Посиделки в баре

Рагата открыла знакомую тяжёлую дверь бара и на секунду задержалась на пороге. Тёплый полумрак, мягкая игра огней на деревянной стойке, лёгкий запах цитрусов и алкоголя — всё было таким же, как и всегда. Но взгляд сразу упал на одну фигуру. Джекс уже сидел там, у стойки, наклонившись так низко, что его фиолетовые волосы почти скрывали лицо. Он поддерживал голову рукой, локоть на столешнице, и выглядел так, будто несёт на плечах груз куда больший, чем привычные рабочие заботы. Рагата улыбнулась по-своему — мягко, мило, с той самой невинной искоркой, что всегда её отличала, — и подошла ближе. — Привет, — она легко коснулась его плеча, словно проверяя, в каком он состоянии. — Ты чего такой? Джекс поднял глаза. Усталость в них была заметна даже при его привычной ухмылке, которую он тут же натянул, словно маску. — А, куколка... — выдохнул он, откинувшись на спинку стула. — Думаю. Много слишком думаю. Она уселась рядом, поставила сумочку к ногам и подалась чуть вперёд. — Думаешь? Над чем же? Неужели твои бесконечные отчёты и бумаги так мучают? — она поддразнила, но мягко. Джекс усмехнулся, но тут же снова потёр висок ладонью. — Нет. На этот раз не офис. И даже не съёмки, — сказал он, задержав взгляд на бокале, стоявшем перед ним. — Персонаж... я никак его не могу понять. Рагата чуть склонила голову набок. Для неё слова «персонаж» и «съёмки» звучали всё ещё чуждо. Она знала только то, что Джекс получил роль, но сюжет оставался тайной. Не её мир, и не её дело. — Тебе же нельзя рассказывать, да? — осторожно спросила она, уловив его колебание. Джекс кивнул. — Контракт... всё строго. Никаких деталей, — он говорил тихо, но в голосе звучала почти детская обида. — Но знаешь, держать это всё в себе тоже тяжело. Особенно когда... — он прервался, вдруг усмехнувшись. — Особенно когда рядом сидишь ты. Рагата слегка опустила глаза, чувствуя, как её щёки предательски нагреваются. — Ну... тогда хотя бы намекни, — предложила она осторожно, словно боялась случайно переступить черту. — Поверхностно. Просто о том, что тебя смущает. Может, станет легче. Джекс посмотрел на неё, задумался. Людей в баре почти не было: пара посетителей в углу, бармен, занятый заказом и своим телефоном, да негромкая музыка, создающая уютный фон. В этой обстановке, словно изолированной от всего мира, ему и вправду захотелось приоткрыть завесу. Он тяжело выдохнул и, отхлебнув из бокала, заговорил: — Ладно... скажем так. Мой герой — хороший семьянин. У него есть жена, он вроде как заботливый, спокойный. Но... есть что-то. Что-то, чего я не понимаю. Он делает вещи... — Джекс сделал паузу, глядя на свои пальцы, сжимающие стакан. — Вещи, которые кажутся абсолютно чуждыми обычному человеку. И я не могу уловить, что у него внутри. Рагата молчала, слушала внимательно. В её взгляде было тепло и любопытство, но без осуждения. Это ободрило. Джекс продолжил, уже как будто сам с собой споря: — Я читаю сцены, и там он... ну... допустим, у него перед глазами — жертва. Маленькая, беззащитная. И в этот момент он ощущает... не страх, не жалость, а что-то другое. И я не могу понять — что? — он нахмурился. — Я спрашиваю себя, чем это чувство можно заменить, чтобы оно выглядело правдиво. Но внутри пусто. Рагата задумалась, пальцами постукивая по барной стойке. — Это тяжело. Ты ведь даже не можешь сказать, почему он это делает? — осторожно спросила она. — Да, — хмыкнул Джекс. — И вот это самое бесящее. Я должен сыграть его, но не могу его разгадать. Она прикусила губу. — Знаешь что... — её голос стал чуть увереннее. — Давай попробуем так. Представь, что я и есть твой герой. Ты задаёшь вопросы, а я пытаюсь отвечать за него. Вдруг что-то щёлкнет. Джекс удивлённо моргнул. — Ты? — он чуть склонил голову, рассматривая её. — Куколка, ты с ума сошла. Как я могу представить тебя каким-то там сумасшедшим? Ты слишком... — он сделал паузу, и уголки губ приподнялись в его фирменной ухмылке. — Слишком милая. Слишком добрая. У тебя в глазах — чистота. Даже злиться толком не умеешь. Рагата покраснела мгновенно и резко выпрямилась. — Эй! — возмутилась она, но голос её прозвучал скорее смущённо, чем строго. — Это что ещё значит?! Джекс расхохотался, откинувшись назад. — Да то и значит! С тобой невозможно ассоциировать злодея. У тебя на лице всё написано. — А вот и нет, — она вдруг замерла и прищурилась. — Знаешь... может, как раз в этом и суть. Джекс сбавил смех и настороженно посмотрел на неё. — В чём именно? — В том, что по человеку не всегда видно, кто он внутри. Я вот, например, выгляжу безобидной, правда? Но если бы вдруг оказалась... — она запнулась, подбирая слово, — тем самым героем, никто бы не догадался. И твой персонаж, может быть, именно такой. Джекс замер. Мысль была вроде бы очевидной, но, услышанная от неё, вдруг приобрела вес. Он задумался, сжимая бокал, а потом кивнул. — Хм... может, ты права. — Вот, видишь! — Рагата хлопнула ладонями и развернула его к себе, устанавливая прямой зрительный контакт. Её глаза сияли азартом, но в глубине таилась лёгкая тревога: ведь она не знала, куда заведёт этот разговор. Джекс, встретив её взгляд, вдруг задержался. Несколько секунд он просто смотрел, забыв о словах. Её глаза, действительно, были такими чистыми, что мысль о социопате в её облике казалась невозможной. Но именно это контрастное ощущение и зацепило его. — Ладно, — он улыбнулся, отступая, — попробуем. Рагата удовлетворённо кивнула. — Давай. Спрашивай. Джекс нахмурился, формулируя вопрос. — Хорошо... — он медленно начал, словно проверяя каждое слово. — Что ты чувствуешь в тот момент, когда понимаешь, что их жизнь... полностью в твоих руках? Когда они смотрят на тебя — и ты последнее, что они видят? Рагата замерла. На лице — лёгкое удивление, но она почти не показала этого, лишь задумалась, опустив взгляд в сторону. Вопрос звучал пугающе. Впервые она по-настоящему ощутила, что речь идёт не о «сценическом злодее», а о чём-то жутком. Джекс ждал. Секунды тянулись. Он уже собрался махнуть рукой, мол, глупая идея, но тут она тихо заговорила, словно неуверенно примеряя чужие слова: — Наверное... — она выдохнула. — Наверное, это лучшее чувство. Где я — Бог. Где чужие судьбы зависят от одного моего решения. Это так... возбуждает. Приносит столько эйфории. Джекс замолк. Его взгляд вонзился в неё, будто он сам стал героем, о котором спрашивал. Рагата ощутила этот взгляд и неловко поёжилась, но не отвела глаз. Он медленно кивнул, обдумывая услышанное. — Интересно... — пробормотал он, словно записывая себе в голове. Между ними повисло напряжение, которое тянулось ещё пару секунд. Потом он наклонился чуть ближе. — Хорошо. Тогда другой вопрос. Зачем тебе это всё делать? — его голос был низким, серьёзным. — Это месть? Ненависть? Рагата замерла снова. Она чувствовала, как по спине пробежал холодок. — Месть... ненависть... — повторила она задумчиво. — Это слишком просто. Это эмоции, вызванные чем-то. А если я... исправляю хаос? — она говорила медленно, подбирая слова. — Если я вношу порядок? Джекс моргнул, вглядываясь в неё, словно пытался разгадать, откуда в ней берутся такие ответы. И снова в тишине повисла пауза, а музыка в баре, казалось, зазвучала громче, подчёркивая гнетущее ощущение их странного «эксперимента». Вопросы тянулись, будто тяжёлые камни, которые они перекладывали с тарелки на тарелку, приговаривая по одному — и каждый снова становился теплее, острее, значительнее. Бар вокруг них оставался тёплым, мягким куполом, где ничто не мешало сосредоточиться: лампы распыляли янтарный свет, в воздухе пахло цитрусом и карамелью, где-то в углу тихо шуршала посуда, ритм бара — приглушённым, но живым — поддерживал разговор как метроном. Казалось, что и мир за стенами замедлил шаг, будто уважая то, что происходило тут, у стойки. С каждым новым вопросом Рагата всё яснее начинала складывать картину. В её голове вырисовывался образ — мрачный, болезненный, пугающий. Казалось, что герой, о котором шла речь, вовсе не просто мужчина с трагическим прошлым, а настоящий психопат, искусно прячущий свою изломанную натуру за маской заботливого мужа и примерного семьянина. Чем дальше заходили их рассуждения, тем отчётливее она чувствовала: за этой идеальной оболочкой скрывается чудовище, способное на страшные поступки. И всё же, несмотря на внутреннее понимание, Рагата то и дело сомневалась в своих словах. Каждое её предположение казалось слишком резким, слишком рискованным, будто шагом по тонкому льду. — А не страшно ли быть пойманным? — спросил он тихо. Вопрос лежал просто, почти академично, но в глаза Рагаты врезался, как режущая кромка. Рагата задержала дыхание, обдумывая услышанное. Несколько секунд она сидела в полной тишине, будто взвешивая каждое слово. Наконец, на выдохе, с лёгкой неуверенностью в голосе, всё-таки ответила: — В этом и есть суть, — сказала она медленно, вслушиваясь в свои слова, будто проверяя их на прочность. — Без риска всё превращается в рутину. Быть «образцовым мужем», «хорошим человеком» — это сон, предсказуемая пьеса. А здесь — на лезвии — там, где ты постоянно балансируешь, где сердце то и дело норовит вырваться от адреналина… Это ощущение высоты. Когда ты общаешься с теми, кто тебя ищет, а они даже не подозревают, что держат за руку того, кого ищут… Это не только игра. Это смысл. Риск — не побочный эффект. Он — цель. Джекс чуть наклонил голову и задумчиво кивнул, словно журналист на серьёзном интервью, цепляющийся за каждое слово собеседника. В его взгляде мелькнуло то самое сосредоточенное внимание, от которого у Рагаты внутри всё сжималось. Ей было неловко от собственных запинающихся ответов — ведь она и сама не знала, насколько верно размышляет. Но каждый раз, когда она видела, как Джекс всё глубже уходит в раздумья, как будто действительно начинает что-то понимать и выстраивать в голове целую картину, это странным образом её успокаивало. — А бывает ли тебе страшно... не за себя, а перед тем, что ты делаешь? — ещё один вопрос, чуть глубже, почти шёпотом. Джекс произнёс вопрос так серьёзно, будто говорил не с ней, а действительно обращался к самому персонажу. В его голосе не было и намёка на шутку, и от этой сосредоточенности Рагата даже замерла, затаив дыхание. Но вместе с этим в груди у неё появилось какое-то тёплое чувство — радость от того, что она может быть ему полезна. Словно на короткое мгновение он доверил ей что-то очень важное. Она почти сразу решилась ответить от лица персонажа, хотя и запиналась на некоторых словах, опасаясь сказать что-то лишнее или неправильно. Всё же ей было страшно утверждать наверняка, но желание помочь перевешивало сомнения. — Страх… — она долго думала, подбирая слова. — Страх — это эмоция того, кто ценит свою жизнь и жизни других. У меня такой привязанности, думаю, нет. Есть любопытство. Иногда — лёгкое разочарование, когда всё кончается слишком быстро. Как будто книгу захлопнули на самом интересном месте. Джекс медленно кивнул, словно фиксируя каждое слово в памяти, в голове прокручивал и анализировал услышанное. На мгновение он замялся, будто подбирая подходящие слова, и тихо, почти шепотом, задал следующий вопрос, словно продолжая интервью с самим персонажем, а не просто беседу с Рагатой. — Почему... дети? — спросил он резко. Словно это самое слово могло перевернуть картину и показать, насколько глубока прореха в человечности персонажа. Рагата на мгновение оцепенела. Она постепенно осознавала, что персонаж, о котором говорит Джекс, совершил что-то по-настоящему ужасное — именно с детьми. Это открытие только усложняло его образ в её голове, делало его ещё более чуждым и пугающим. Джекс, сдержанно наблюдая за ней, пронизывал взглядом, словно ведёт допрос настоящего преступника. Рагата почувствовала, как сердце чуть ускорилось, а разум начал торопливо складывать воедино детали, словно собирала сложный пазл. Наконец она собрала себя и тихо, с ощутимой неуверенностью в голосе, произнесла свой ответ, словно пробуя осторожно коснуться чужой тьмы, не зная, насколько её собственные слова верны. — Они… — она говорила медленно, словно выстраивая стеклянную конструкцию фраз, — они.... идеальные чистые листы. Взрослые уже испорчены, испачканы жизнью, их страдания банальны. А дети.. их страх самый чистый. Их невинность - это холст. Уничтожая её, я не просто убиваю. Я стираю целую вселенную возможностей. Это не разрушение. Это... творчество наоборот. Джекс слегка приподнял бровь, удивлённый тем, насколько неожиданный получился её ответ. Он не ожидал такой глубины, а Рагата сама слегка растерялась — она не думала, что сможет так чётко и образно сформулировать мысль. Он заморгал, будто осмысливая сказанное, а затем, собравшись с мыслями, тихо задал следующий вопрос, позволяя разговору плавно перетечь в новую волну размышлений. — И как ты потом возвращаешься домой? Как смотришь в глаза тем, кто тебя любит? — Джекс задавал вопросы всё более уточняющие догадки девушки. Рагата закрыла глаза на мгновение. Воздух вокруг стал плотным, как после грома — лёгкое напряжение в комнате. Она обхватила стакан ладонями, почувствовав холод стекла. — Это самая простая часть, — сказала она тихо. — Люди видят то, что хотят видеть. Муж, отец, друг — их любовь и доверие — это готовый костюм. Я просто надеваю его. Их реальность — декорация. А самая изощрённая ложь — та, в которую ты почти сам веришь. Она добавляет убедительности. И тогда игра становится ещё увлекательнее. Джекс прищурился, внимательно слушая, как она говорит. Рагата заговорила с лёгкой меланхолией в голосе, взгляд её был устремлён в окно, будто сквозь стекло она пыталась увидеть воспоминания или переживания, незримо сопровождавшие её слова. Джекс тихо кашлянул, словно собираясь с мыслями, и после короткой паузы решительно задал последний вопрос, который волновал его больше всего — вопрос о самом сложном и пугающем аспекте персонажа. — А... твой сын? — спросил он, и в голосе его дрогнуло что-то. — Почему он? он же был... твоим. Частью тебя. Разве это не уничтожило часть тебя самого? Рагата медленно повернулась к нему, глаза её широко раскрылись от ужаса. Мысль о том, что персонаж мог убить собственного сына, пронзила её, словно удар. В горле пересохло, взгляд метнулся вниз, к полу, — она не знала, какими словами можно оправдать такое. Но Джекс ждал. Она глубоко вдохнула, собираясь с силами, и наконец, запинаясь, выдавила из себя ответ: — Он был самой ценной вещью, что у меня была. И чтобы доказать себе, что я свободен, что для меня нет ничего святого, я должен был уничтожить самое ценное. Это финальный акт освобождения. Если ты сможешь переступить через это, ты свободен ото всего. Ты — Бог. Джекс сидел, опустив взгляд, и словно перебирал в уме каждое её слово, будто нанизывал их на невидимую нить, выстраивая в цельный образ. В его глазах мелькала тень — то ли задумчивость, то ли тревога, и казалось, что он до конца ещё не решил, что именно чувствует. Рагата, напротив, утонула в смешанных ощущениях. Она ловила себя на том, что испытывает странную гордость: ей удалось хоть как-то помочь, выстроить контуры персонажа, в котором сама до конца не разбиралась. Пусть ответы давались ей запинаясь, но всё же они звучали убедительно, и это наполняло её лёгким удовлетворением. И всё же эта гордость не могла заглушить другое чувство — тягостное осознание того, какую роль предстояло взять на себя Джексу. Ей было тяжело даже отвечать за этого человека, лишь на миг примеряя на себя его извращённое мышление. А ему придётся шагнуть гораздо дальше: войти в этот мир, дышать его воздухом, носить чужую кожу, пока камеры не погаснут. Эта мысль кольнула её тревогой. Она подняла глаза на Джекса. В его профиле было что-то сосредоточенное и серьёзное, чего обычно за его насмешливой ухмылкой не разглядишь. И именно это выражение заставило её сердце сжаться. Впервые за весь вечер ей захотелось спросить его — а не страшно ли тебе самому? Джекс наконец поднял голову от своих мыслей и посмотрел прямо на неё. В его взгляде мелькнуло что-то неожиданно тёплое, почти мягкое, лишённое привычной насмешки. Он негромко сказал: — Спасибо тебе… правда. Ты даже не представляешь, насколько сильно помогла. Рагата смутилась, щеки чуть порозовели. Она тут же попыталась отмахнуться: — Да брось… ничего такого я и не сделала. Просто болтала, — она улыбнулась чуть виновато, будто ей было неловко принимать похвалу. Но Джекс не дал ей спрятаться за скромностью. Он приподнял бровь и с удивлением проговорил: — Болтала? Ты вон как идеально смогла понять персонажа… причём такого, что у меня самого в голове не укладывается. Рагата гордо приподняла подбородок и, с мягкой усмешкой, сказала: — Ну, похоже, не зря я всё-таки читала книги по психологии. Хоть какая-то польза. Она собралась добавить что-то ещё, но осеклась, прикусив губу, и промолчала. Джекс уловил это движение, уголки его губ дрогнули. — Осторожнее, куколка, — заметил он с усмешкой. — Такими темпами ещё и мою роль отберёшь. Рагата сразу же рассмеялась, звонко и по-доброму, и махнула рукой: — Нет уж! Играть такого я точно не стану. Это совсем не моё… да и я вообще не умею играть. — Ах да? — Джекс наклонился ближе, и в его голосе прозвучала лёгкая насмешка. — А то, что ты только что с таким серьёзным видом отвечала за персонажа? Я прямо поверил. Рагата закатила глаза, но на губах играла улыбка: — Это другое. Я просто… пыталась помочь тебе. — Ну вот, — хмыкнул он. — А получилось так, будто ты сама примерила на себя его маску. — Перестань, — Рагата отмахнулась, но её смех был мягким, а взгляд чуть смущённым. Их лёгкая перепалка после напряжённого разговора звучала особенно тепло, будто они оба подсознательно пытались смыть горечь темных тем, в которые только что погружались. Они увлеклись разговором, не замечая, как пролетает время, пока к ним снова не подошёл бармен. В руках у него были два свежих коктейля, и он привычным движением поставил их перед ними, будто просто добавлял красок к их вечеру. — Обновим? — усмехнулся он, убирая пустые бокалы. — Кстати… вы ведь про сериал сейчас? Джекс и Рагата в тот же миг переглянулись, оба чуть приподняли брови и синхронно кивнули. — Ага, — сказал Джекс, делая глоток. — Угадал. Бармен опёрся локтями о стойку, понизил голос, будто делился какой-то местной сплетней: — Так вот, слышали, что к нам в город заезжает известный актёр? Говорят, именно ради этого сериала. — Слыхали, — первой откликнулась Рагата, обхватив ладонями свой новый бокал. — Только вот кто именно — не знаем. Джекс прищурился и, с лёгкой усмешкой качнув ушами, добавил: — Да, мы в курсе, что кто-то громкий должен быть… Бармен нахмурился, задумчиво глядя куда-то поверх их голов. Он щёлкнул пальцами, потом склонил голову набок. — Блин, как же его… Я в кино не особо, вы ж знаете… Но точно имя редкое. На «К», вроде… Он вдруг оживился и довольно хлопнул себя по ладони. — Кауфмо! Вот! Вспомнил! Точно Кауфмо!