Посиделки в баре

На следующий день Рагата проснулась с тяжёлым сердцем. Ночь выдалась беспокойной: она ворочалась, то зарываясь лицом в подушку, то уставившись в потолок. Перед глазами снова и снова вставала сцена вчерашней ссоры — как Джекс замер, как его зрачки дрогнули, как он встал и ушёл, оставив за собой мягкий хлопок двери. Это не давало ей покоя, и каждый раз сердце болезненно сжималось, будто она потеряла что-то важное и невосполнимое. Работа в тот день тоже шла через силу. Бумаги мелькали перед глазами, коллеги что-то обсуждали, начальник снова недовольно бурчал, а она словно плыла сквозь всё это. Мир был приглушён, как будто она смотрела на него сквозь мутное стекло. В голове возникала одна мысль: надо поговорить. Надо с кем-то разделить тяжесть, ведь в одиночку она не справлялась. И единственная, кто казался достаточно сильной и мудрой для этого, была её сестра. Под вечер Рагата набралась смелости. Снег хрустел под каблуками, когда она шла к большому дому сестры — строгому, почти безупречно-симметричному особняку в современном стиле, с высокими окнами и приглушённым светом за шторами. У самой двери она несколько секунд собиралась с духом, пытаясь заставить дыхание стать ровным, потом всё же нажала на звонок. Щёлкнул замок, и вскоре на пороге появилась сестра — безупречная, как всегда. Волосы её были идеально уложены, тонкая шёлковая блузка подчёркивала хрупкость фигуры, а в глазах сиял тот самый спокойный, но чуть насмешливый блеск. — О, Рагата, — мягко произнесла она, распахнув дверь. — Какая неожиданность. Заходи. Тёплый воздух окутал Рагату, и она шагнула внутрь, чувствуя себя одновременно уютно и неловко. Дом пах дорогим вином и свежими цветами. Она привычно оглянулась — всё было на своих местах, идеально выверено, словно сама жизнь здесь подчинялась строгому порядку. Сестра провела её в гостиную и жестом указала на кресло. Сама села напротив, в руках её появился бокал красного вина — лёгкое движение, будто он материализовался из воздуха. — Ну? — её голос был мягким, но за этой мягкостью сквозило то самое властное «ну», которое Рагата знала с детства. — Рассказывай. Я вижу по твоему лицу, что что-то случилось. Рагата опустила взгляд, переплетая пальцы. В груди снова кольнуло воспоминание о вчерашнем вечере, и слова вырвались сами собой: — У меня всё катится по наклонной. — Она проглотила комок в горле. — На работе сплошные недовольства… коллеги отстраняются, как будто я чужая. А вчера я поссорилась с Джексом… так сильно, что… я даже не знаю, захочет ли он теперь снова со мной говорить. Сестра приподняла бровь, едва заметно улыбнувшись уголком губ, и сделала небольшой глоток вина. — Мы… — голос её дрогнул, — мы в баре… Он сказал, что ему неприятно, что я всё время сижу в телефоне. А я… я сорвалась. Сказала… лишнего. Очень лишнего. Она уткнулась взглядом в колени. Внутри клубилась вина, но и упрямство ещё теплело. — Я понимаю, что, наверное, была неправа, — выдохнула она, — но я не знаю, как это исправить. Мне казалось, что… — Рагата запнулась, — что он поймёт. Но он просто… ушёл. Сестра молча слушала, покачивая вино в бокале. Затем тихо произнесла: — Знаешь, — её голос стал чуть ниже, твёрже, — мне кажется, ты слишком строга к себе. Рагата подняла на неё глаза, удивлённо. — Но я же действительно… — начала она. — Нет. — Сестра покачала головой, улыбнувшись уже теплее. — Ты не сделала ничего ужасного. Поверь, если бы он действительно желал тебе добра, он бы понял. Он бы не обиделся на такие мелочи, а остался рядом. — Но… — Рагата нахмурилась. — Подумай сама, — перебила сестра мягко, но настойчиво. — Ты всего лишь уделяешь время тому, кто для тебя дорог. Ты наконец-то обрела семью — меня. Неужели это неправильно? Неужели человек, который тебя ценит, не должен это принять? Рагата замерла. Внутри всё металось — вина, злость, боль, но слова сестры ложились в голову сладкой тяжестью. — Но он… — прошептала она, — он сказал, что я забиваю на всех. Сестра тихо рассмеялась — не громко, но с той самой ноткой превосходства. — Это они забивают на тебя, Рагата. Ты ведь всегда старалась для них — для коллег, для друзей, для этого Джекса. Но что ты получаешь в ответ? Недовольство. Критика. Ревность. — Её взгляд стал жёстче, и она наклонилась чуть вперёд. — А теперь у тебя есть я. Твоя настоящая опора. Тот, кто никогда не отвернётся. Слова прозвучали так уверенно, что Рагата на миг потеряла почву под ногами. Её сердце защемило — в какой-то странной смеси благодарности и растерянности. Она кивнула, но внутри всё равно жила тонкая боль. — Я… просто не хочу терять его, — выдохнула она почти неслышно. Сестра сделала ещё один глоток вина, задумчиво посмотрела в окно, а потом снова повернулась к ней: — Если он так легко уходит — значит, он никогда и не держался за тебя по-настоящему. Эти слова пронзили Рагату. Она не знала, соглашаться ли. Внутри всё спорило — сердце с одной стороны и холодный голос разума, навеянный сестрой, с другой. Она опустила голову и обхватила руками бокал, который сестра незаметно пододвинула ей. Горький вкус вина обжёг горло, и на секунду стало легче — будто чужие слова затопили её собственные мысли. Слова сестры всё ещё эхом отдавались в голове Рагаты. «Если он так легко уходит — значит, он никогда и не держался за тебя по-настоящему». Они были как холодная вода, обжигающая, но в то же время освежающая. Ей хотелось возразить, крикнуть, что это не так, что Джекс не такой… но язык не поворачивался. Она сидела, низко опустив голову, пальцами сжимая бокал. Вина в душе была жгучей, как это вино, и тянула вниз. Но чем дольше сестра говорила, тем отчётливее эта вина переплеталась с каким-то странным облегчением: может, я и правда не виновата? Может, это они все несправедливые, а я всего лишь хотела немного тепла? — Ты всё правильно сделала, — голос сестры стал мягким, почти колыбельным. Она отставила свой бокал, поднялась с кресла и подошла ближе. Лёгкий шелест её шагов по ковру резал тишину. — И я горжусь тобой, Рагата. Ты наконец научилась выбирать того, кто по-настоящему важен. Рагата подняла на неё глаза. В них мелькнула неуверенность, будто она просила позволения у самой жизни — а правда ли это так? Но сестра, склонившись к ней, улыбалась так уверенно, так тепло, что сомнение моментально отступило. Тонкие пальцы коснулись её плеча, потом ладонь скользнула к затылку, чуть сжав, почти властно, но в этом движении чувствовалось что-то защитное. Сестра наклонилась ближе и обняла её. Рагата вдохнула аромат её духов — лёгкий, холодный, с ноткой жасмина и чего-то металлического, будто сталь, скрытая под цветами. Она закрыла глаза и позволила себе расслабиться в этих объятиях. Плечи дрогнули, и она с трудом сдержала слёзы. — Ты хорошая, — шепнула сестра, гладя её по волосам. — Ты всё делаешь правильно. Слёзы всё-таки прорвались, горячие и тихие. Рагата спрятала лицо в плечо сестры, словно в этом плечо можно было укрыться от всего мира. Она кивала сквозь рыдания, соглашаясь, словно боялась снова оказаться непонятой. Сестра гладила её по голове, улыбаясь широко и ярко — улыбкой, которую Рагата не видела. В этой улыбке было что-то большее, чем утешение. Там была победа.

***

Тем временем Джекс сидел дома. Он специально взял отгул на работе — сказал начальству, что плохо себя чувствует. На самом деле это была не болезнь тела, а что-то глубже. Проснуться утром и сделать вид, будто ничего не произошло, у него просто не хватило сил. Квартира встретила его непривычным беспорядком — брошенная одежда на стуле, пара кружек с недопитым кофе на столе. Обычно он следил за порядком в квартире, так что сегодня этот хаос давил. Казалось, что всё в квартире напоминает ему о ней. Он включил телевизор — шёл какой-то старый фильм. Но стоило на экране показаться актрисе с рыжими волосами, как сердце у него болезненно сжалось. Джекс выругался и выключил звук. Почему даже экран не даёт забыть её? Пошёл на кухню, решив приготовить что-то простое. Достал лапшу быстрого приготовления, привычно бросил в миску… и вдруг вспомнил, как Рагата однажды, смеясь, отобрала у него пачку и сказала: «Ты же потом желудок себе испортишь! Дурашка, купи хоть раз нормальную еду!» Он застыл, держа в руках лапшу. Горло перехватило так сильно, что он сжал зубы, чтобы не заорать. В итоге швырнул пачку обратно в ящик и захлопнул его с грохотом. Потом долго сидел на диване, уставившись в пустоту. Телефон валялся рядом, экран загорался от уведомлений, но он даже не притрагивался. Слишком боялся увидеть там её имя. Мысли вертелись по кругу. Может, я перегнул палку? Может, надо было просто потерпеть? Ну и что, что она всё время в телефоне? Ведь она счастлива… Но тут же внутри что-то вскипало: Нет! Она сама должна была понять, что со мной нельзя так. Я не какой-то предмет мебели. Я живой человек. Я… я её друг. Или даже больше, чем друг… Он запрокинул голову назад, закрыл глаза и простонал в подушку, которую прижал к лицу. Глухой звук разнёсся по комнате, и в этот момент ему казалось, что сердце разрывается на куски. Сколько он ни пытался переключиться — фильмы, музыка, даже уборка — всё снова и снова возвращало его к одной мысли: Рагата. Она словно жила в каждом углу квартиры, в каждом предмете, в каждом воспоминании. К вечеру он сдался. Просто лёг на кровать, уткнулся лицом в подушку и позволил пустоте растекаться по телу. Мир казался безвкусным, ненастоящим. А главное — без неё он казался пустым.