Посиделки в баре

Ночная улица встретила сестру Рагаты ледяным воздухом. Она вышла из бара и, едва за её спиной закрылась дверь, тяжело выдохнула. Пар из её губ быстро растворился в морозной темноте. Снег давно сошёл, но зима всё ещё держала город в мёрзлой хватке: скользкие тротуары, тонкая изморось на перилах и тусклый свет фонарей, который резал глаза после тёплого полумрака бара. Она остановилась прямо перед входом, вдыхая холод, будто хотела смыть остатки напряжения после разговора с Джексом. Лицо её снова стало собранным, бесстрастным. Но внутри что-то давило. Она ощущала странное беспокойство, липкое и назойливое, будто невидимая паутина обвивала грудь. Причиной был её телефон. С самого выхода из бара в кармане не утихали ни гудки, ни вибрация. Экран будто пульсировал сквозь ткань пальто. Она сжала губы, резко достала аппарат и посмотрела. На дисплее — десятки пропущенных вызовов. Ещё больше сообщений. Все — от одного и того же контакта. Её глаза сузились. «Что за чёрт…?» Обычно девчонка — та самая светловолосая, которой было поручено простое задание — отписывалась сухо, отчётливо и вовремя. Без лишней паники. Но сейчас, судя по лавине уведомлений, явно что-то пошло не так. Сестра нахмурилась, пытаясь понять, стоит ли открывать сообщения прямо здесь, на улице. Но решать долго не пришлось: из-за угла, где бледный фонарь выхватывал кусок асфальта и обледенелую урну, раздались быстрые шаги. Через секунду оттуда выбежала девушка. Светловолосая. Аккуратно собранный хвостик подпрыгивал на её затылке, лицо было бледным, дыхание сбивчивым. На ней — светлый вязаный свитер и простая юбка до колен. Одежда явно не по сезону: в морозный вечер её наряд выглядел нелепо и слишком хрупко, будто она выскочила не думая, или же хотела казаться мягкой и беззащитной, несмотря на погоду. Улыбка, что обычно красовалась на лице этой девушки, казалась растерзанной. Она держалась за край сумки и почти всхлипывала. Подбежав к сестре Рагаты, она едва не споткнулась и, чуть не упав, залепетала: — П-простите! Простите меня, пожалуйста! Я… я не хотела! Всё пошло не так! Её голос срывался, запинался, в нём звенела паника. Глаза блестели от слёз, дыхание сбивалось, каждое слово будто вырывалось рывком. Сестра Рагаты замерла. Взгляд её стал колючим, холодным. Никаких эмоций на лице, лишь лёгкое приподнятие бровей — знак недоумения. Но в груди холодно щёлкнуло: тревога обострилась. — Что произошло? — спросила она. Голос — ровный, тихий, но в нём сквозила угроза, от которой светловолосая дрогнула. Та нервно сжала пальцы, опустив взгляд. — Всё шло… всё шло, как вы говорили! — залепетала она, слова путались. — Я… я втёрлась к ней в доверие, правда! Она… согласилась провести со мной вечер. Мы ходили по магазинчикам, смеялись… всё было хорошо… Я думала, у нас всё получилось… Она всхлипнула и прикрыла лицо ладонью. — Но потом… потом я повела её в парк… Сестра чуть наклонила голову. Глаза её сузились. — Дальше, — холодно приказала она. Светловолосая едва не плакала, но послушно продолжила: — Мы сидели на скамейке. Я начала спрашивать её про жизнь, как вы сказали… но она… она не открывалась! Она только кратко рассказывала про семью, и то без деталей. Она вообще почти ничего не говорила! Словно закрытая книга… Сестра стиснула челюсть. Это было в духе Рагаты — скрытность, недоверие. — Я… я спросила про вас, — продолжала девушка, — и она нахмурилась… едва заметно… сказала, что с вами всё хорошо. И всё. Сестра слушала, взгляд её оставался хищным. — Я подумала, — запинаясь, проговорила светловолосая, — что будет здорово, если я потом расскажу вам, что она думает о вас. Что это укрепит доверие между нами. Поэтому я… я спросила дальше: не ругались ли вы, всё ли у вас хорошо, что она чувствует к вам… Она прикусила губу. — Рагата удивилась. Ей это показалось странным. Она нахмурилась сильнее… я поняла, что ошиблась. Я хотела перевести тему… и… и вдруг… ляпнула… про Джекса… Сестра резко сузила глаза. — Что именно ты сказала? Светловолосая всхлипнула: — Я… я спросила: «А как там Дж… то есть твой парень?» Воздух будто стал ещё холоднее. — Она замерла. Встала. Смотрела на меня так… будто я что-то ужасное сделала. Она серьёзно спросила, откуда я знаю. Я… я растерялась… я пыталась оправдаться… но… Девушка всхлипывала, слова вырывались кусками: — Она поняла всё. Что это подозрительно… что я так липну… что я слишком… слишком мила с ней, хотя даже не знала её раньше. Слишком явно. Она прямо спросила, что я задумала… Сестра сжала зубы, пальцы её медленно сжались в кулак. Светловолосая, захлёбываясь, тараторила дальше: — Я подумала, что нас раскрыли! Я испугалась! Поэтому я начала громко оправдываться… Я сказала, что не хотела, что мне очень жаль! Я… я проболталась… что услышала на работе, как коллеги обсуждали её и Джекса. Что я захотела подружиться, чтобы она познакомила меня с ним… Я сказала, что он мне нравится… что он красивый… что я мечтаю встретиться с ним… Сестра слушала молча, но глаза её уже потемнели. — А потом… — голос светловолосой сорвался, — потом я сказала лишнее. Я сказала, что вы обещали мне устроить встречу с Джексом, если я уведу её сегодня вечером из бара! Слова повисли в воздухе, словно нож. Сестра резко напряглась. Глаза её расширились. "— С-сестра? — прошептала Рагата в тот момент. Светловолосая замерла, поняв, что проболталась." — Она… она смотрела на меня пустым взглядом… потом развернулась… и убежала… — тихо закончила девушка, всхлипывая. Сестра Рагаты слушала это с широко раскрытыми глазами. Сердце ударилось о рёбра. В голове вспыхнула мысль: «Рагата… чёрт!» Она толкнула перепуганную девчонку так, что та едва устояла, и рванула прочь, в сторону дома Рагаты.

***

Джекс сидел, склонившись над стойкой, словно его плечи придавила невидимая тяжесть. Локти упирались в потемневшее от времени дерево, пальцы бессильно переплетались друг с другом. Голова чуть склонилась вниз, и фиолетовые пряди волос падали на лицо, закрывая взгляд. В тусклом свете ламп он выглядел не тем весёлым, нагловатым парнем, к которому привыкли в баре, а сломленным, усталым человеком, пытающимся переварить то, что только что произошло. В голове билась одна и та же мысль, свербя, будто игла под кожей: «Какая же она змеюка...» Он почти беззвучно выдохнул это про себя, и уголки губ дрогнули — не в усмешке, а в горечи. В этот момент рядом возник бармен. Тот обычно двигался спокойно, почти бесшумно, и сейчас не было исключения: лёгкий запах лимона и алкоголя повис в воздухе, когда он поставил на стойку чистый бокал. Мужчина наклонился чуть ближе, опершись рукой на поверхность, и неожиданно тихо, почти шёпотом сказал: — Змеюка... Джекс вздрогнул, поднял голову и удивлённо посмотрел на него. Бармен редко позволял себе подобные прямые оценки, а тем более — в адрес клиентов. Но сейчас в его голосе не было ни осуждения, ни злости. Лишь усталое, горькое понимание. — Обычно ты не... — начал Джекс, но сам же оборвал себя. Чего удивляться? За всё это время он, Рагата и бармен стали ближе, чем обычные посетители и хозяин заведения. Здесь они находили укрытие, здесь оставляли часть души. И, видимо, бармен чувствовал то же самое. Джекс вдруг коротко прыснул — не от веселья, а от какой-то абсурдной иронии. Выдохнул, качнул головой, соглашаясь: — Ага... то ещё чудовище... На мгновение в его глазах мелькнула тень улыбки, но она тут же погасла, когда в памяти всплыло лицо Рагаты — её тревожный взгляд, её дрожащие пальцы, её доверие, которым она делилась с ним, а потом снова и снова ломалось об холодное присутствие сестры. Мысль о том, что из-за старшей Рагата страдает, заставила сердце болезненно сжаться. Губы Джекса чуть дрогнули, и взгляд снова потух. Бармен это заметил. Он молча вытер край стойки, потом задумчиво постучал пальцами по дереву и спросил прямо, но мягко: — Переживаешь, да? Джекс медленно поднял голову. На лице появилась грустная улыбка, такая, которая только и делает, что ранит сильнее. Уши его чуть дрогнули, приподнялись, и он едва слышно сказал: — Конечно... А как иначе? Она же... такая... Он не закончил, потому что и слов не хватало. Он мог бы описать сотни её черт, её смех, её настойчивость, её скрытность, её доброту, но всё это тонуло в одном простом факте — она была важна для него как никто другой. Бармен слушал внимательно, не перебивая, потом понимающе кивнул и, отставив тряпку в сторону, произнёс: — Переживать — это нормально. Все мы переживаем за тех, кто нам дорог. За тех, кого любим. Наверное... — он на секунду задумался, — даже сестра Рагаты переживает за неё. Только проявляет это... по-другому. Джекс чуть склонил голову набок. Слова бармена зацепили, он будто прислушивался к каждому звуку, к каждому оттенку смысла. Уши его поднялись, но сам он не поднял взгляда, лишь смотрел куда-то в одну точку на стойке. Бармен продолжил, голос стал чуть тверже: — Но переживания не должны превращаться в контроль. Понимаешь? Любовь — это ещё и доверие. Джекс тихо «угукнул». Ушки его чуть поникли, как у зверька, которому сделали больно. Он выглядел так, словно это он виноват, словно именно он подвёл Рагату, а не её сестра, что так умело тянула нити. Бармен посмотрел на него с мягкой заботой, затем медленно покачал головой и сказал уже тише, почти доверительно: — Доверие доверием... Но, если честно, с такой сестрой... кто знает, что она может выкинуть. Эти слова прозвучали невзначай, но смысл их резанул по сознанию, словно нож. Джекс резко поднял голову. Взгляд его на мгновение стал ошарашенным — как же он сам раньше об этом не подумал? Оставлять Рагату один на один с её сестрой — опасно. Это не просто вмешательство, это угроза. В груди что-то щёлкнуло. На лице появилась знакомая ухмылка, но теперь она была другой — не самодовольной, а опасно-хитрой. Джекс кивнул, будто принял решение, встал, оставил на стойке деньги за коктейль и поправил пальто. Кепка снова села на его голову, прикрывая часть лица, но уши выдали его настроение — они были подняты, настороженные, готовые к действию. — Ну что... второй раунд, значит, — сурово, но с огоньком в глазах сказал он, обращаясь к бармену. Поднял руку в прощальном жесте и быстрым шагом направился к выходу. Бармен, оставаясь почти один в полупустом баре (за исключением мужской компании в углу, увлечённой картами и разговорами), проводил его взглядом. Вздохнул тяжело, будто с его собственных плеч упала ноша, но на сердце стало только тяжелее. Он задумчиво протёр бокал, и в голове мелькнула мысль: «Хоть бы всё прошло хорошо... Хоть бы всё получилось...». Всё-таки переживает мужчина за этих двоих, как за родных. Лёгкий звон стекла растворился в тишине. Зимний ветер снаружи завывал в щелях дверей, а бар снова утонул в спокойствии, будто ничего и не произошло.