Посиделки в баре

Дождь усиливался. С каждой секундой звук капель становился плотнее, глухие удары по листве деревьев сливались в единый шорох, словно сам мир решил заглушить их голоса, но не смог. Холодные потоки стекали с кованых перил набережной, ритмично падали на камни мостовой, превращая лужи в дрожащие зеркала. Воздух был густым, тяжёлым от влаги, а всё вокруг — от мокрых плит под ногами до тёмных ветвей над головами — словно дышало их напряжением. Сестра всё ещё нависала над Рагатой, её силуэт заслонял серое небо, и капли дождя почти не попадали на младшую. Влага стекала по плечам старшей, по её волосам, блестела на кончиках ресниц, но взгляд оставался ясным и неподвижным. Рагата, лежа на холодной скамье, смотрела в эти глаза, и впервые за долгое время в её сердце не было только страха. Там появилась жалость. И странное, тихое, но тёплое чувство — будто она только поняла: под всей этой маской одержимости и контроля скрывалась такая же ранимая душа. Она медленно вдохнула, её губы дрогнули, и слова, наконец, сорвались: — Ты… — голос Рагаты был тихим, едва слышным сквозь гул дождя, — ты для меня очень важна. И я тебя тоже… очень люблю. На миг сестра приподняла брови, будто не поверив, что это прозвучало. Но молчала, лишь слушала, замерев, и дождь барабанил по её спине, по ладоням, что стояли опорой по бокам головы младшей. Рагата продолжила, уже чуть увереннее, хотя в груди всё сжималось: — Но… любовь не должна причинять боль. Ни тебе, ни мне. Она сделала паузу. В этот момент её голос сорвался, потому что собственные слова больно резанули по сердцу. Старшая не перебивала. Только наклонилась чуть ближе, но уже без прежнего давления. Её глаза — холодные, острые, властные — были другими. Они стали настороженными, внимательными, как будто она боялась упустить хоть слово. Рагата подняла руку. Тонкая, дрожащая от напряжения ладонь коснулась мокрой щеки старшей. От прикосновения та вздрогнула так заметно, что у младшей сердце болезненно сжалось. Она видела — не маску, не железную решимость, а живое человеческое чувство: растерянность. — Я хочу, — тихо продолжила Рагата, всхлипывая, чувствуя, как слёзы смешиваются с каплями дождя, — чтобы мы были сёстрами. Чтобы у меня была старшая сестра. Но без постоянного контроля… У меня тоже есть своя жизнь. Её голос дрожал, но в нём слышалась и нежность, и твёрдость. — Я тебя очень люблю. Ты моя единственная сестра… — она выдохнула, закрыв глаза на секунду, словно собираясь с силами. — Но я больше не позволю тебе так со мной обращаться. Она открыла глаза, и в них светилась решимость, несмотря на уязвимость. Лицо её было мокрым от слёз, но именно в этом — в её мягкости, в её хрупкости и одновременной твёрдости — была сила. — П-поэтому… давай попробуем вместе поменять наши отношения? Слова прозвучали будто молитва. Смелая и в то же время хрупкая. Сестра смотрела на неё в упор. Взгляд, всегда острый, всегда пронизывающий, вдруг дрогнул. Она чувствовала, как сердце сжимается, будто кто-то вонзил туда лезвие. Её маленькая Рагата… со слезами на лице, со всхлипами, но при этом такая честная, мягкая, заботливая. Младшая сестра лежала под ней, но не выглядела побеждённой. Она сияла своей человечностью, своей искренностью. И от этого старшей вдруг стало тяжело дышать. Дождь уже лил так сильно, что казалось, само небо прорвалось, обрушив на них всю свою тяжесть. Но на лице Рагаты по-прежнему почти не было капель — сестра заслоняла её собой. Неожиданно старшая резко села, словно не выдержав, и обняла Рагату. Обняла крепко, почти до боли, но в этой крепости была и нежность. Она прижимала младшую к себе так, будто боялась отпустить, будто хотела раствориться в этом моменте. Рагата удивлённо моргнула, а потом, ощутив, как сердце старшей стучит прямо у её уха, осторожно обняла в ответ. И тогда — она почувствовала. На своей шее, среди холодных капель дождя — другие, горячие. Рагата замерла. Глаза её расширились. Неужели… её сестра плакала? За всю жизнь она не видела этого ни разу. Никогда. Старшая всегда была непоколебимой, холодной, словно камень. И вот сейчас… — Прости… — тихо, почти шёпотом, прошелестел голос старшей. Он был срывающимся, будто в нём застряло что-то слишком тяжёлое. — Мне очень жаль… Был ли это дождь или слёзы? Рагата не знала. Но сердце её сжалось до боли. Она не могла вынести этого — видеть старшую такой. Но в то же время понимала: если сейчас она станет мягче, если позволит себе пожалеть её, то всё вернётся на круги своя. Она собрала в себе остатки силы и осторожно отстранилась, взяв сестру за плечи. Держала её перед собой, смотрела прямо в глаза. Строго у неё получалось не очень — глаза всё ещё блестели от слёз, губы дрожали. Но этого хватило. Старшая смотрела на неё внимательно, почти с трепетом, словно каждое слово Рагаты имело вес всей её жизни. Ливень хлестал со всей силы. Скамья была мокрой до скрипа, по набережной стекали целые ручьи. Но всё это стало фоном. — Ты мне очень дорога, — тихо, но твёрдо сказала Рагата. — И я хочу сохранить нашу связь. Но… мне важно, чтобы она была другой. Более лёгкой. Более поддерживающей. Я хочу чувствовать рядом с тобой не контроль, а свободу. Доверие. Она сделала паузу, смахнула мокрую прядь с лица и снова посмотрела в глаза старшей: — И… если ты сможешь это показать… для меня это будет самым важным. Слёзы всё ещё блестели в её глазах, но голос звучал уверенно. Сестра смотрела на неё. Внимательно. И вдруг — губы её дрогнули. Она улыбнулась. Не той безупречной, красивой, чарующей улыбкой, к которой все привыкли. Нет. Впервые за всё время это была настоящая, простая, милая улыбка. Такая, что сердце Рагаты сжалось от тепла. И эта улыбка была прекрасней всего, что она когда-либо видела. — Да… — прошептала старшая. В её голосе было столько счастья и нежности, что у Рагаты защипало в груди. И будто в подтверждение её слов, серое небо над ними дрогнуло. Меж туч пробился тонкий луч света. Он коснулся воды за набережной, и вся река засияла золотистыми бликами. Ливень всё ещё лил, но теперь он не казался холодным. Далеко за их спинами, над городом, робко появилась радуга. Они вновь обнялись. Но теперь это были другие объятия. Не крепкие, властные, не жадные. А тёплые, мягкие, окутывающие. Такие, что в них хотелось раствориться навсегда. И даже ливень уже не имел значения. Он всё ещё лил с прежней силой, хотя сквозь тяжёлые серые облака робко пробивалось солнце. Его лучи падали неровно, освещая то мокрые кроны деревьев, то блестящую мостовую, то капли, что стекали с кованых перил. Мир вокруг был словно соткан из двух стихий — непрекращающегося дождя и пробивающегося света, как отражение их собственных противоречий. Сёстры сидели рядом, прижавшись друг к другу, мокрые до нитки. Влага стекала с их волос, платье Рагаты прилипло к коже, тонкие пряди выбивались из-под аккуратной причёски и липли к лицу. Но ей было всё равно. Она сидела в крепких, но уже мягких объятиях своей сестры и впервые за последне время чувствовала искреннее тепло, исходящее от сестры. Старшая чуть сдвинулась, ослабив хватку, но её руки всё ещё оставались вокруг младшей, словно она не могла решиться отпустить. Она смотрела куда-то вдаль, в размытый дождём горизонт, а потом неожиданно улыбнулась. Её губы тронула та самая редкая, искренняя улыбка, которую Рагата уже видела мигом раньше. Она медленно склонилась к ней и мягко чмокнула её в висок. От этого лёгкого, почти невесомого касания у Рагаты пробежала дрожь по коже. В этом поцелуе не было прежнего напряжения, ни одержимости — только забота и обещание. — Ну всё, — сказала сестра тихим, но уверенным голосом. — Мне кажется, пора идти. Она чуть хитро прищурилась и, словно нарочно, толкнула Рагату локтем в бок, словно играючи, как делала в их детстве. Рагата непонимающе посмотрела на неё, а затем — туда, куда сестра указала движением головы. И там, правее, увидела Джекса. Он стоял неподалёку, прямо под дождём, запыхавшийся, весь мокрый. Его фиолетовые волосы, всегда взъерошенные, теперь сбились в тяжёлые пряди, кроличьи ушки уныло обвисли под тяжестью воды. Он стоял неподвижно, но дыхание его было тяжёлым, грудь ходила ходуном, кулаки сжаты так крепко, что костяшки побелели. Рагата удивлённо выдохнула. Она и не думала, что он… что он придёт. Но он пришёл — и явно бежал, не жалея сил. Сестра посмотрела на эту сцену совершенно спокойно. Её плечи чуть расслабились, и она с лёгким, почти невидимым вздохом поднялась на ноги. Ливень тут же ударил по ней сильнее, капли барабанили по её тёмному пальто, струйки стекали по щеке. Рагата, не в силах удержаться, сжала пальцами край её пальто. Её глаза были грустными, умоляющими. В них читалось одно: не уходи… если уйдёшь сейчас, я опять не смогу видеть тебя месяцами. Старшая удивлённо взглянула вниз, а потом — мягко. Она опустила ладонь и коснулась щеки Рагаты. Ладонь была прохладной и влажной от дождя, но прикосновение было удивительно ласковым. — Тебе не стоит переживать больше, — сказала она тихо, её голос был мягок и неотвратим. — Теперь у тебя будет сестра. И этого ничто не изменит. Она скользнула пальцами выше и запустила руку в мокрые волосы Рагаты, нежно провела по ним, поглаживая голову. Рагата невольно зажмурилась и едва заметно наклонилась к её ладони, как маленький кролик, принимающий ласку. На её лице было написано довольство и спокойствие. Но пришлось отпустить. Неохотно, тяжело, с замиранием в сердце, но пальцы Рагаты разжались, и край пальто выскользнул из её руки. Сестра выпрямилась, задержала взгляд на ней ещё на миг, а потом — улыбнулась. Улыбнулась так, как умела только для неё: искренне, мягко, с теплом. Это было прощание, но не разлука. Она повернулась и пошла. Стоило ей отвернуться, как привычная маска вернулась на её лицо. Та самая, безупречная, хищная и холодная, что сводила с ума и одновременно пугала окружающих. Но теперь Рагата знала: эта маска была для всех остальных. Не для неё. Никогда больше не будет для неё. Сестра приближалась к Джексу. Тот всё ещё стоял неподвижно, вжав ноги в мокрые плиты мостовой. Его зрачки расширились, когда она подошла ближе, словно он пытался разглядеть каждое её движение. Внутри него кипела тревога, готовность, даже гнев. И это слегка позабавило её. Она чуть склонила голову, её губы изогнулись в надменной, спокойной улыбке. — Береги её, — произнесла она тихо, но так, что он расслышал даже сквозь шум ливня. — А то мне вновь придётся взять это дело на себя. Она прошла мимо, её тёмное пальто мелькнуло сбоку, запах влаги и чего-то пряного, едва уловимого, скользнул в воздухе. Она улыбнулась ему на прощание — улыбкой лёгкой, как нож. Но Джекс не дрогнул. Он стоял, сжав челюсти, и только глазами провожал её, пока она не скрылась за его спиной. Только тогда он вдохнул глубже, словно проснувшись, и рванул к Рагате. Она уже встала и сделала к нему несколько шагов сама, с улыбкой на лице. В её глазах светилось счастье, несмотря на мокрые волосы, на слёзы, что ещё не успели высохнуть. Джекс подбежал и сразу схватил её за плечи. Его ладони были горячими, сильными, даже дрожащими от напряжения. — Ты в порядке!? — выпалил он, тараторя. — Она ничего не успела сделать!? Прости, что так долго, я… я не знал, где тебя искать… Он лихорадочно оглядывал её лицо, плечи, платье, словно проверяя, нет ли на ней следов боли. В его глазах металось всё сразу: тревога, страх, вина. Рагата смотрела на него и только улыбалась. Её улыбка была искренней, мягкой, трогательной. Не выдержав, она шагнула ближе и уткнулась ему в грудь. Её руки обвили его талию, она прижалась, будто вся её усталость и напряжение нашли выход. Джекс замер. Сердце его стукнуло так громко, что он сам его услышал. На миг он был ошеломлён, но потом осторожно, почти нерешительно, обнял её в ответ. Его руки сомкнулись вокруг неё, крепко, но бережно. Ливень продолжал хлестать по ним, но Джекс инстинктивно склонился ниже, накрывая её своим телом. Его голова с длинными, намокшими прядями и кроличьими ушками стала словно крышей. Он заслонял её от потоков, сам мок под дождём, но не позволял каплям падать на её лицо. Рагата подняла голову, заглянула ему в глаза, и тогда он заметил — она плакала. — Эй… — он встревоженно нахмурился. — Ты… ты плачешь? Сердце его сжалось от ужаса: неужели та всё же успела что-то сделать? Но Рагата покачала головой и, улыбаясь сквозь слёзы, тихо прошептала: — Это… от счастья. Она смотрела на него так, что он готов был поверить всему. Он медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение покидает тело, и осторожно провёл ладонью по влажным волосам на её затылке. Его лицо оставалось тревожным, но в жесте была вся его забота. — Моя куколка… — прошептал он едва слышно, с таким теплом, что у неё задрожали ресницы. Он прижал её ближе, уткнувшись носом в её промокшую макушку, и крепче обнял. Его сердце колотилось, но теперь в этом стуке было не только беспокойство — там было облегчение. Рагата, закрыв глаза, слушала этот ритм. И наконец-то чувствовала себя по-настоящему счастливой. Ливень постепенно стихал, уступая место солнцу. Облака над ними раздвигались, и на мокрой мостовой уже играли золотые отблески. Мир вокруг медленно очищался — как и их сердца.