Посиделки в баре

Бар светился мягким, тёплым светом изнутри, словно притягивал Рагату, обещая укрытие от холода и одиночества. Она уже почти решилась войти, когда её взгляд скользнул к боковому окну у входа. Там, за мутным стеклом, в золотистом свете ламп, она заметила знакомую фигуру. Джекс. Он сидел у стойки, склонившись к бармену, что-то тихо говоря. Его губы двигались медленно, почти беззвучно, будто он выговаривал каждое слово с усилием. А потом — вдруг уронил подбородок на стойку, и его кроличьи ушки бессильно опали вниз, словно сломались. У Рагаты сердце в груди сжалось так сильно, что она сама едва не упала на ступеньки перед дверью. Внутри поднялась буря — радость, облегчение, удивление, боль, тоска, вина, счастье — всё сразу. Она так давно не видела его, что даже простая возможность наблюдать за ним сейчас оказалась невыносимо сладкой и мучительной. Было чувство, что весь мир встал. Она смотрела на него через мутное стекло и не могла оторвать взгляда. Он был такой… потерянный. Такой другой. Но всё тот же её Джекс — со взъерошенными фиолетовыми волосами, с усталой линией плеч, с этой непривычной тишиной вокруг себя. Она сама не заметила, как на глазах выступили слёзы. Её руки дрогнули, будто рвались вперёд, к нему. Она хотела броситься внутрь, влететь, прижать его к себе крепко-крепко, спрятать от всех бед и страхов. Хотела уткнуться в его плечо и услышать его смех. Хотела отчитать его, как раньше, за то, что он довёл себя до такого состояния. Хотела пошутить, чтобы стереть эту усталость с его лица. Хотела всё сразу. Разлука сделала с ней что-то страшное — оказалось, что без него внутри пустота, которую ничто не заполняет. Ни слова сестры, ни её забота, ни собственные убеждения, что «так правильно». Всё это было жалкой подделкой по сравнению с теплом, которое она находила только рядом с ним. И вот он. Перед ней. Рагата и сама не поняла, как сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Её дыхание стало неровным, пальцы сжались на ручке двери. Она даже забыла о странном мужчине, что следил за ней минутами ранее. Всё исчезло. Остался только он. Щелчок двери — и вот она уже внутри. Бар встретил её запахом кофе, цитрусов и алкоголя, привычным и таким родным. Деревянная стойка блестела от света, тёмные столики пустовали, музыка звучала тихо, лениво. Пространство казалось пустым, но для неё оно было переполнено — её чувствами, воспоминаниями, тягой к нему. Каждый её шаг давался с трудом. Будто ноги тонули в вязком воздухе. Она боялась подойти — не потому, что не хотела. А потому что слишком хотела. Эти эмоции переполняли её до предела. Сердце гулко билось, словно звало его по имени. Она вдохнула глубже, сняла пальто медленными движениями. Сумку повесила на соседний стул, пальцы будто нарочно тянули время, оттягивая момент. И всё же подошла ближе. Села рядом с ним, так, чтобы их разделял только край стойки. Джекс не шевелился. Его лицо всё так же лежало на холодной поверхности дерева. Она едва заметно прикусила губу, набираясь смелости. Подняла руку, подозвала бармена. Тот выглядел шокированным — его глаза расширились, словно он увидел призрака. — Как обычно, пожалуйста, — произнесла она тихо, почти шёпотом. Голос дрогнул, но в нём звучала мягкость, нежность, будто она боялась спугнуть момент. Джекс вздрогнул. Его плечи дрогнули, голова чуть приподнялась. Он будто ожил. Медленно, очень медленно начал поворачивать лицо в её сторону. И когда их взгляды встретились — время рухнуло. Его глаза. В них было всё. Шок, неверие, потрясение. Будто перед ним вдруг материализовалась мечта, которую он считал потерянной навсегда. Его зрачки дрогнули, расширились, сжались, снова расширились, как у человека, получившего смертельную дозу счастья. Лицо было бледным, осунувшимся, но именно сейчас оно светилось чем-то живым. Сердце Джекса, которое будто остановилось за время разлуки, ударило так сильно, что он едва не потерял дыхание. Оно колотилось в груди в сто раз быстрее обычного, требуя, чтобы он тянулся к ней, чтобы прижимал к себе, чтобы никогда больше не отпускал. Он чувствовал всё и сразу: счастье, облегчение, отчаянную тоску, волнение, боль, любовь, желание быть рядом. Ему хотелось сорваться, побыть эгоистом, заключить её в объятия и держать до тех пор, пока весь мир не исчезнет. Но кроме шока на его лице ничего не отразилось. Рагата, заметив, как он смотрит, не выдержала. Её губы дрогнули, на лице появилась грусть, сожаление. Она тихо выдохнула, будто хотела что-то сказать, но слова застряли. Джекс тут же отпрянул, словно поймал себя на том, что раскрылся слишком сильно. Лицо его стало серьёзным, почти каменным. Но глаза выдавали его — там всё ещё жила та же тоска и сожаление. Он отвёл взгляд, опустил ресницы. А потом, после паузы, сам снова повернулся прямо, будто заставил себя удержать равновесие. Обида жила внутри. И ему было тяжело отпускать её. Он был из тех, кто редко злится по-настоящему, с кем почти невозможно поссориться. Но если уж это случалось, значит, было действительно важно. Всё же сейчас — ему уже было плевать. Главное, что она здесь. Рагата увидела, как он отстранился, и сердце у неё защемило так, что дыхание сбилось. Она медленно подняла руку, почти дотронулась до него, но в последний момент остановилась. Она не имела права. Так ей казалось. Они сидели рядом, в паре шагов друг от друга, и между ними было целое море эмоций, которые они не могли выплеснуть. Напряжение висело в воздухе, густое, как дым. Ни он, ни она не сказали ни слова. Но оба знали: несмотря на обиду, несмотря на гордость, они уже не могут быть врозь. Они нуждались друг в друге. И каждый это чувствовал. В зале бара царила тёплая тишина, которую нарушали лишь редкие звуки: негромкое позвякивание бокалов, шорох шагов бармена за стойкой, да мягкая музыка, льющаяся из старых колонок где-то под потолком. Полумрак скрывал лишние детали, оставляя только мягкие очертания мебели и тёплые отсветы ламп, которые играли на лакированной поверхности столов. Это было то самое место, где время будто замедлялось, где можно было дышать свободнее, чем на улицах холодного города, и где любое движение обретало особый вес. Бармен молча поставил перед Рагатой высокий бокал с коктейлем — прозрачное стекло отливало радужным блеском, а тонкая трубочка чуть покачивалась в янтарной жидкости. Она машинально взяла её пальцами и начала мешать напиток, словно проверяя, растворился ли лёд. Движение её руки было неспешным, плавным, почти завораживающим. Джекс, сидящий рядом, не сводил взгляда. Конечно, он делал вид, что просто рассеянно наблюдает за коктейлем, но на самом деле в упор следил именно за ней. Ему нравилось буквально всё: как она держит бокал — легко, но уверенно; как чуть склоняет голову, когда думает; как её волосы, подсвеченные мягким светом лампы, играют оттенками меди и золота. Даже в самых простых движениях она выглядела так элегантно, будто каждое её действие было частью тщательно отрепетированного танца. И от этого ему становилось… странно. Тепло, приятно, но и тяжело — ведь всё это он держал при себе, пряча за маской равнодушия. Рагата, между тем, ощущала совсем другое. Её пальцы продолжали рассеянно крутить трубочку в бокале, но внутри было напряжение. Атмосфера, повисшая между ними, казалась вязкой, непривычной. Когда они были вдвоём раньше, рядом с Джексом ей всегда было спокойно. Он словно сам становился для неё той самой каменной стеной, за которой не страшен ни шум внешнего мира, ни собственные сомнения. Но сейчас… сейчас всё было иначе. Тишина давила, и даже его взгляд, который она ощущала на себе, больше тревожил, чем успокаивал. Она подняла глаза на него в тот самый момент, когда он тоже собрался что-то сказать. — Я… — начали они одновременно, перебив друг друга. На секунду оба замерли, а потом почти синхронно усмехнулись, но в этих усмешках не было лёгкости. Неловкость витала в воздухе. — Говори ты, — сказала Рагата, отведя взгляд и отпив глоток коктейля. — Нет, ты… — Джекс чуть откинулся назад, давая ей пространство. Неловкая пауза вновь повисла между ними. Но он не выдержал первым. Вдохнул, словно собираясь прыгнуть в холодную воду, и тихо, но уверенно произнёс: — Слушай… прости меня. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Я перегнул палку тогда. Психанул. И… это неправильно. Я не должен был срываться на тебя. Рагата подняла брови. Она явно не ожидала услышать извинения от него. В её глазах мелькнуло удивление, а затем что-то ещё — почти растерянность. — Я правда рад, — продолжил он, стараясь говорить медленнее, чем обычно, чтобы не спугнуть её, — что у тебя начали налаживаться отношения с сестрой. Это важно. И я… я счастлив за тебя. У тебя теперь есть семья. Настоящая. Его голос звучал искренне, но Рагата всё равно покачала головой, будто отказываясь принимать эти слова. — Нет, Джекс, — перебила она почти сразу, резко. — Не ты виноват. Я. Он уже хотел возразить, но она не дала ему и слова вставить. — Это я тогда повела себя ужасно. Я понимаю… я была неуважительна. И некрасиво поступила с тобой. — Она говорила быстро, словно боялась, что если замолчит хоть на секунду, то не решится продолжить. — Всё это время я только и думаю, сколько мы потеряли из-за моей глупости. Её голос дрогнул. Она замолчала, но ненадолго. Мысли, накопившиеся за это время, рвались наружу. — У меня сейчас и так всё рушится, — тихо добавила она. — Вся жизнь идёт под откос… Её пальцы дрожали, когда она поставила бокал на стол. Она отвела взгляд, но тут же почувствовала, как по щекам скатываются горячие капли. Слёзы. Те самые, которые она ненавидела показывать на людях. Но сейчас это было по-другому. Перед ним — можно. Джекс был не «все». Он замер. Ему казалось немыслимым, что она, гордая, весёлая, сильная, всегда собранная Рагата, сейчас плачет. И плачет из-за него. — Эй… — только и смог он выдохнуть, но она не слушала. Слова хлынули потоком, вместе со слезами. — Ты не понимаешь… — голос её срывался, — ты не просто кто-то для меня. Ты… — Она почти задохнулась от рыданий. — Без тебя было так плохо… так пусто. Джекс растерянно обнял её. Крепко, словно боялся, что она исчезнет, если ослабит хватку. Его руки были сильными, но в движениях чувствовалась осторожность, нежность. Она положила голову ему на плечо, не сдерживаясь больше. Слёзы пропитывали ткань его рубашки. Парень чувствовал, как её тело дрожит, и сам не знал, что делать. Как утешить? Что сказать? Он начал тихо гладить её по спине, потом по волосам. Слова путались в голове. Ему было противно от самого себя: он довёл её до этого, заставил плакать, извиняться. А она всё тараторила, будто боялась замолчать. О ссоре. О том, что хочет всё вернуть. О том, как ей жаль. — Рагата… — пытался вставить он, но она не слушала. — Я так виновата… я столько наговорила… я всё испортила… Он понимал: словами её не остановить. Поэтому тихо, почти нерешительно, коснулся губами её виска. Лёгкий поцелуй — не более. Но этого хватило. Она замолкла, резко подняв на него глаза. Он чуть отстранился, но не отпустил. И посмотрел прямо в её глаза — покрасневшие, полные слёз, но такие живые. — Всё в порядке, — сказал он тихо. — Правда. И тут же, чтобы снять тяжесть момента, добавил слабо, но искренне, с улыбкой: — А вообще… ты сейчас выглядишь ужасно мило. Она моргнула. На секунду замерла, а потом… улыбнулась сквозь слёзы. Такая простая, почти глупая шутка, но именно её она ждала. Джекс осторожно провёл пальцем по её щеке, стирая мокрые дорожки. Потом снова прижал её к себе. Они сидели так долго. Бармен, наблюдавший из-за стойки, тихо выдохнул, и на его лице появилась лёгкая улыбка. Он видел — всё наладилось. А потом время словно исчезло. Они говорили и говорили, перебивая друг друга, снова возвращаясь к старым воспоминаниям, извинялись, смеялись, снова становились серьёзными. Так продолжалось до самого закрытия. Никто из них не замечал часов. В этот вечер в баре не было других посетителей. Только они двое. И казалось, что весь мир сузился до маленького кусочка барной стойки у стены, где два сердца вновь нашли общий ритм.