Посиделки в баре

Погода сегодня словно сошла с ума. Ветер то гнал по улице колючие снежинки, то внезапно разрывал облака, открывая редкие просветы, где холодное зимнее солнце пробивалось сквозь серую вату. Потом снова туман, вязкий и сырой, стелился по асфальту, будто пытался спрятать вуалью каждый силуэт. А теперь воздух будто затаил дыхание — ни дождя, ни снега, только тревожная тишина, предвестник скорого ливня. Влажный холод проникал под одежду, оставляя ощущение сырости на коже, и было ясно: ещё чуть-чуть — и небо прорвётся. Сестра Рагаты шла быстрым шагом по улице, каблуки её ботинок гулко отдавались в пустоте переулка. Лицо её оставалось непроницаемым, но в груди что-то тревожно сжималось. В голове билась мысль: «Значит, убежала… Куда?» Домой? Нет. Она резко остановилась, словно сама мысль показалась ей глупой. Дом — это слишком очевидно, слишком безопасно. И это было бы не в духе Рагаты. Младшая всегда предпочитала искать уголки, где никто не достанет, где можно спрятаться от взглядов и ожиданий. Сестра прикрыла глаза, напрягла память. Недавно, совсем недавно, Рагата рассказывала о каком-то своём местечке. Почти невзначай, в одном из тех редких разговоров, где позволяла себе хоть каплю откровенности. «Укромное место, где я всегда успокаиваюсь и возвращаю душевное равновесие…» — так она тогда сказала. Место в конце набережной. Далеко, тихо, пусто. В груди старшей что-то щёлкнуло. Вот оно. Она рванула с места, едва не врезавшись в прохожего. Пальто развевалось за её спиной, дыхание вырывалось паром. Сквозь шум ветра слышался только стук её шагов по мостовой. Набережная встретила её пустотой. Лишь редкие фонари горели жёлтым светом, расплываясь в преддверии дождя. Вода в реке была тёмной, неподвижной, как зеркало, над которым нависло тяжёлое небо. Сырой воздух пах железом и мокрым деревом. И там, в конце, на старой деревянной скамейки, она увидела её. Рагата сидела, обхватив колени руками, и смотрела прямо перед собой, куда-то вглубь тумана. Красные от слёз глаза выдавали, что она плакала долго и беззвучно. Волосы, слегка растрёпанные ветром, прилипли к щекам. Сердце сестры дрогнуло. На миг в душе мелькнуло неприятное, даже болезненное ощущение — смесь жалости и досады. Она медленно подошла, сдерживая дыхание, словно боялась вспугнуть. Шаги звучали слишком громко в этой тишине. Она остановилась рядом, потом села на скамейку. Её осанка была безупречно ровной — спина прямая, руки сложены на коленях. Лицо холодное. Она смотрела прямо перед собой, в ту же точку, куда и Рагата, но иногда всё же позволяла себе бросить быстрый, внимательный взгляд на младшую. Тишина тянулась. Только шум реки и редкие порывы ветра. Наконец сестра заговорила — её голос был строгим, как будто отрезала ножом: — Неужели ты забыла? Мама всегда учила нас сидеть ровно. И никогда не показывать эмоции на людях. Рагата шмыгнула носом. Медленно повернула голову к сестре. Голос её был едва слышен, хрипловатый после слёз: — Зачем?.. Она не уточнила, но обе понимали, о чём речь. Это «зачем» не относилось к замечанию о манерах. Оно было о всём — о последних неделях, о странных совпадениях, о боли и обманах. Старшая вздохнула. Глубоко, тяжело. Глаза её сузились, но голос стал мягче, почти усталым: — Зачем… Трудный вопрос. На него нельзя ответить чётко и ясно. Это не математика, где всегда есть правильное решение. — Она замолчала, подбирая слова, и продолжила: — Но одно я хочу, чтобы ты знала. Я делала всё только из лучших побуждений. Только из-за любви к тебе. Рагата чуть сузила глаза. Половина её лица всё ещё скрывалась в коленях, видны были только глаза, покрасневшие, но живые. Взгляд её был настороженным, словно она пыталась угадать — врёт ли сестра или говорит правду. Старшая уловила этот взгляд и, едва заметно усмехнувшись, перебила: — Ты ещё ребёнок. Совсем ребёнок. Ты ничего не понимаешь в этом мире… а я — понимаю. Я хочу лишь помочь. Уберечь тебя от ошибок. Чтобы ты была счастлива. На слове «счастлива» голос её дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. Рагата нахмурилась. Она медленно выпрямилась, убрала лицо от коленей и взяла руку сестры своими двумя ладонями. Прикосновение было тёплым, решительным. Она строго, но при этом с нежностью посмотрела ей в глаза. — Сестра… я не ребёнок. Да, может, у меня мало опыта. Но как он появится, если я всё время буду жить, как птица в клетке? Первые капли дождя упали на землю. Сначала редкие, словно неуверенные. Потом всё чаще. Они оставляли тёмные круги на каменной плитке набережной, блестели в свете фонарей. Старшая не пошевелилась. Она сидела так же прямо, позволив каплям падать на её лицо и волосы. Рагата сжала её руку сильнее, губы её дрогнули, и она с трудом сдержала новые слёзы. Голос дрожал, но слова звучали твёрдо: — Я думаю, ты сама это понимаешь. Ты ведь умная. Всегда была самой умной из нас. Так скажи… какая настоящая причина? Сестра вздрогнула. Едва заметно, но этого хватило. Рагата нахмурилась ещё сильнее, её глаза сверкнули от внутренней боли. Она скривилась, будто от острой раны, и добавила, срываясь на шёпот: — Неужели ты меня просто… ненавидишь? Старшая сначала замерла, уставившись в темноту реки. Её лицо стало пустым, словно из него вытерли все эмоции. А потом что-то изменилось. Она резко повернулась к Рагате всем корпусом. Взяла её руки в свои ладони и крепко сжала — не до боли, но так, чтобы та почувствовала её силу. На лице появилась улыбка. Но не обычная, а какая-то безумная, искажённая внутренней одержимостью. Не убийственная, нет. Это была улыбка человека, который слишком зависим от своего чувства. Щёки её окрасились румянцем, глаза блестели странным блеском. Зрачки расширились, и взгляд стал лихорадочным. Она улыбалась широко, без остатка, и в этом выражении читалась не радость, а навязчивая, почти болезненная любовь. — Ненавижу? — её голос стал мягким, тянущимся, почти певучим. — Нет-нет… — она наклонилась ближе, так, что дыхание коснулось лица Рагаты. — Я тебя очень сильно люблю. Настолько сильно, что даже словами не описать! Рагата удивленно открыла глаза и немного отстранила лицо. Дождь начал потихоньку усиливаться — сначала мелкими холодными каплями, осторожно скользящими по щекам и ресницам, будто проверяющими, готов ли город принять на себя тяжесть ливня. Но сестра Рагаты смотрела только на неё, её взгляд был всё таким же одержимым, пронзающим до глубины души, словно сам дождь и холод перестали существовать. Эти глаза сияли какой-то опасной, извращённой любовью, и Рагате даже стало неловко — не от близости, а от того, что в них читалось слишком многое, слишком откровенно. Будто мир вокруг стёрся, остались только они двое, скамейка у пустынной набережной и ритм капель, который становился всё гуще. Рагата попыталась что-то сказать, чуть приоткрыла губы, чтобы выдавить слова — но сестра перебила её. Голос у неё был низкий, напряжённый, почти дрожащий от переполняющих эмоций. Она медленно приближалась, с каждым словом наклоняясь всё ближе, и говорила: — Я ненавижу тех, кто смеет приближаться к тебе. Я не выношу самой мысли о том, что кто-то может быть важнее меня. Вот насколько сильно я тебя люблю. Каждое слово отдавалось в ушах Рагаты, словно удар. В её голосе слышалась смесь признания и угрозы, безумия и нежности. Она это говорила так, словно сама же сходила с ума от того, что наконец-то позволяет себе открыть правду. Рагата сжалась, плечи её приподнялись, дыхание участилось. Её пугал этот темп, этот фанатичный блеск в глазах сестры. Она немного пугалась и пыталась отклоняться назад, осторожно отодвигаясь по холодным доскам скамейки, но сестра вновь и вновь приближалась, не давая пространства, всё сильнее нависая над ней. — Люблю… настолько сильно, что иногда это сводит меня с ума… — продолжила она, и лицо её исказилось в истерической улыбке. Улыбка была страшна — слишком широкая, слишком искренняя и слишком дикая одновременно. В ней было всё: боль, жажда, мания. Губы дрожали, зрачки расширялись, дыхание становилось всё тяжелее, горячее, вырывалось короткими, прерывистыми выдохами. Дождь начинал усиливаться — теперь капли падали чаще, холодные иголочки секли по щекам и плечам, промачивая волосы и одежду. Но сестра будто не замечала непогоды. Для неё существовала только одна цель — младшая сестра, её сердце, её одержимость. Рагате пришлось лечь полностью на скамейку, откинувшись спиной на мокрые доски, лишь бы увеличить дистанцию между собой и нависающей фигурой. Дерево холодно коснулось её плеч, пронзая тело ледяным ощущением, но всё это было неважно рядом с тем напряжением, что исходило от сестры. Сестра нависла полностью, став стеной и крышей одновременно. Она расставила руки по бокам от головы Рагаты, замкнув пространство, словно клетку, а коленом уверенно встала между её ног, не оставляя и шанса выскользнуть. Её волосы, тёмные и мокрые от дождя, падали на лицо Рагаты, смешиваясь с каплями, стекали на её щеки. Собой она закрывала младшую сестру от дождя, но это ощущалось не как защита, а как захват. В её глазах горело желание — не страсть, не простое влечение, а всепоглощающее желание обладать. Она бы хотела прямо сейчас сделать что-то, что оставило бы Рагату навсегда только её. Что именно? Она сама, возможно, не знала. Съесть? Спрятать? Похитить и унести туда, где никто не найдёт? Мысли путались в её голове, но суть оставалась одна — полностью, целиком, без остатка. Она дышала прерывисто, и каждый горячий выдох касался кожи Рагаты. Сестра не отводила взгляда, жадно вбирая её черты, её дрожь, её смущение. Какая же она была прекрасная в этот момент — особенно сейчас, когда растерянность и страх окрашивали её лицо в мягкие, трепетные тона. — Ты для меня — всё, — прошептала она, и голос её дрогнул, но не от слабости, а от переполняющей силы. — Ты моя маленькая, глупенькая, прекрасная Рагата… Моя радость и моя мука. Она смотрела прямо в глаза младшей сестры, широко раскрытые, наполненные не только ужасом, но и тем же искренним удивлением. Даже сейчас, после всего, после предательства, после обмана, после того, как все карты оказались на столе, в этих глазах не было ненависти. Не было ярости. Лишь растерянность, печаль и что-то тёплое, по-детски доброе. Эта доброта пронзила старшую сестру. Её улыбка на миг сползла, будто она поняла — осознала, что её любовь уродлива, больна, но в сердце Рагаты всё равно нет отторжения. И на секунду она стала другой — уязвимой, почти хрупкой. Улыбка вернулась, но теперь она была мягче, слабее, не маниакальная, а трепетная, почти детская. — Всегда ты такая была… — сказала она уже другим голосом, тёплым и искренним. — Такая добрая, милая, искренняя, заботливая и честная… с самого детства. Она медленно наклонилась ниже, и, вместо безумного рывка или жеста, легко и нежно чмокнула Рагату в лоб. Поцелуй был короткий, невесомый, как касание дождя, но в нём было столько искренности, что у Рагаты перехватило дыхание. Старшая сестра отстранилась буквально на несколько сантиметров, посмотрела на неё с теплом в глазах, с улыбкой, в которой не было ничего страшного. И только тогда Рагата перестала чувствовать страх. Она была скорее в удивлении, чем в испуге. Перед ней сейчас сидела её сестра — не монстр, не манипулятор, не холодная кукловодка, а будто та самая девочка из их детства, только потерянная и сломанная. Сейчас её сестра казалась… искренней?