Посиделки в баре

Бар был сегодня особенно тихим. Казалось, будто сам февральский холод держал посетителей дома — лишь редкие прохожие спешили мимо окон, укутанные в шарфы, а внутри царила уютная полутьма с мягким янтарным светом ламп. На барной стойке отражались отблески от бутылок, а за окнами, в которых стекло то и дело заволакивало инеем, темнело небо. Джекс и Рагата сидели на своих привычных местах. Между ними стояли кружки и пустые бокалы — чай Рагаты всё ещё дымился, а у Джекса коктейль наполовину был оставлен без внимания. Они что-то обсуждали вполголоса, то и дело перебивая друг друга, смеясь, и в этой непринуждённой болтовне таял остаток холода, принесённый с улицы. Бармен, опершись на стойку, слушал их вполуха, пока не подошёл очередной посетитель — высокий мужчина в плаще, пожелавший кофе. Бармен кивнул, начал готовить заказ, но тут заметил, что кое-что нужное осталось в дальнем углу. — Джекс, — обратился он чуть виновато, — выручи? Не могу сейчас от стойки отойти, а там, в углу, за сценой коробка лежит. Подашь? Джекс лениво моргнул, но тут же кивнул. — Ладно, без проблем. Он поднялся, шагнул через полутень бара и направился к дальнему углу. Там, где стоял небольшая приподнятая платформа — та самая, на которой когда-то жена бармена пела для редких гостей. Рядом возвышалась высокая тёмная тумба или шкаф, накрытый тяжёлой тканью. Джекс нагнулся, нашёл нужную коробку и, ухватив её, вернулся обратно. Бармен как раз освободился и с благодарной улыбкой принял её. — Спасибо, парень, выручил. Джекс только махнул рукой и уселся обратно, не придавая особого значения странному предмету в углу. А вот Рагата всё это время наблюдала. Её внимание зацепила та тёмная фигура под тканью. Она хмыкнула, встала, и, по пути к сцене, обратилась к бармену: — А это что у вас там, в углу, спрятано? Бармен, заметив её интерес, слегка смягчился в лице и улыбнулся печально, но тепло. — Это пианино, — сказал он тихо. — Давно уже стоит. — Пианино?.. — Рагата округлила глаза и тут же обернулась. Она осторожно ухватилась за край скатерти. Бармен, заметив её нерешительность, кивнул. Рагата одним движением стянула ткань вниз. И правда — перед ними оказалось старое пианино, потемневшее от времени, но всё ещё изящное. Клавиши немного пожелтели, на крышке осела пыль, но само оно выглядело крепким, словно всё ещё хранило в себе воспоминания о прошлом. Джекс удивлённо хмыкнул и подошёл ближе. — Ну надо же. Под скатертью-то… — он склонил голову, рассматривая инструмент. — А чего оно так спрятано? Бармен вздохнул и провёл ладонью по стойке, будто собирался стереть несуществующую пыль. — Да некому играть, — мягко произнёс он. — Раньше дочь часто садилась, играла вечерами. И нам с женой нравилось… уютно было. А потом… она уехала, живёт отдельно. С тех пор вот стоит здесь, без дела. Его голос прозвучал с лёгкой горечью, и Рагата тоже невольно загрустила. Она посмотрела на пианино и на бармена, будто пытаясь придумать, как поднять ему настроение. И тут в голове мелькнула мысль. — Может, я попробую? — осторожно предложила она, чуть улыбнувшись. Джекс даже приподнял брови, не ожидая такого. Бармен тоже удивился, но в его глазах промелькнула надежда. — Ты умеешь играть? — удивился Джекс, смотря на неё с откровенным интересом. — Ну… — Рагата тут же смутилась и замахала руками. — Совсем чуть-чуть. Немного училась когда-то. На самом деле плохо… да и, может, пианино расстроено уже. Наверное, зря я вообще сказала. — Она виновато улыбнулась и уже хотела отойти в сторону, но тут её остановил Джекс. Он вытянул руку, преграждая дорогу. Его ладонь мягко, но уверенно легла ей на талию, заставив остановиться. — Эй-эй, — сказал он с ухмылкой. — Нет-нет, так просто ты не отделаешься. Раз уж предложила, играй. Мне интересно. У Рагаты даже висок дёрнулся от раздражения. — Джекс… я серьёзно! Я же сказала, что у меня плохо… — она попыталась обойти его, но он и не подумал её отпускать. — Значит, проверим, насколько «плохо», — ухмыльнулся он шире. И, прежде чем она успела возразить, просто слегка приподнял её одной рукой, будто пушинку, и отнёс к пианино, пока она продолжала оправдываться и совершенно не обращала внимания на происходящее. Он аккуратно поставил её перед инструментом. — Давай. Сыграй что-нибудь. Бармен покачал головой и усмехнулся, глядя на них. — Невежливо с дамами так обращаться, парень, — заметил он. — Она не возражает, — фыркнул Джекс. На что Рагата обернулась и с самым недовольным видом поправила: — Возражает. Но всё равно села на табурет перед клавишами. Бармен уже начал, что это вовсе не обязательно, если она не хочет, но Рагата вдруг тепло улыбнулась, посмотрела на него и мягко произнесла: — Нет, я сыграю. Джекс устроился рядом, но не сел — наоборот, положил локти на крышку пианино и опустил голову на руки, глядя на неё снизу вверх. Его глаза сияли ехидной заинтересованностью, а улыбка была той самой — чуть насмешливой, будто он ждал чего-то смешного. Рагата бросила на него взгляд, и внутри всё сжалось от раздражения и волнения. — Ну и чего ты смотришь? — фыркнула она. — Жду, — протянул Джекс, не моргая. — Давай, удиви меня. Она выдохнула, стараясь не обращать внимания. Взгляд её опустился на слегка пожелтевшие клавиши. Пальцы слегка дрожали от волнения, но сердце подсказывало, что нужно попробовать. Рагата положила пальцы на холодные клавиши, чуть помедлив, словно боялась, что инструмент вдруг оживёт и ответит ей эхом из прошлого. На мгновение её дыхание сбилось — нахлынули воспоминания. Перед глазами всплыл дом, в котором она выросла: тяжёлые гардины, высокий потолок, строгий интерьер и мать, сидящая рядом, с пронзительным взглядом. Ей тогда было всего шестнадцать. Она сидела так же — на жёсткой табуретке у пианино — и играла, пока пальцы не сводило. Ошибка? Сразу крик. «Сосредоточься! Не позорь семью!». Уроки длились часами, и музыка переставала быть музыкой, превращаясь в наказание. Она тихо вздохнула, пальцы чуть дрогнули, и клавиши жалобно звякнули. Джекс сразу заметил. Сначала он лишь слегка прищурился, наблюдая, но потом откинулся от столешницы, поднялся и небрежно подошёл ближе. На его лице мелькнула тень задумчивости, не свойственная его обычной ухмылке. Он остановился за её спиной, будто колебался. — Что, всё? — тихо спросил он, но без насмешки. Рагата не ответила, лишь провела пальцами по чёрным и белым клавишам, но так и не нажала их. Тогда Джекс, будто решив, что тянуть нечего, протянул руку через её плечо и... нажал несколько клавиш одной рукой, выводя простую мелодию. Неловкую, но удивительно лёгкую. Она подняла голову и удивлённо посмотрела на него снизу вверх. — Что ты-.. — начала она, но он перебил. — Неужели ты нас обманула? — ухмыльнулся он, глядя сверху вниз. — Совсем не умеешь играть? Придётся ещё и тебя учить? Он сделал акцент на «учить» так, что у неё аж щёки загорелись — то ли от злости, то ли от смущения. — Ха! — фыркнула Рагата, прищурив глаза, — мило-злобно, как только она умела. — Я умею. Просто... — и запнулась, не зная, как оправдаться. Джекс усмехнулся шире, кивнув на клавиши. — Ну так докажи. Она в ответ тоже положила руку на клавиши — левой рукой, неловко, словно играла впервые. Но через пару секунд из-под её пальцев вырвались мягкие звуки, и они вдруг сложились с его простой мелодией. Джекс смотрел на неё и на их руки, ухмыляясь: он одной рукой — она другой. Вместе. И тут что-то изменилось. Рагата больше не дрожала. Её губы слегка дрогнули, и на лице появилась тихая, искренняя улыбка — нежная, немного робкая, но теплая. Она смотрела на клавиши, а внутри у неё будто растаял лёд. Джекс поймал этот момент — и тоже, пока никто не видел, позволил себе улыбнуться по-настоящему. Улыбка была не ухмылкой и не насмешкой, а мягкой, почти тёплой. Но длилось это недолго: через пару секунд он снова принял свой привычный вид — и резко, словно решив всё испортить, начал играть сложную мелодию, требующую скорости и сноровки. — Эй! — воскликнула Рагата, дернувшись, но руки её послушно подхватили темп, поддерживая его игру. — Ты... ты издеваешься!? — Ага, — коротко отозвался он, ухмыляясь, пальцы летали по клавишам. Она на мгновение потеряла ритм, но быстро собралась и продолжила, сердито сжав губы. Её локоны дрогнули, плечи напряглись, но глаза сверкнули азартом. И вдруг — Джекс остановился. Он убрал руку с клавиш в самый важный момент — кульминация мелодии, красивейший отрывок, требующий двух рук. — Ты серьёзно?! — вспыхнула Рагата, резко повернув к нему голову. — На самом сложном моменте?! Он, опершись локтями на крышку пианино, снова положил подбородок на руки и смотрел на неё, ухмыльнувшись. — Ну-ну, покажи, что умеешь. — Убью, — процедила она сквозь зубы, но пальцы её не остановились. Теперь она играла сама. Музыка стремительно заполняла бар — сначала быстрая, потом нежная, переливчатая. Её плечи чуть расслабились, дыхание стало глубже. Даже недовольное выражение лица постепенно сменилось сосредоточенностью и азартом. Она играла всерьёз, увлечённо, так, как давно не играла. — Джекс... — пробормотала она, бросив на него взгляд, но пальцы не отрывались от клавиш. — Зачем убрал руку? Это ведь самое важное место! — Забыл, как дальше играть, — хмыкнул ушастый. Рагата устало выдохнула — Вот дурачок, — со снисходительной улыбкой посмотрела на него. Джекс только ухмыльнулся шире. Музыка тем временем текла по залу, то быстрая, то нежная, переливалась, менялась. Атмосфера бара словно преобразилась: приглушённый свет отражался в лакированной поверхности пианино, звуки летели под потолок, а редкие посетители на мгновение переставали разговаривать и слушали. Но Рагата ничего этого не замечала. Она была занята Джексом — его ухмылкой, его словами, его присутствием. Тем, что отчитывает его за «подставу». И в то же время — музыкой, которая вдруг перестала быть наказанием и стала чем-то тёплым, живым. Когда последняя нота растворилась в воздухе, в баре воцарилась тишина. Первым захлопал Джекс. — Браво, мадам, — с нарочитой серьёзностью протянул он. Рагата повернула к нему голову и смерила его взглядом, полный недовольства. Но в глубине глаз горел тихий свет — ей было очень приятно. Затем аплодировать начал бармен, с улыбкой и искренним одобрением. За ним — парочка людей у стойки и небольшая компания в углу. Зал наполнился лёгкими аплодисментами. Рагата вспыхнула, залилась краской и вскочила. Неловко поклонилась, её кудри качнулись, щёки горели. Всем понравилось? — Вот, — пробормотала она себе под нос. — И зачем только согласилась... Джекс, проходя мимо, не удержался и взъерошил её волосы ладонью. — Ну вот, а ты боялась, — сказал он мягко, почти тепло, и прошёл дальше. Она резко выпрямилась, обеими руками приглаживая волосы, щёки ещё сильнее покраснели. — Я... я просто... — начала оправдываться, запинаясь, — я ведь совсем не хотела хвастаться, я... я же сказала, что только немного умею... Он обернулся, усмехнувшись, и пробормотал: — Да-да, «немного умеешь». Прямо совсем-совсем немного. Она фыркнула, но счастливая улыбка всё равно появилась на её лице. И в тот момент она поняла — рядом с ним ей действительно легко. Он мог вывести её из себя, довести до красных щёк, но именно он заставил её сыграть — и именно он помог ей на время забыть, что музыка когда-то была наказанием.