Посиделки в баре

Дверь бара распахнулась коротко и резко — как вздох сквозняка, — и в проёме показалась Рагата. На ней был тёмный пуховик с блеском инея на плечах, шарф, наспех стянутый под горлом, и те же тёплые сапоги, что оставляли в снегу аккуратные овальные следы. На щеках — следы мороза, румянец, а в глазах — раздражённый блеск. Она почти не огляделась: прямой линией прошла к стойке, сдёрнула шарф, буквально плюхнулась на высокий табурет рядом с Джексом и уронила локти на лакированное дерево. Сумку — на крючок. Пальто — на спинку. Вздох — такой, будто из груди вырвали целый день. — Эй, — осторожно протянул Джекс, уже сидевший с кружкой, из которой поднимался тонкий пар. Уши у него лениво шевельнулись, будто ловя её дыхание. — Что случилось? Она, не глядя, потянулась к стакану воды, который заботливо пододвинул бармен, сделала пару глотков — и только тогда подняла глаза. Взгляд был упрямый, колючий, как снег, забившийся в воротник. — Сегодня на работе… — начала она и тут же оборвала фразу, сморщившись. — Короче, ужасный день. Бар вокруг будто специально притих, чтобы дать ей пространство. За дальним столиком тихо трещали поленья в декоративном камине, бармен спокойно протирал бокалы, прислушиваясь — не вмешиваясь. За окнами висела плотная зимняя синь, и редкие прохожие, укутанные по глаза, проплывали сквозь снежную пыль. Тёплый свет ламп ложился на лицо Рагаты, подчёркивая напряжённую линию губ. — Утром всё началось нормально, — выдохнула она. — А потом… потом как-то всё пошло не туда. Я… — она запнулась, пальцы непроизвольно зашли мерным стуком по коленке, — Получила выговор. Джекс почти не моргнул, но его взгляд стал внимательнее; он немного подался к ней, локтем притянув свой табурет поближе. — За что? Рагата скривилась, будто вкус горечи вспоминала. — За телефон, — отрезала. — Он то и дело замечал меня с телефоном. Я переписывалась… — на губах лёгкая упрямая улыбка — тень того, как она, очевидно, улыбалась днём, — …и да, у меня на лице была лыба. Ой, Джекс, даже смешно было: в какой-то момент я прям реально засмеялась на весь этаж. Она всплеснула пальцами, показывая, как это «рассыпалось» в воздухе. Джекс машинально улыбнулся краешком рта — он слишком хорошо знал, как её смех резонирует в помещении, задевая людей, как хрустальный колокольчик. — И потом, — продолжала Рагата, — была встреча с клиентом. Я… чуть не опоздала. Потому что… — она мотнула головой, отгоняя неловкость, — потому что заговорилась по телефону. И тут начальник — ну, ты знаешь, какой он обычно: добрый, справедливый… — вздох. — Короче, он меня поймал в коридоре, говорит: «Рагата, объяснись». А я… — она слабо усмехнулась, — а я плечами пожала. Просто… хотела поскорее вернуться к разговору. Там такое обсуждение было… интересное. Слово «интересное» она проговорила тепло, почти мечтательно, и тут же эта теплынь столкнулась с воспоминанием о начальнике — и лицо снова стало жёстким. — Он взбесился, — честно призналась она. — Прямо вот… взбесился. Сказал: «Проспись. Завтра приди нормальной». И… выставил меня из офиса. Прям вежливо, но — вот так, — она показала ладонью мягкое, но не обсуждающее «к выходу». Джекс медленно приподнял брови. Бармен тоже тихо покосился — не осуждающе, с заботой. Раньше Рагата рассказывала о своём начальнике почти с благодарностью: он ценил её дисциплину, аккуратность, то, что она никогда не злоупотребляла добротой. Поэтому то, что произошло сегодня, выглядело как перевёрнутый лист. — И это ещё не всё, — добавила она, морщась. — На обеде… помнишь моих двух? — она качнула головой в сторону, словно те сидели прямо за её плечом: соседка-девушка и парень с соседнего стола, её почти-друзья. — Мы поссорились. Им, видите ли, не понравилось, что я их не слушаю, а сижу и чатюсь с кем-то. Начали что-то бурчать, типа «мы тут делимся, а ты в телефоне», «с нами неинтересно, да?». Странные какие-то. Она нанесла удар по соломинке — короткий, колкий, будто тощая пластмассовая трубочка была виновата. Потом провела пальцем по ободку стакана, глядя в янтарную глубину коктейля. Джекс был в шоке. Он вдохнул, выдохнул и слегка наклонил голову, не отводя глаз от её лица. Он видел, как у неё дрожит веко — едва-едва, как нервик возле виска мелко пульсирует. Рагата обычно держит лицо так, что не поймёшь — радуется она или переживает; сегодня всё торчало на поверхности. — Погоди, — наконец сказал он мягко. — И начальник, и ребята… всё из-за того, что ты целый день сидела в телефоне? — Да! — вспыхнула она. — Ну и что? Я же работала. Ну немного отвлекалась. Немного! Не катастрофа же. Клиент же пришёл — я пришла. Нет, ну да, я чуть-чуть… — уголок губ виновато дёрнулся, — чуть-чуть опоздала. Но не на час же! — На сколько? — тихо уточнил Джекс, и уши его едва заметно качнулись вперёд. — На 10 минут, — буркнула она. — Ну ладно, девятнадцать с половиной. Но это же… — она замялась, понимая, что девятнадцать с половиной на работе — это серьёзно. — В общем, все сегодня какие-то… — она махнула рукой, подбирая слово, — обидчивые. Словно я им что-то должна. На меня смотрят, как на… — Как на человека, которого сегодня заменил телефон, — спокойно подытожил Джекс, без укоров — с констатацией. Он не повышал голос и не морщился — просто произнёс фразу так, как произносят «снег идёт». Рагата заерзала на табурете, сдвинула плечи и уткнулась взглядом в край стойки. — Ты тоже туда же? — спросила она глухо. — Сейчас начнёшь лекцию читать? — Нет, — ответил он и улыбнулся так, чтобы она это заметила краем глаза. — Я просто… хочу понять. Ты сказала, что переписывалась. И… разговаривала по телефону. Целый день. С улыбкой до ушей. С кем? Слова прозвучали нейтрально, но в них было что-то — не ревность, нет. Скорее настороженность, как если бы он услышал в лесу знакомый звук и понял: рядом что-то, что нужно различить. Уши его в этот момент чуть приподнялись, взгляд сфокусировался. Рагата хмыкнула, коротко, почти пренебрежительно, будто ответ очевиден: — С сестрой. Джекс замер. На долю секунды. Этой доли хватило, чтобы в нём что-то сдвинулось: взгляд, до того мягкий, стал глубже и тише, уши едва дернулись — не вверх, а как-то в сторону, как у зверя, задумавшегося в полшага до прыжка. Он не отвёл глаз, просто чуть опустил ресницы, чтобы спрятать реакцию. — С сестрой, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. Бармен в это время молча поставил перед Рагатой кружку с чем-то горячим — имбирным чаем, по её зимним привычкам, — и двинулся прочь, ощутимо мягче ступая, чем обычно. За окном пролетел снежный вихрь, заплясал в свете фонаря и растворился. В камине щёлкнула смола. — Целый день, — тихо сказал Джекс, не обвиняя, просто отмечая. Он поймал себя на том, что хочет задать ещё вопросы, но сдержал их. — Понятно. Рагата, уже было набравшая воздух, чтобы продолжить возмущённый монолог про «странных» коллег и «слишком строгого» начальника, запнулась. Она увидела, как у него на лице — не в глазах, а где-то между бровями и линией рта — появилась крошечная тень. Не тяжёлая — трезвая. И вдруг вся её злость на мир, только что пульсировавшая в висках, съёжилась и сделалась похожа на комок снега, который неловко держишь в ладони и не знаешь, куда деть. Она опустила взгляд, обхватила пальцами кружку, согревая ладони, и пробормотала, почти детским тоном: — Они просто… не понимают. — Возможно, — мягко сказал Джекс. — Возможно, ты их сегодня тоже немного не понимала. Он не стал разворачивать это в лекцию — не стал учить, не стал «правильничать». Сидел рядом, тёплый, терпеливый, с тем самым выражением, от которого у неё обычно исчезало желание спорить и рождалось — слушать. Но сегодня в нём было ещё и то самое «приглушённое»: он, кажется, складывал в голове пазл. Сестра, телефон, выговор, ссора, смех на весь этаж. И внезапно — его молчание. Рагата отставила кружку, бухнулась лбом на скрещённые руки, посидела так три удара сердца и снова выпрямилась, заставив себя улыбнуться: криво, но искренне. — Ладно, — сказала она, поправляя локон, — всё уже прошло. Завтра приду «нормальной», как он сказал. Хватит уже. — И, почти вызывающе, глотнула чай, обожглась и фыркнула. Джекс усмехнулся — мягко. Уши его слегка прижались к голове, будто от переизбытка чувств, и снова поднялись. Он кивнул, соглашаясь с её «хватит», но внутри на мгновение задержался на другом: «с сестрой». Мысль, как снежинка на реснице, лёгкая, холодная — и мешает моргать. Он посмотрел на её профиль — на упрямую линию носа, на волну красных волос у шеи, на растаявший снег на рукаве пальто. И задумался. Бар постепенно оживал, но для Рагаты весь этот мягкий фон словно стёрся. Она ещё немного бубнила под нос про «странных коллег» и «неадекватного начальника», но слова звучали уже как отголоски. Ладонь с телефоном лежала на стойке, пальцы по привычке постукивали по экрану, будто ждали чего-то. И вот — уведомление. Тонкий звонкий сигнал прорезал уютную музыку. Рагата мгновенно оживилась: схватила телефон, взгляд её загорелся, губы скривились в лёгкую улыбку. В этот момент Джекс как раз рассказывал какую-то историю про своего нового проектного менеджера — что тот перепутал отчёты, из-за чего вся команда смеялась полдня. Он говорил быстро, жестикулировал, уши его чуть подпрыгивали от живости, и бармен даже краем уха слушал. Но стоило экрану её телефона засветиться, как всё это внимание Рагаты исчезло. — Ой, секунду, — бросила она на автомате, не глядя. — Это сестра. Мне надо срочно быстренько ответить. Она чуть ли не отвернулась боком к нему, быстро строча пальцами по клавиатуре. Джекс замер на полуслове. Улыбка соскользнула с лица, уши чуть дрогнули вниз, будто вяло упали. Он кивнул — коротко, без эмоций. Старался удержать равнодушие, но внутри что-то кольнуло. Он ждал. Минуту. Вторую. Рагата всё листала, хихикала в экран, то кусала губу, то делала выражение лица, будто читала что-то особенно смешное. Наконец она, сияя, отложила телефон. — Всё, — выдохнула с довольным смешком. — Продолжай, я слушаю! — и, поманив бармена, добавила: — Что-нибудь покрепче, пожалуйста. Джекс чуть прищурился. Он почувствовал, как его задело то, что его слова прервали ради переписки, а теперь он словно второстепенный фон рядом с напитком «покрепче». Он глубоко вдохнул, решив себя не накручивать. — Ладно, — сказал он, почти привычно-легкомысленно, и продолжил рассказ. Но едва начал — снова уведомление. Рагата, не сказав ни слова, снова потянулась к телефону, скользнула пальцами по экрану и, всё так же хихикая, что-то ответила. Джекс умолк. Несколько секунд он просто смотрел на неё — как она кивает, вставляет короткое «угу» и «да-да» в ответ на его слова, даже не поднимая глаз. Он видел: внимание её улетело далеко, и оно не вернётся, пока экран будет светиться. Он пытался закрыть глаза на это. Ему хотелось сделать вид, что всё в порядке. Но терпение таяло. — Рагата, — произнёс он тихо, но твёрдо. Она кивнула машинально: — М-м? — всё ещё глядя в экран. — Посмотри на меня. Её пальцы замерли. Медленно, с каким-то раздражением, она повернула голову к нему. Телефон легонько опустился на стойку, экран остался светиться. — Что? — спросила она, и на её лице ясно отразилось недовольство: брови чуть сошлись, уголки губ поджались. Джекс даже чуть отшатнулся от этого выражения. Обычно её лицо было живым, мягким, открытым. Но сейчас оно будто застыло в недовольной маске. Он сглотнул, но не оправдывался: — Мне неприятно, — сказал он ровно. — Неприятно, что ты сидишь и общаешься с сестрой и совсем не слушаешь меня. Слова повисли в воздухе. Бар на мгновение будто замолчал. Даже бармен, полировавший бокалы на другом конце стойки, перестал двигаться, словно уловил нарастающее напряжение. Рагата моргнула. На миг в её глазах мелькнуло удивление, но тут же оно сменилось холодной вспышкой. — То есть… — начала она медленно, — ты сейчас ревнуешь? — Что? — Джекс нахмурился. — Именно! — раздражённо вспыхнула она. — Ты ревнуешь. Потому что у меня наконец появилась сестра, и я провожу время не только с тобой. И теперь тебе кажется, что я забиваю на тебя! Джекс опешил. — Рагата, — сказал он уже жёстче, — дело не в ревности. Дело в том, что ты перестаёшь слушать всех. Начальника, коллег, меня. Ты будто проваливаешься в этот телефон, и всё остальное — неважно. — О боже, — закатила глаза она. — Опять нотации. Ты преувеличиваешь! Он подался ближе, уши его дрогнули, взгляд потемнел. — Я не преувеличиваю. Я сижу рядом и вижу, что для тебя я сейчас просто фон. — Ну прости, что у меня есть ещё кто-то, кроме тебя! — резко отрезала она. Джекс замер. В груди что-то глухо ударило. Но он не сдался: — Ты не понимаешь. Мне не нужно, чтобы я был у тебя единственным. Мне нужно, чтобы ты хоть иногда смотрела на меня, а не только в экран. — Ты… — Рагата прищурилась, голос её дрогнул от злости. — Ты просто не понимаешь! Разговор быстро набирал обороты, слова летели всё горячее, тон поднимался всё выше. Сначала ещё оставались попытки сдержаться, но потом в них обоих прорвался накопленный накал. И вот Рагата резко, почти шипя, выпалила: — Я вообще не понимаю смысла устраивать здесь этот цирк! Неужели тебе больше некому повыпендриваться, кроме меня?! Слово «цирк» ударило Джекса как хлыст. Его зрачки дрогнули, уши прижались, сердце словно рухнуло куда-то вниз. Весь мир на секунду стал пустым звуком. Он стоял, ошеломлённый, не веря, что услышал это от неё. Не от кого-то — от неё. Рагата, нахмурившись, уже отвернулась к окну. За стеклом висел глубокий вечер, снежинки летели медленно и молчаливо, как будто всё происходящее здесь не имело значения. Джекс сжал пальцы на колене, потом медленно поднялся. Голос его был тихим, но твёрдым: — Знаешь, я думал, что для тебя я — не просто кто-то. Ошибся. Он положил деньги за напиток на стойку. Бармен, стоявший с другого конца, с удивлением и негодованием наблюдал за происходящим, но не вмешался. Джекс взял пальто, развернулся и пошёл к выходу. Дверь закрылась за ним не громко, но звук её хлопка отчётливо отозвался в груди Рагаты. Она вздрогнула. Ладонь, всё ещё лежавшая на стойке, сжала другую руку так сильно, что побелели костяшки. Лицо её исказилось, она скукожилась на табурете. Ей было больно. Нестерпимо. Больнее, чем она ожидала. Слёзы подступили, но она упрямо их удержала, стиснув зубы. Бар погрузился в тишину. Несколько посетителей переглянулись и, бросив бармену короткое «спокойной ночи», ушли. В зале осталась только она. Бармен стоял у стойки, не решаясь подойти ближе: в его взгляде было желание поддержать, но он понимал — это не его место. Рагата сжалась, сдерживая рыдания, и глядела в бокал, где отражалось её перекошенное лицо. Внутри всё кипело от злости и обиды, но сквозь них пробивалась ещё одна — горькая, тихая боль. Боль оттого, что это случилось именно с Джексом.