Посиделки в баре

Бар постепенно пустел. Последние посетители уже разошлись, и мягкий свет ламп стал казаться теплее, уютнее — как будто он остался только для них троих: Рагаты, Джекса и бармена. Воздух пах лёгким цитрусом, древесиной и остаточным запахом кофе, который пропитал полки и стены этого места. Бармен, закрывая кассу, благодарно улыбнулся, когда Джекс и Рагата, не сговариваясь, стали помогать ему: Джекс протянул руку и убрал пару пустых бокалов, Рагата аккуратно сложила на поднос стопку тарелок. Для них это было как-то естественно — помогать ему. Бармен покачал головой с лёгкой усмешкой: — Ну вы даёте… Клиенты у меня, а ведут себя как свои. Спасибо вам, правда. — Та ладно, — Джекс махнул рукой, хитро щурясь. — Этот бар такой… домашний. Честно говоря, даже уходить не хочется. — Ага, — добавила Рагата мягким голосом, поправив локон за ухо. — Здесь слишком спокойно. Бармен только усмехнулся и, пожелав им хорошего вечера, скрылся в подсобке. Дверь бара тихо захлопнулась, и они остались вдвоём, на улице. Вечер обволакивал их прохладой — не ледяной, а свежей, бодрящей. Асфальт под ногами был ещё чуть влажным после недавнего снегопада, и в свете фонарей отражались блики. — Так, — протянул Джекс, сунув руки в карманы. — Ты как, такси ловим или… может, прогуляемся? Он произнёс это нарочито небрежно, но в его голосе слышался намёк: он явно хотел продлить время вместе. Рагата посмотрела на него и немного улыбнулась. Вечер и правда был хорош. — Давай прогуляемся, — кивнула она. Они двинулись в сторону её дома, но не коротким путём, а через набережную. Город спал. Фонари отбрасывали мягкий свет на пустынные улицы, а асфальт блестел от лёгкой измороси, словно посыпанный крошечными кристалликами. Вечерний воздух был свежим, колючим, но не до боли — как будто сам ветер хотел разбудить и наполнить лёгкие силой. С крыш домов свисали сосульки, время от времени с тихим звоном капала вода. Джекс что-то рассказывал — очередную смешную историю про коллегу, который перепутал отчёт с рекламным буклетом и разослал клиентам, — и Рагата смеялась так искренне, что её смех звенел в прохладном воздухе, словно маленькие колокольчики. В какой-то момент они остановились у детской площадки. Металлические качели слегка покачивались от ветра, издавая тонкий скрип. — Хочешь? — Джекс заметил, как её взгляд задержался на качелях. Она чуть растерялась, но потом кивнула, почти по-детски: — Да… Знаешь, давненько я не качалась. — Тогда вперёд, мадемуазель, — с преувеличенным галантным жестом он отступил в сторону. Рагата села на качели, пальцами обхватила холодные цепи и слегка оттолкнулась ногами. Воздух зашевелил её волосы, лёгкая прядь упала на лицо. Она смахнула её, улыбаясь самой себе. Джекс устроился на соседней качеле, чуть оттолкнувшись. Некоторое время они молчали: только скрип качелей и далёкий шум города. — Слушай, — вдруг заговорил он, голос его прозвучал мягко, но в нём чувствовалась настойчивость. — А почему ты вообще решила в бар пойти? Я имею в виду… ведь поздно уже было. Рагата замерла, продолжая медленно качаться. Взгляд её рассеянно скользнул по площадке, по качелям, по темнеющим силуэтам деревьев. И вдруг — словно из ниоткуда — память выдала тот образ. Мужчина. Чужой взгляд. Сердце её коротко сжалось. Она резко оглянулась по сторонам. Пусто. Никого. — Рагс? — Джекс слегка подался к ней. — Что такое? Она сжала пальцы на цепях качели, пытаясь собраться. — Мне… показалось, — прошептала она. — Что показалось? — Он не отпускал. Его голос был спокойным, но серьёзным. Она медлила. Она колебалась, но его взгляд был слишком внимателен. И Рагата сдалась. Рассказала. Про то, как почувствовала, что за ней кто-то идёт. Про мужчину, который будто бы стоял неподвижно, следил. Про то, как страх гнал её по улицам, пока она не оказалась у бара. Слова её повисли в прохладном воздухе, а сама она опустила взгляд, словно стыдясь своей «слабости». Джекс молчал. Он медленно покачивался вперёд-назад, хмуря брови. Его фиолетовые волосы чуть растрепал ветер, уши настороженно дрогнули. — Какой-то мужик, — наконец сказал он, тихо, будто сам себе. — И ты решила зайти в бар, потому что там безопаснее? Она кивнула. Джекс сидел молча, слегка раскачиваясь, и её сердце сжималось от мысли, что он посчитает её странной. Ещё бы — взрослый человек боится теней на улице. Глупо. Она уже хотела добавить что-то вроде «забей, это ерунда», но он вдруг посмотрел на неё — серьёзно, внимательно, с той заботой, которую не спутаешь ни с чем. — Раги... — Его голос стал тише, но твёрже. Он остановил качели ногами и повернулся к ней. — Обещай мне, что будешь осторожнее. Хорошо? Если снова что-то подобное — сразу звони. Она удивлённо моргнула. В его взгляде не было ни тени осуждения, только искренняя тревога. — Угу, — мягко ответила она, и на её лице мелькнула благодарная улыбка. Некоторое время они сидели молча. Рагата продолжала слегка качаться, чувствуя, как успокаивается. Здесь, рядом с Джексом, тревога постепенно растворялась. Потом разговор снова оживился. Они болтали обо всём: о странных привычках их коллег, о том, как Джекс в детстве тайком красил волосы фломастерами, о том, как Рагата однажды заблудилась в собственном районе. Смех, перебивки, лёгкие поддразнивания — и снова становилось так легко, словно между ними никогда не было ссоры. Но Джекс заметил, что она слегка поёжилась. Пальцы её машинально потянулись к рукавам, будто она хотела натянуть их выше. — Замерзла? — спросил он. — Нет, — слишком быстро ответила она. Джекс фыркнул. — Конечно-конечно. — Он снял свою куртку и не дал ей опомниться, как накинул на её плечи. — Держи. — Джекс! — она тут же попыталась вернуть. — У тебя одна худи, ты замёрзнешь! — А вот и не замёрзну, — ухмыльнулся он, уперев руки в бока. — Я же крепкий. Она покачала головой, но спорить было бесполезно. Упрямство читалось в его глазах, и в этот раз оно не раздражало, а наоборот — вызывало у неё улыбку. — Упрямый. — Ты только сейчас это поняла? — он хихикнул. Она тихо рассмеялась, поправляя на себе его куртку. Ткань была чуть великовата, пахла им — чем-то свежим, немного пряным, тёплым. И почему-то это согревало больше самого материала. Джекс, видя, как она устроилась, довольно улыбнулся. Он чувствовал странное облегчение, почти счастье. Словно всё наконец вернулось на свои места. И Рагата чувствовала то же самое. Они ещё немного сидели на холодных качелях, будто не решались отпустить этот вечер. Воздух уже совсем остыл, дыхание превращалось в густой пар, который, поднимаясь, сразу растворялся в темноте. Где-то рядом слышался скрип снежных настов — редкие прохожие торопливо пересекали двор, укутанные в шарфы, а в окнах домов вспыхивали и гасли огоньки телевизоров. Тишина окутывала площадку, делая её будто их личным маленьким миром, в котором не существовало никого, кроме них двоих. Джекс сидел, слегка раскачиваясь, и то и дело бросал на Рагату взгляды — быстрые, словно случайные, но на самом деле жадные до каждого её жеста. Её кудрявые волосы выбивались из-под капюшона и блестели в свете фонаря. Она, засмеявшись над какой-то его шуткой, прикрыла рот ладонью и качнула ногой, оставив на снегу небрежный след ботинка. Когда ветер усилился, тряхнув ветви деревьев над площадкой, Джекс первым поднялся с качели и, хлопнув себя по коленям, протянул руку Рагате: — Ну что, красавица, пора и честь знать. Провожу тебя. Она неуверенно посмотрела на его ладонь, но всё же вложила свою — тёплую, чуть прохладную на кончиках пальцев. И почему-то именно этот простой жест вдруг показался ей невероятно важным: рука была крепкой, но аккуратной, словно он боялся сжать её сильнее, чем нужно. — Ты не обязан… — произнесла она тихо, но в её голосе слышалась слабая надежда, что он не передумает. Джекс усмехнулся, будто услышал нелепицу: — Обязан? Ты серьёзно? С каких пор я должен быть обязан, чтобы провести тебя? — и он, не отпуская её руки, уверенно шагнул вперёд, направляя её по тропинке вдоль реки. Они пошли по двору. Под ногами хрустел снег, а над ними висело огромное зимнее небо, усыпанное редкими тусклыми звёздами, почти невидимыми в городских огнях. Джекс рассказывал что-то весёлое, вспоминая нелепые истории со школы, а Рагата смеялась, пряча лицо в шарф, чтобы смех не разносился по пустынной улице слишком громко. Дорога к её дому оказалась короче, чем ей хотелось бы. Каждое здание, каждый поворот приближал момент расставания, и от этого в груди росло странное, тёплое и в то же время грустное чувство. — Вот и всё, — сказала она, остановившись у подъезда. — Спасибо, что проводил. — Конечно, — он улыбнулся, слегка почесав затылок. — Ты думаешь, я отпустил бы тебя одну? В такое-то время? Она улыбнулась в ответ и вдруг почувствовала, как сильно не хочет заходить внутрь. Хотелось ещё немного постоять, хотя бы пару минут. Джекс, кажется, понял это, потому что не торопился уходить. Они обменялись ещё парой фраз, смешных и ненавязчивых, но за ними скрывалось куда большее — нежелание расставаться, которое оба не решались озвучить. Рагата вернула куртку, поблагодарила за нее, и наконец шагнула к двери, махнула ему рукой и скрылась внутри. Рагата, едва переступив порог квартиры, сбросила туфли и пальто так быстро, будто за ней кто-то гнался. Внутри всё кипело и пело — сердце, казалось, билось где-то под самым горлом, а щеки горели. Она чувствовала себя так, будто снова стала маленькой девочкой, которой только что подарили первую куклу мечты. Квартира встретила её привычным уютом: мягкий свет ночника, аккуратно сложенные книги, тихий шелест часов на стене. Но в этот вечер всё казалось другим, будто и стены, и мебель разделяли её радость. Она не могла удержать в себе это ощущение, оно вырывалось наружу. Она закружилась посреди комнаты, раскинув руки, словно танцовщица, едва касаясь носками паркета. Юбка заколыхалась, локоны прыгнули на плечах, и с её губ сорвался смех — лёгкий, искренний, звонкий. Ей было всё равно, что соседи сверху могут услышать: пусть! Пусть знают, что она счастлива. Она шагала из комнаты в комнату, словно всё вокруг было сценой: прошла на кухню, заглянула в холодильник, рассмеялась сама себе, вернулась обратно. Всё время в голове прокручивались фразы и жесты Джекса: как он поддразнивал её у качелей, как заботливо накинул свою куртку, как смотрел на неё — так внимательно, так серьёзно, и одновременно с какой-то мальчишеской теплотой. От этих воспоминаний её будто подбрасывало. Она подпрыгнула на месте, размахнула руками и снова закружилась, едва не споткнувшись о кресло. Вновь засмеялась, прижимая ладонь к губам. Потом плюхнулась на кровать. Подушка мягко приняла её, и она уткнулась в неё лицом, глубоко-глубоко, так что стало трудно дышать. Из груди вырвался звук — тонкий, протяжный, чуть писклявый. Она сама удивилась себе: «Ну и глупость…» Но это было невозможно сдержать. Она пропищала ещё раз, тише, но с тем же восторгом. Она была так счастлива. Настолько, что слова казались ненужными: весь мир сейчас можно было выразить только смехом, кружением, писком в подушку и горячими щеками. Она прижала ладони к лицу, ощущая жар, и сжалась клубочком, как будто боялась, что это счастье слишком яркое и может рассыпаться, если дышать громче. Тем временем Джекс шагал по ночному городу в сторону своего дома. Улицы почти опустели, лишь изредка проезжали редкие машины, и в их фарах снежинки на миг вспыхивали серебром. Он сунул руки в карманы худи, плечи слегка приподнял, но шагал бодро, будто мороз не имел к нему никакого отношения. На губах то и дело возникала улыбка. Не нарочитая, не показная — та самая, которую он никогда не видел в зеркале. Под ногами скрипел снег, и он поймал себя на том, что начинает задавать ритм шагами, словно марширует под собственную мелодию. Мысли прыгали хаотично, и от этого было весело. Он дошёл до своей квартиры, сбросил куртку на вешалку и прошёл на кухню. Включил свет, налил себе стакан воды, сделал пару глотков — и поймал себя на том, что улыбается. Без причины, просто потому что хотелось. Смех Рагаты до сих пор звенел в его ушах, а её образ всплывал перед глазами, стоит только прикрыть их на секунду. Он чувствовал, как энергия бьёт ключом: руки сами тянулись что-то делать. Он подхватил с полки посуду и начал ставить её в шкаф, напевая себе под нос какую-то знакомую мелодию. Он не замечал, что его движения стали лёгкими, почти танцевальными. То он притопывал ногой в такт, то крутанулся с кружкой в руке, как будто это микрофон. В голове прокручивался весь вечер, и каждое воспоминание грело, как маленький костёр в морозную ночь. Он был счастлив, до дрожи, до боли в груди. Но вместе с этим — разочарован. Он хотел ещё. Хотел её голос слышать дольше. Хотел, чтобы этот вечер не кончался никогда. Чтобы можно было сидеть в баре до самого утра, пока бармен не выгонит их вон, или гулять по набережной до изнеможения. Вместе. Он поднял глаза к потолку и усмехнулся: — С ума сойти… — сказал он вполголоса. — Я что, совсем дурак? Но улыбка не сходила с его губ. Он двигался по квартире легко, как будто был не один, как будто её смех всё ещё звучал рядом. Всё было пронизано ею. Каждая деталь — от чашки на столе до отражения в окне — напоминала о ней. И от этого внутри всё кипело: счастье, нежность, тоска и странное чувство, будто жизнь только что началась заново. Он снова зашагал по квартире, напевая. Всё вокруг казалось не таким уж и пустым. Даже обычная рутина обрела какой-то новый, весёлый оттенок.