Посиделки в баре

Высокое стеклянное здание, куда направлялась Рагата, в вечерних огнях города казалось почти зеркальным. Огромные окна отражали фонари и редкие снежинки, кружащие в холодном воздухе. Здание возвышалось над соседними домами, словно глядело свысока на весь квартал. Внутри горел мягкий жёлтый свет — чужой, но в то же время манящий. Рагата немного нервничала, поднимаясь по ступенькам к стеклянным дверям: ночёвка у сестры… даже само это слово отзывалось в сердце чем-то новым и волнующим. Она привыкла встречаться с ней на прогулках, в кафе, в шумных парках или в тишине узких улиц, но провести ночь — впервые. Как только она вошла в просторный холл, её тут же встретила сестра. В отличие от официальной и строгой манеры, которую та обычно держала при других, здесь, в домашней обстановке, её лицо озарила улыбка. Настоящая или сыгранная — Рагата не думала, ей хватало того, что сестра протянула руки и крепко обняла её. — Наконец-то, — тихо произнесла она, вдыхая аромат её волос. — Я уж думала, ты заблудилась. — Заблудилась? Этот дом невозможно не найти, он выше половины города, — засмеялась Рагата и с восхищением огляделась вокруг. Они поднялись лифтом на одиннадцатый этаж. Квартира оказалась просторной, но удивительно пустой. Белые стены, широкие окна, от пола до потолка, через которые можно было разглядеть огни вечернего города. Но мебели было мало: аккуратный диван, большой стол без скатерти, пара книжных полок почти без книг. Всё выглядело стильно, но холодно, как в шоуруме. — Уютно, да? — заметила сестра, будто угадывая её мысли. Рагата вежливо кивнула, хотя в глубине души отметила: в этой квартире нет души. Сразу видно, что квартира съёмная. Слишком идеально, слишком правильно, будто здесь никто не живёт. Только сумка сестры у двери и пара аккуратно расставленных вещей напоминали, что в помещении есть хозяйка. Сестра хлопнула в ладоши: — Ну что, начнём нашу ночёвку? Рагата засветилась улыбкой и, не сдержавшись, вытянула из своей сумки два огромных мягких кигуруми. Пастельно-розовое и небесно-голубое, с ушками, хвостиками и смешными мордочками пони. — Та-дам! Я специально купила! — с гордостью произнесла она, протягивая один сестре. Та приподняла бровь. Секунда молчания показалась вечностью: лицо сестры застыло в выражении едва ли не презрения. Но потом её взгляд упал на сияющие глаза Рагаты, такие открытые, такие искренние, что сопротивляться стало невозможно. Сестра лишь тяжело выдохнула и сказала: — Хорошо… но только ради тебя. Через несколько минут они уже стояли перед зеркалом: две взрослые девушки в нелепых кигуруми-пони. Рагата смеялась так, что держалась за живот. Сестра же закатила глаза, но в уголках губ всё равно играла тёплая улыбка. — Мы просто обязаны сделать фоточки! — выпалила Рагата, уже доставая телефон. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Несколько кадров подряд, где Рагата улыбается во весь рот, а сестра стоит с таким видом, будто всё ещё не верит, что надела это. Но именно эта контрастность и делала их снимки живыми. После переодевания они прошли на кухню. Рагата радостно заглянула в холодильник и объявила: — Чай — это скучно. Давай печь печенье! — Ты серьёзно? — сестра приподняла бровь. — Зачем, если можно просто… — Ну пожалуйста, — глаза Рагаты округлились, губы дрогнули, и вот уже на лице появилась та самая выраженная мольба, от которой невозможно было скрыться. Сестра сдалась. — Ладно, показывай, что делать. Рагата засияла. Она суетливо достала миску, муку, сахар, яйца, плитку шоколада, которую специально принесла. Сестра сначала держалась отстранённо, словно выполняя приказ, но постепенно втянулась. Она взбивала масло так уверенно, будто всю жизнь пекла десерты, хотя вначале призналась, что рецепт простого печенья ей неизвестен. — Нет, нет, аккуратнее, — смеялась Рагата, когда та слишком резко перемешала тесто, и мука разлетелась по столу. — Это называется импровизация, — парировала сестра с ухмылкой. Когда печенье наконец испеклось, аромат шоколада и ванили наполнил пустую квартиру, сделав её вдруг тёплой, словно настоящим домом. Они сели за стол с кружками чая и тарелкой ещё горячих печенек. — Признаю, — сказала сестра, надкусывая одну, — получилось лучше, чем я ожидала. — Потому что мы вместе готовили, — с гордостью ответила Рагата и чокнулась с ней печеньем, будто бокалом. Но долго сидеть тихо они не могли. Рагата вытащила из сумки целую стопку настольных игр. — Только не говори, что мы сейчас… — начала сестра. — Мы сейчас будем играть! — перебила её Рагата. И началось. Сначала простые карточные игры, где Рагата без конца смеялась над странными ходами сестры. Потом «Дженга»: башня падала так громко, что им пришлось приглушённо хохотать, прижимая ладони ко рту. Потом «Монополия», в которой сестра показала свои навыки стратегического мышления, безжалостно разорив Рагату и скупив половину «улиц». — Ты ужасна! — возмущалась Рагата. — Это просто бизнес, — холодно-весело отвечала сестра, и они обе заливались смехом. А когда Рагата достала «Твистер», старшая решительно покачала головой. — Даже не надейся. Но мольбы, милый взгляд снизу вверх и руки, сцепившиеся у груди — сделали своё. Через минуту они уже крутили стрелку. Полосатый коврик, неудобные позы, смех до слёз. Сестра пару раз едва не упала, но удержалась, а потом всё же сдалась, тяжело дыша, опустилась на диван. — Ты неисправима, — сказала она, поправляя растрёпанные волосы. Часы показывали за полночь. Рагата, смеясь и зевая, повалилась на огромную кровать сестры. Просторная, с белоснежным бельём, она казалась в этот момент самым уютным местом в мире. — Я устала, — пробормотала она, хитро поглядывая на сестру. — Ну и? — недоверчиво приподняла бровь та. — Пора для настоящих разговоров сестёр, — шёпотом сказала Рагата и похлопала по кровати рядом с собой. Сестра колебалась, но всё же села рядом. И началось. Сначала лёгкие вопросы: про жизнь, про воспоминания. Потом — серьёзнее. Рагата спросила о личной жизни. — Есть ли у тебя… кто-то? Сестра на секунду замерла. На её губах появилась холодная, почти пустая улыбка. — Родители решат, — тихо ответила она. Улыбка Рагаты дрогнула. Она замолчала, чувствуя неловкость. — Прости, — шепнула она. Сестра лишь мягко коснулась её руки. Но почти сразу переключилась: — А у тебя? И разговор повернул на Джекса. Каждое его упоминание словно маленькой занозой отзывалось в сестре — её плечи чуть дёргались, губы подрагивали, но лицо сохраняло тёплую улыбку. Рагата этого не замечала. Она говорила немного смущённо, сбивчиво. — Он… он хороший, — пробормотала она. — Ты влюблена? — спросила сестра прямо. Рагата вспыхнула, лицо налилось краской. Она замахала руками, отрицая, но встретив мягкий, понимающий взгляд сестры, всё же призналась: — Я не знаю. — Тогда опиши его, — предложила та. И Рагата начала. Сначала о его волосах, ушах, улыбке, потом — о том, как он всегда поддерживает, как слушает. Слова путались, мысли ускользали. Она сама не заметила, как смутилась ещё сильнее. Сестра лишь улыбнулась и положила руку ей на плечо. — Не переживай. Если это любовь, ты поймёшь. Рагата тихо кивнула и прижалась к ней, обняв. Потом они включили лёгкий фильм, почти не следили за сюжетом, больше болтали и смеялись. Часы снова перевалили за два. Перед сном Рагата рассказывала о работе — о новой коллеге, о том, как всё складывается. Сестра слушала внимательно, гладила её по плечу и волосам, пока глаза Рагаты не закрылись. Она заснула быстро, с тихой улыбкой на губах. Сестра же ещё долго сидела рядом. Её рука всё так же лежала на плече младшей, но взгляд был направлен в окно. Город сиял огнями, но в отражении стекла её глаза оставались холодными, как лёд. И никто не знал, о чём она думает.

***

Джекс сидел у себя дома, уткнувшись лицом в телефон, и с самого начала понимал: этот вечер будет невыносимо пустым. Обычно он ждал его с нетерпением, зная, что вечером они с Рагатой встретятся в баре, и вся усталость с работ и мелких проблем растает в её голосе, в её смехе. Но сегодня было иначе. Она — на ночёвке у сестры. Сама идея ночёвки показалась ему странной и одновременно обидной. Сестра появилась в её жизни совсем недавно, а уже вытесняет его из привычного уклада. Сидеть одному дома не хотелось категорически. Мысли — те самые, от которых он бегал, — подкрадывались с особым упорством именно в такие вечера. Одиночество становилось громче любой музыки. И Джекс решил: к друзьям идти — глупо, они сегодня все по своим делам, да и настроение не то. Зато есть человек, к которому он давно не заглядывал — друг его матери. Джекс всегда звал его «дядей» — хотя тот, по сути, был никаким не родственником. Мужчина взрослый, ровесник матери Джекса, режиссёр. Не мировой гений, но достаточно известный, чтобы его имя мелькало в афишах и титрах. Когда-то, много лет назад, он снимал фильм, где мать Джекса играла главную роль. Она никогда не была актрисой — модель, лицо с харизмой, которое невозможно забыть. Тогда её пригласили именно ради этого: её внешность и пластика делали из неё настоящую звезду на экране. Фильм выстрелил, принёс ей популярность, а режиссёру — признание. С тех пор они не теряли связи, иногда пересекались на съёмках, иногда просто общались. В детстве, когда мама уезжала и не могла найти няню, именно этот суровый, немного мрачный мужчина присматривал за Джексом. Тогда-то он и привык называть его «нянькой-затворником». Внешность у него была такая, что рядом с ним мать Джекса казалась существом с другого мира. Высокий, немного сутулый, с щетиной, кругами под глазами и усталым взглядом. Лицо резкое, с почти незаметными заломами морщин, как будто время вырезало в нём свои отметины. Он одевался просто, почти всегда в одно и то же: свитер, джинсы, толстовка, закатанная на локтях. Всё в нём говорило о человеке, живущем в работе, а не в светской жизни. Хотя и определённый шарм присутствовал. Когда Джекс пришёл, дядя встретил его сдержанно, но без раздражения. Провёл в квартиру — просторную, но заваленную стопками сценариев, книг и флешек, с большим ноутбуком на столе и полупустой кружкой кофе. Запах табака и бумаги витал в воздухе. Джекс тут же рухнул на диван, закинул голову так, что волосы и длинные уши свесились вниз, а ноги беспечно болтались в воздухе. В руках — телефон, в ушах — наушники. Смотрел он на всё это так, будто пришёл не в гости, а просто поменял декорации своей комнаты. — И ради этого ты ко мне заявился? — мрачно поинтересовался режиссёр, наблюдая, как тот зависает в телефоне. — Ага, — протянул Джекс, не поднимая глаз, и демонстративно махнул ногой. — То есть дома сидеть скучно, а у меня сидеть — не скучно? — Хм… дома скучно одному, — ответил Джекс, слегка вытягивая слова. Мужчина тяжело вздохнул, вернулся к ноутбуку и снова застучал по клавишам. Так они просидели около часа: один — уткнувшись в экран телефона, другой — в сценарий. Первым не выдержал Джекс. Он резко откинул телефон на грудь и протяжно, театрально завыл: — Ууууууууууууууууууууууу… Дядя с раздражением поднял голову. — Что ещё? — Ску-у-у-учно-о-о, — драматично ответил Джекс. — Я думал, у тебя и так каждый день сплошные развлечения, — буркнул режиссёр. — Тусовки, друзья, бары… — Обычно да, — фыркнул Джекс и перевернулся на живот, свесив руки с дивана. — Но сегодня… ей пришлось променять меня на кого-то другого. Он сказал это нарочито обиженно, но взгляд в этот момент был очень настоящий. Мужчина нахмурился. — «ей» — это звучит подозрительно. Девушка? Джекс поперхнулся воздухом. Он резко сел, как будто его застали на месте преступления, и возмутился: — Что? Нет! Но прозвучало это так сдавленно и грустно, что дядя лишь хмыкнул. — Ага. Значит, всё-таки девушка. — Я сказал «нет»! — рявкнул Джекс, но щеки его залились румянцем. Режиссёр хитро прищурился. — Неужели сын моей великолепной подруги влюбился? Джекс тут же скривился так, словно ему сунули в рот лимон. — Фу. Господи. Ты можешь не говорить об этом вслух? Особенно ты. О тебя это звучит омерзительно. Взгляд его был полон такого отвращения, что дядя даже рассмеялся — глухо, низко, но искренне. — Ты смотри на себя. Такой взгляд, будто я предложил тебе что-то неприличное. — А разве нет? — парировал Джекс. — От тебя, затворника, который наверняка никогда и не был в отношениях, слышать про «любовь» — это максимально мерзко. Мужчина прищурился ещё сильнее. — Во-первых, не смей недооценивать опыт старших. Во-вторых, — он постучал пальцем по столу, — именно потому, что у меня его много, я и могу тебе кое-что посоветовать. — Совет? — Джекс прыснул смехом и упал обратно на диван. — Ты? Советовать? По делам любовным? Но смеялся он недолго. Внутри у него что-то тепло кольнуло. Смешно, нелепо — но приятно. Даже от этого сурового и вечно недовольного мужчины услышать такое — значило, что кому-то не всё равно. Что кто-то всё-таки видит в нём не просто легкомысленного паренька с ушами, а человека, который может чувствовать и страдать.