когда взгляд зацепился именно за ту рамку. Казалось, её будто ударило воспоминанием. — Чёрт… — шепнула она и опустилась на диван. Но взгляд снова притянула рамка с Джексом. Он на фото был живой, смешной, в улыбке — огонёк. А рядом бармен, спокойный и чуть смущённый. И она — счастливая, без маски, без этого ненужного напряжения. Рагата вздохнула, вытащила ещё одну фотографию. На ней был только Джекс — тот момент, когда он смеялся, прикрываясь рукой, а уши его чуть задорно торчали в стороны. Она невольно улыбнулась в ответ. — Дурачок… — сказала она тихо, но в её голосе было столько тепла. Она вставила фото тоже в рамочку и поставила рядом. Теперь на комоде стояли три изображения: два с баром и Джексом — яркие, живые, настоящие. И одно — семейное, холодное и чужое. Взгляд снова упал на последнее. И что-то кольнуло внутри. Она словно почувствовала, как время тянет её обратно, туда, в день фотосессии.

***

Погода тогда была пасмурной, серое небо словно нависало над домом. Рагате было пятнадцать. Уже с утра в доме стояла напряжённость. Рагата тщательно собиралась: расчёсывала кудри, примеряла разные платья. Она знала, что такие семейные съёмки случаются редко — последний раз были лет в одиннадцать, и тот день ей почти стёрся из памяти. Сегодня же она решила, что должна выглядеть идеально. Она выбрала своё любимое голубое платье — лёгкое, с пышной юбкой. Оно казалось ей праздничным и светлым. На голову она повязала голубой бантик, сделала лёгкий макияж: немного блеска на губы, чуть подведённые глаза. Её сердце колотилось, но в глубине души она надеялась — может, этот день всё изменит. Может, они все вместе наконец-то будут счастливыми. Она вошла в гостиную, где родители уже сидели. Мать посмотрела на неё строгим взглядом сверху вниз. — Что это за наряд? — спросила она сухо. — Ты выглядишь как ребёнок на утреннике. И сними этот бантик, ты же не маленькая. — Но… я… — Рагата запнулась. — Переоденься, — ровно сказала мать. — Не позорь нас. Посмотри на сестру — учись. Старшая сестра сидела чуть в стороне, в элегантном белом платье, с собранными волосами, и уже готовилась к съёмке. На её губах мелькнула та самая ухмылка — вроде дружелюбная, но в ней чувствовалось превосходство. Рагата сжала руки в замок перед собой, пытаясь удержать лицо неподвижным. Родители не любили, когда она показывала эмоции. Она тихо кивнула: — Хорошо… Она развернулась и ушла в свою комнату. Дверь закрылась, и только тогда слёзы скатились по щекам. Они были почти беззвучными, но горячими. Она быстро стянула платье, отбросила в сторону бантик. В шкафу висело серое, узкое платье, которое купила ей мать. Оно было строгим, взрослым, лишённым всякого очарования. Рагата натянула его, посмотрела на себя в зеркало и едва узнала собственное отражение. Сняла все украшения, убрала блеск с губ, лишь оставила макияж, который теперь казался слишком ярким. Она смотрела в зеркало — и вдруг слова матери отозвались в голове эхом. «Не позорь нас». «Возьми пример со старшей сестры». «Ты выглядишь как ребёнок». — Дура… — прошептала она себе в отражение. — Ты настоящая дура… вырядилась как пугало. Позорище. Всех разозлила. В груди всё сжалось. Она резко схватила пряди своих кудрей и натянула их вниз, будто пытаясь вырвать. Потом вцепилась в лицо, словно пыталась содрать с себя кожу, стереть всё выражение. Она тряслась, но звука почти не было. Только прерывистое дыхание и тихие всхлипы. Хотелось закричать, разрыдаться, но нельзя. Родители не любили эмоций. Это было слабостью. Слёзы текли, сердце колотилось, пальцы дрожали, и она не знала, сколько времени прошло. Всё будто сжалось до одной точки — отражения в зеркале. И вдруг — стук в дверь. Тихий, но отчётливый. Она быстро подняла ладони к лицу, смахивая остатки слёз, и заставила себя глубоко вдохнуть, выровнять дыхание. Щёки уже горели, ногти всё ещё оставляли красные полоски на коже, но она натянула на себя маску безэмоционального спокойствия. Дверь приоткрылась. На пороге стояла её старшая сестра. Та самая, что всегда появлялась в таких моментах — не вовремя, но с вечной ухмылкой, словно нарочно. — Ты ещё не готова? — спросила она, приподняв бровь, и её улыбка скользнула тонкой линией. — Поторапливайся, а то без тебя начнут. В голосе не было злости — лишь лёгкая насмешка, привычная игра, от которой Рагате хотелось провалиться сквозь пол. Сестра хихикнула, заметив, как взгляд Рагаты упал на пол, тусклый и опустошённый. Она медленно вошла, закрыв за собой дверь, и, будто наслаждаясь ролью хозяйки положения, легко подтолкнула её к стулу. — Сядь, — сказала она мягко, но так, что спорить было невозможно. Рагата подчинилась. Сестра встала сзади, взяла щётку с её комода и начала причесывать. Зубцы скользили по спутанным прядям, и каждая неровность отзывалась болезненным дёрганьем. — Что ж ты так волосы запустила, Раги? — протянула сестра с фальшивой заботой, в голосе слышалась тень ехидства. — Такое чувство, будто ты их вырывала… Слова ударили больнее, чем щётка. Рагата невольно вздрогнула и даже чуть подавилась воздухом, потому что сказанное звучало слишком близко к правде. Она упрямо продолжала смотреть на пол, сжав ладони в замок на коленях. Каждый взмах щётки был словно напоминанием о её слабости, а каждая улыбка сестры — доказательством, что она всегда останется проигравшей. — Ну ничего, — продолжала старшая, не уставая от собственной игры. — Мы сделаем из тебя красоту. Главное — не сопротивляйся. Воздух вокруг стал густым, тягучим, будто в комнате не хватало кислорода. Шорох щётки, лёгкие вздохи сестры, редкое скрипение пола — всё это усиливало ощущение, что реальность давит со всех сторон. Наконец сестра отложила щётку и, поправив ей прядь у виска, чуть наклонилась вперёд. В её улыбке было слишком много яда. — Поторапливайся, Раги. И… — она сделала паузу, явно наслаждаясь моментом. — Приведи своё лицо в порядок. Такое милое личико не должно выглядеть, как после драки. Она щёлкнула языком и вышла, оставив за собой тихий смешок. Дверь закрылась. Рагата резко вскинула глаза на зеркало. Лицо отражало усталость и что-то ещё — следы недавнего срыва. Щёки чуть покраснели, под глазами — лёгкие тени. На секунду ей показалось, что она видит чужую девочку, измотанную, загнанную в угол. С тревогой, почти паникой, она бросилась поправлять макияж. Пудра скрыла красноту, тональный крем выровнял следы. Она тщательно подкрашивала ресницы, стараясь придать лицу бодрости. С каждой мазкой кисточки в голове звучала одна и та же мысль: никто не должен знать. Никто не должен видеть. Через десять минут в зеркале снова стояла «идеальная» младшая дочь семьи. Ровная спина, приглаженные волосы, спокойное выражение лица. Всё — как надо. Всё — как они хотят. Съёмка проходила в большом зале фотостудии. Серые стены, искусственный свет, огромный чёрный фотоаппарат на штативе. Всё выглядело слишком формально, слишком холодно. Фотограф говорил короткими командами: — Встаньте ровнее. — Руки так. — Улыбка, но не слишком. Отец стоял, скрестив руки за спиной, мать — сдержанно выпрямившись. Сестра слегка наклонила голову, её ухмылка оставалась неизменной даже под вспышкой камеры. А Рагата… Рагата просто выполняла команды. Когда ей сказали выпрямить плечи — выпрямила. Когда указали поправить прядь — подчинилась. Внутри же было пусто. Настолько пусто, что даже раздражение, даже обида исчезли. Осталось лишь глухое, вязкое чувство — будто она никто. "Я не разбираюсь ни в чём. Я ничего не знаю. Я пустое место. Зачем спорить? Лучше молчать и делать, как говорят…" Щёлк. Щёлк. Каждый звук камеры врезался в память. И вот — та самая фотография. На ней все сидели идеально ровно, почти безэмоционально. Мать — со слабой, строгой улыбкой. Отец — каменное лицо. Сестра — хитрая ухмылка. А Рагата… пустой взгляд прямо в объектив. Ни тепла, ни радости. Просто отражение, которое заставили запечатлеть.

***

Воспоминание растворилось так же резко, как и началось. Она снова стояла у окна своей квартиры, уже взрослой, с чашкой горячего чая в руках. За стеклом медленно тянулся вечерний город, редкие прохожие спешили домой, фонари разливались мягким светом. Но внутри… внутри всё стало серым. Вкус чая больше не радовал, аромат казался плоским, пустым. Мир снова превратился в черно-белый. Её взгляд застывал на улице, но мысли были далеко. И чем дольше она смотрела, тем сильнее глаза становились пустыми. Как на той фотографии.