don’t get sentimental (it always ends up drivel)

Место, где обитает Танос окутано тьмой, и хотя он видит лишь густую чёрную мглу, он знает, что не один. На миг он задумывается, не умер ли наконец. Не это ли конец, последняя черта, падение в бесконечное чистилище небытия. В каком-то смысле это было бы логично. Он расплачивается за то, что совершил столь чудовищную ошибку. Попытался убить Нам-гю… о чём он, чёрт возьми, думал? К насилию так легко прибегнуть в минуты напряжения. Оно быстрое. Если сработает - он свободен, а если нет - Нам-гю всё равно забудет. Просто, удобно, эффективно. И всё же Танос ухитрился выбрать самый жалкий из всех путей, самую явную форму предательства, и ради чего? Ради самонаказания? Из слабой надежды, что если он сделает свою жизнь максимально невыносимой, то хоть где-то, хоть что-то смилостивится над ним? Нам-гю ведь выглядел таким воодушевлённым, когда Танос изложил свой план об убийстве Мён-ги, словно их партнёрство вышло на какой-то невероятный, душу переворачивающий уровень. И что же сделал Танос в ответ? Он всё разрушил. Взял форму зарождающейся любви и раздавил её в собственной ладони из-за чистейшей, ничем не прикрытой трусости. Он, легенда, Танос, Чхве Су-бон, на самом деле полный и законченный трус, с первого вдоха и вплоть до неизбежного последнего. Вина давит. Отвратительное, пульсирующее чувство, рождающееся в самой сердцевине его существа и разрастающееся до каждой клетки тела. Заразное, бесконечное. «Почему именно я?» хочет спросить Танос, жалобным, почти детским нытьём обращаясь к тому, кто наблюдает за ним в углах тёмного пространства. «Почему я должен страдать от этой вины?» Какой же это эгоистичный вопрос! Как он вообще может задаваться им после всего, что сделал? Столько лет он старался выстроить себя заново, сделать из себя нечто сильное, большее, чем человек. Ведь нет ничего более по-человечески жалкого, чем ненавидеть в себе собственную человечность. Он изо всех сил пытался, несмотря на внутреннее отвращение, стать чем-то другим. Новым, особенным, захватывающим. Чем-то, что оставит след. Всё это отчаянное старание, и вот итог. Его «след» сравним с насекомым, раздавленным под салфеткой и тут же сметённым в сторону. И всё же, даже принимая всё это во внимание, частица его живёт в медленно пульсирующих огнях клуба Пентагон, в потоках солнечного света, скользивших по его лицу, когда он стоял на краю моста, в старых демках рэпа, что получал лишь несколько секунд внимания, прежде чем их сметал следующий обаятельный новичок на сцене. Так много его самого уже было затронуто миром и так много он сам отдал миру в ответ… может ли это когда-либо быть стёрто полностью? И действительно ли Танос этого хочет? …Нет. Он так не думает. Внезапно его пронзает жестокое, мучительное чувство, словно удар в живот. Тоска увидеть Нам-гю снова, вернуться к тому, как всё было раньше, без всепоглощающего страха быть убитым. Тоска снова выпить холодную банку газировки, услышать в тысячный раз до абсурда заезженную песню, увидеть кошку в окне. Всё это кажется почти нелепым, такие крошечные вещи становятся причинами хотеть жить хоть ещё немного. Но ведь это и есть всё, что остаётся. И если так, то почему бы не потерпеть ещё немного? …Хотя Танос сомневается, что стоит надеяться на освобождение из этого места, в котором он застрял. То, что поместило его сюда нечто гораздо большее, чем он сам. Но в то же время, пугающе похожее. Глаза моргают в унисон с его собственными. Заслуживает ли он второго шанса? Третьего? Четвёртого? Пятого? Заслуживает ли он вообще хоть чего-то? Пейзаж вокруг него размывается, превращаясь во что-то смазанное и выцветшее. На мгновение он перестаёт быть самим собой. Память, застывшая во времени, постепенно возвращается. Женщина, распростёртая на земле, вокруг груда тел. Танос стоит над ней возвышаясь, лицо залито кровью, в глазах затуманенный, одурманенный наркотиками взгляд. Её смерть мгновенна, но страх остаётся, и крики «Зелёный свет! Красный свет!» безжалостно звенят в её голове. Она умирает. Танос убил её. Гён-су, поверженный на землю в шоке. Он смотрит на Таноса, человека, которого так высоко ценил, и тот оставляет его умирать без малейшего колебания. Смерть не приходит сразу. Охранники медленно разбирают его на части. Он умирает. Танос убил его. Сон-нё, вцепившаяся в плечи Таноса, пока он вонзает нож в её живот. Она оседает на землю, сипя проклятия, пока кровь вытекает из её немеющего тела. Несмотря на то что она всегда держала себя высоко, взирая на своих так называемых подданных и говоря о богах и высших силах, именно в этот миг она понимает, всё, на что она могла полагаться - только она сама. Она напугана сильнее, чем когда-либо в жизни. Она умирает. Танос убил её. Мён-ги, сосуд, сведённый к ничему, лишь к каплям крови и внутренностей. Невыносимые мучения, причиняемые со злобой и намерением доставить боль. Мысли об агонии единственное, что проносится в его голове, и когда жизнь утекает из него, он не может не находить иронии в том, что умирает от руки человека, чью жизнь он сам разрушил. Ему жаль лишь того, что он так и не смог заставить себя пожалеть. Он умирает. Танос убил его. Нам-гю, корчащийся под ним в страдании и ненависти. Широко раскрытые глаза, устремлённые вверх в предательстве - грех, который никогда не будет прощён. «Я ненавижу тебя, я убью тебя, я ненавижу тебя, я убью тебя!» и даже когда Танос сдаётся и отступает, дыхание Нам-гю всё ещё сбито, а его разум сломан безвозвратно. Он не умирает, но уже не чувствует себя живым. Танос лишил его самого важного - их хрупкого союза. Одного за другим Танос проживает глазами тех, кого убил и физически, и душевно, становясь свидетелем своего безумия из чужих перспектив. Кровь, въевшаяся в его руки и свернувшаяся под ногтями, не смывается, она словно материальное воплощение вины, что преследует его так долго. Это душит, видеть собственными глазами столько разных мыслей и эмоций. Страх после бездумного толчка, неверие от того, что его так легко бросили, ярость, воплощённая в проклятия, прорывающаяся сквозь окровавленный рот, мучение, перемешанное с пониманием «Я знаю, почему ты это делаешь, но всё равно не прощаю тебя». Самая запутанная, противоречивая смесь чувств живёт в Нам-гю. Танос едва ли способен разобраться в ней до конца, обида и обожание переплетаются, бесконечное притяжение и отталкивание между ненавистью и любовью. Желание стать Таносом, воплотить его дерзость, но в то же время быть рядом с ним навсегда. Ему нужно быть либо равным, либо выше, но он чувствует, что не является ни тем, ни другим. Он боится предательства, но жаждет признания Таноса, его одобрения, его преданности. Он хочет, чтобы его ценили, но взамен получает обращение по чужому имени и насмешки. «Я ненавижу его. Я ненавижу, что он отказывается признавать всё, что я для него сделал. Я ненавижу, когда он уважительно относится к другим, но не утруждает себя даровать мне то же самое. Я хочу убить его, чтобы доказать, что я настоящий, сильный и в конечном итоге лучше него, а значит, и лучше всех. Я люблю его. Я предан ему, тому, что он олицетворяет, наркотикам у него в кресте. Я хочу, чтобы он признал меня, чтобы смотрел на меня так же, как тогда в клубе, чтобы касался меня без колебаний и сдержанности. Его общество мне нравится не меньше, чем горькие маленькие таблетки, и это само по себе пугает. Я никогда не смогу убить его, потому что сделав это, убью часть себя. Убить его - не то, чего я на самом деле хочу. Когда всё сказано и сделано, я хочу, чтобы меня ценили». Некоторые из мимолётных мыслей, проскальзывающих в нём, подобны лёгкому поцелую в щёку, тогда как другие ранят, словно нож в грудь. Как столько противоречивых эмоций могут сосуществовать внутри одного человека? Всё заканчивается так же стремительно, как и пролетает мимо вихрем, и прежде чем Танос успевает попытаться осознать всё до конца, он вновь оказывается самим собой. Самим собой, снова в бескрайней, вечной темноте. На этот раз, однако, есть нечто другое. В нескольких шагах перед ним стоит дверь. Большая, внушительная, окрашенная в бледно-голубой цвет. Она кажется знакомой, но в ней есть что-то немного чуждое, отчего Танос чувствует тревогу, и всё же он ощущает, что это что-то значит. Неужели это выход из его собственной, тщательно выстроенной клетки? Он делает шаг вперёд, и в тот же миг все его грехи ложатся на него тяжким грузом, призрачные руки тех, кого он убил, в едином порыве хватают его, не позволяя вырваться наружу. Влажная ладонь, сжимающая его лодыжку, прищуренные глаза Мён-ги, взирающие на него с насмешкой. Вес Нам-гю, висящего на его руке, прижав щёку к плечу, и шёпотом слова ненависти и привязанности, смешанных воедино. Царапины ногтей по его коже головы, хриплый вдох, когда Сон-нё подготавливает специально созданное проклятие. Ещё одна рука на другой лодыжке, сопровождаемая умоляющим взглядом Кён-су, который просит не бросать его снова. Идеально ухоженные ногти, крепко обхватывающие его шею и жестоко сдавливающие её. Шёпоты и стоны тех, кого он убил и предал, сотрясают его так сильно, что зубы начинают стучать. Продвигаясь к двери и протягивая руку к ручке, Танос ощущает, как руки, удерживающие его, тянутся вперёд вместе с ним. Каждая из них сочится ещё тёплой, свежей кровью. «Ещё один шанс», думает Танос, хватаясь за ручку, оставляя на пастельно-голубой поверхности двери кровавые отпечатки. Увидев её заляпанной следами рук, он понимает, где уже видел её раньше, это выход из игровой арены. «На этот раз я смогу нас спасти». Нас - в его понимании это он сам и Нам-гю. Ничто не сможет вернуть тех, кого он уже убил, и он никак не способен волшебным образом остановить игры, чтобы спасти всех. Всё, что действительно имеет значение - это он и Нам-гю, связанные вместе до самого конца. Он должен был понять это с самого начала. Почему же только признание Нам-гю в ненависти заставило его осознать, что выбраться из этого кошмара в одиночку он попросту не сможет? Танос поворачивает дверную ручку. Раздаётся щелчок, дверь приоткрывается, и с этим звуком сливается выдох, больше похожий на невольный смешок полный неверия. «Не могу поверить. Ты всё ещё хочешь попробовать, после всего?» Нам-гю звучал таким опустошённым, когда говорил о том, что его никто не ждёт за пределами игр, так уверенно утверждал, что умрёт от наркотиков вне зависимости от того, что будет делать. Если Таносу суждено выжить…он хочет стать человеком, на которого Нам-гю сможет положиться. …Как иронично, если подумать. Фундамент их отношений шаток, а в прошлом цикле Танос и вовсе предал его. И вот теперь он стоит здесь и думает о доверии и надёжности. Какая лицемерная глупость, он даже не уверен, исходит ли эта мысль от него самого или же от существа, которое наблюдает за ним. Дверь начинает скрипеть, отталкиваясь от окровавленных пальцев. Шёпоты смолкают. Почему же из всех замученных душ, цепляющихся за него, только Нам-гю дарит ему хотя бы подобие утешения? Он пахнет, как разлагающийся труп, прислонившийся к нему тяжёлым грузом. Если Нам-гю суждено разлагаться, Танос хочет держать его нежно, пока это происходит. И он надеется, что несмотря на всё, что он натворил, Нам-гю поступил бы с ним так же. «Постарайся чуть сильнее в этот раз», шепчут они все разом, слова накладываются друг на друга в неестественной синхронности. Дверь распахивается, но Танос не успевает увидеть, что скрывается за ней, прежде чем всё растворяется, унося вместе с собой и руки, что тянулись к нему. Его возвращение к реальности стремительно. Пищевод восстанавливается, горло зашивается, кровь вновь наполняет необходимые полости. И затем, как он уже привык, его возвращают в самое начало. Танос смотрит вниз на шар, зажатый в его руках. На этот раз он должен всё сделать правильно. Он игнорирует холодное раскаяние, цепляющееся за сердце, и оборачивается к Нам-гю, который смотрит на него всё тем же обеспокоенным взглядом, что и всегда в начале каждого цикла. Таким откровенно встревоженным при мысли о том, что их могут разлучить. Резкий контраст по сравнению с тем, как он недавно глядел на него с намерением убить. Танос сглатывает подступающую тошноту, проталкиваясь в толпу. Он должен перестать думать о прошлом цикле. Каждый раз, как вспоминает, его выворачивает. Вспышки того, как яростно Нам-гю извивался под ним, какой страх отражался на его лице от действий Таноса. Он глупо полагал, что сможет выдержать такую психологическую тяжесть. Решил, раз уже убил одного напарника, то что мешает убить второго? Почему бы не пойти по самой отвратительной дороге, как форме личного наказания за собственную грязную ненависть к прошлому? Почему бы не воткнуть нож в собственное горло и не надеяться, жалко и отчаянно, что на этом всё наконец закончится? Он просто не мыслил здраво, вот и всё. Нам-гю важен ему, и бессмысленно сидеть и раздумывать, почему именно. У него всё меньше времени, и он обязан смириться, нравится ему это или нет, но он жаждет держать Нам-гю рядом. Танос слишком привязался к его язвительным репликам и дрожащим рукам, и если убийство Нам-гю окажется единственным выходом из этой клетки, то он предпочёл бы остаться в ловушке навечно. …Но мысль о бесконечном чистилище всё ещё до ужаса пугает его. Нужно найти метафорический ключ из этого кошмара, и нужно сделать это быстро. Танос теребит крест на своей шее. Смотрит на серебро, проводит пальцем по узору. Щёлкает, открывает, разглядывает таблетки внутри. Синие, розовые, жёлтые, крошечные драже, на которые Танос полагался так долго. Высокие взлёты и сокрушительные падения, горечь на языке, привычка глотать насухо, без запивки, всё это стало для него почти второй натурой. Он и не представляет, как смог бы продолжать без них. Шершавые, яркие крупинки, заставляющие тело ощущать себя растекающимся в туман, дарящие мутное чувство забвения, того, кто он есть на самом деле и что из себя представляет окружающий мир. А когда действие заканчивается, он остаётся ещё более пустым, чем раньше и вынужден в спешке искать новый подъём, любыми средствами. Мысль начинает формироваться. Мысль, которая ему совершенно не нравится. "Не волнуйся, хён, Мин-су поменяется с тобой. Правда ведь, Мин-су?" Нам-гю приносит свою жертву так же гордо, как всегда, губы растягиваются в восторженной улыбке, и Танос чувствует, как отчаянно его жаждет. С того самого, провального прошлого цикла (ну и где там его решимость не думать о нём?), когда Нам-гю выплёвывал слова ненависти и смотрел на него, как на насекомое, которое вот-вот раздавят, внутри Таноса начало разрастаться нечто гниющее. И всё из-за тех трёх слов, что укоренились в его сердце, теле и душе. Когда он лежал без движения под мужчиной, желавшим его смерти, Танос подумал, «я люблю тебя.» Этого не может быть. Танос знает, что он не способен на подобное. Ну, наверняка же. Мысль о том, что он может любить Нам-гю звучит как полнейший абсурд. Он даже не понимает, почему вообще это подумал. Он вообще уже мало что понимает. Должен был произойти какой-то сбой в его мозге. Сердце билось так яростно, что Танос всерьёз удивлён, как оно не вырвалось наружу. Тело наверняка перепутало страх с любовью. Да и не его вина, что Нам-гю показался почти ангельским в тот миг, когда навис над ним, готовый убить, мокрый от пота и крови. Залитый телесными жидкостями, своими и чужими. Отвратительно, если подумать… и всё же это не меняет того, насколько отчаянно Танос жаждет его. Пот, грязь, кровь, всё вместе. Он вспоминает те мысли, в которых тонул, оказавшись в пустоте, постоянное раскачивание между любовью и ненавистью, шумный хаос противоречивого лицемерия. Хотя разве его собственный мозг не устроен так же? В одном цикле он представляет, как тащит Нам-гю в туалет и трахает его в кабинке. В следующем - отрицает любое влечение и придумывает целый ворох оправданий, уверяя себя, что собственные мысли ничего не значат. Танос ведь знает, кто он такой, знает, что ему нравится… кроме того, что это наглая ложь. Он знает лишь то, что нравится таблеткам, то, что таблетки толкают его делать. Таблетки - это он, а он - это таблетки. И смешно даже, что каждый раз, когда он кого-то убивал, в его венах бродили наркотики. Разве что та милая девочка из самой первой игры, её смерть случилась без участия таблеток. Она погибла только потому, что Танос не мог заткнуться хотя бы на пять чёртовых секунд. Ему обязательно нужно было указать на ту грёбаную пчелу, нужно было устроить спектакль флирта. Всё, что он делает, всегда превращается в показуху. Шум, театральность, чрезмерные эмоции лишь бы его заметили, запомнили, превозносили. Она выглядела такой пустой, мёртвой, распростёртой перед ним на земле. Танос без тени сомнения знает, из всех рук, что тянулись к нему, именно её пальцы были теми, что упорно сжимали его шею. Неудивительно, что именно тогда наркотики впервые ворвались в его жизнь по-настоящему. С того момента всё превратилось в бесконечное поедание таблеток и погружение в мутное, бессвязное возбуждение. Нам-гю с его бездонными глазами и мольбой во взгляде во время второй игры, всего один быстрый обмен таблетками, когда они смотрят друг на друга в общем экстазе, затем ещё один, и ещё, и ещё… пока в сознании Таноса таблетки и Нам-гю не переплетаются в одно целое. Но если таблетки - это часть Таноса, а ещё и часть Нам-гю, значит ли это, что они одно и то же? Их глаза, их пальцы, их кровь, в обоих течёт один и тот же наркотик. Так что неудивительно, что в той пустоте Танос сумел заглянуть в его мысли. Такие схожие, и в то же время такие разные. Идеальная пара, но из разных головоломок. Улыбка Нам-гю дрогнула вниз, наткнувшись на молчание Таноса. "…Что? Что с тобой?" Если бы Танос поднял голову, то наверняка увидел бы новые пятна плесени, расползающиеся по потолку. Он задумывается, какова вероятность, что всё здание рухнет прямо на них и раздавит его насмерть. По крайней мере, тогда он умрёт рядом с Нам-гю. Что ещё ему можно желать? "Эй," Нам-гю кладёт ладони на его плечи, хмурясь и слегка встряхивая. "Что с тобой? Ты уже принял таблетку?" Танос едва не расхохотался. Нет, он ещё не принимал эту тупую, грёбаную таблетку. Его действительно поражает лишь то, что когда он проник в мысли Нам-гю, там не оказалось бесконечного потока «таблетки, таблетки, таблетки», потому что именно об этом тот болтает без конца. …Ладно, теперь он уже ведёт себя просто жестоко. И если честно, чудовищно лицемерно. Его мозг будто перемешали, потрясли и кое-как собрали обратно. Если уж его голова так настаивает на том, чтобы воспроизводить мысли Нам-гю, то пусть хотя бы вспоминает хорошие, те, в которых он видел в них свет. Я люблю тебя… Может, Танос тогда просто просчитался. Но если это не ошибка, если Нам-гю на самом деле обожает его, жаждет его, дорожит им, то может быть… Может быть что? Что дальше? Что Танос вообще может сделать в такой ситуации? Встать на колени и принести клятву вечной преданности? Убить себя в покаянии за всё, что он заставил Нам-гю пережить, и надеяться, что его кровь станет достойной жертвой для божества перед ним? Наклониться и вонзить зубы в его шею, словно в сочное, свежее яблоко, только ради того, чтобы ощутить вкус его крови на языке, в доказательство того, что он живой? (Всё снова и снова сводится к насилию. Почему он обречён функционировать именно так?) "С ним всё в порядке?" тихо пробормотал Мин-су, нахмурившись, пока Нам-гю снова трясёт Таноса. "Эм… Нам-гю, он выглядит немного…" "Он выглядит нормально," прорычал Нам-гю, бросив через плечо яростный взгляд в сторону Мин-су. "И я не припоминаю, чтобы давал тебе разрешение говорить." Сэ-ми уже собиралась что-то сказать, стоя в нескольких шагах позади Таноса, раздражённые слова лились из её уст. Но Нам-гю не отвечает. Он молчит, потому что всё его внимание сосредоточено на том, что Танос поднимает руку, бережно обхватывает его подбородок и разворачивает лицо обратно к себе. "Хён?" Нам-гю смотрит на него в полном недоумении, хватка на плечах Таноса ослабевает, будто он никак не может уловить суть стремительно разворачивающейся ситуации. "Что ты…?" Что он делает? Танос и сам не знает. Приносит себя в жертву ради извинения? Поддаётся собственным, так долго игнорируемым желаниям? Пытается доказать что-то? «Я - тот, кто тебе нужен, а не наркотики. Я куда больше, чем таблетки, которые ты глотаешь. Хотя, в этом хаосе моего мозга, я и есть эти таблетки. Так что, по сути, можно сказать, что ты нуждаешься во мне так же, как в них. Как и я в тебе. Я жажду постоянного подтверждения, внимания, отклика (негативного, позитивного, неважно). Ты жаждешь поддержки. Мы до боли похожи. Мы до боли разные». Только спустя миг Танос осознаёт, что целует его. Нам-гю замирает, словно окаменев, всё его тело напряжено, пока Танос жадно тянет его нижнюю губу, будто это его последний в жизни ужин. Прекрасно. Замечательно. Может, этот цикл и правда станет последним, а он стоит здесь, слизывая дыхание с губ Нам-гю, словно пёс в жару, да ещё и на глазах у целой толпы посторонних. Кажется, он слышит, как Мин-су поражённо ахает, снова и снова издавая звуки чистого изумления, будто смотрит не на поцелуй, а на откровенную порнографию. Будь Танос в более здравом состоянии, он бы, пожалуй, отстранился, назвал Мин-су жалким девственником и расхохотался бы ему прямо в лицо. (Глупейшее оскорбление конечно, но Танос явно занят другим.) Нам-гю издаёт удивленный вздох (скорее стон), хватая ртом воздух, пока Танос снова и снова прокатывает его нижнюю губу между зубами. Медленно, осторожно, пальцы мягко удерживают линию его челюсти. Где-то в глубине сознания Танос понимает, то, что он делает - глупость. Это обязательно обернётся против него, и целоваться со своим «товарищем» на глазах у абсолютно всех игроков явно не лучшее решение. Но Нам-гю на вкус слишком хорош, и после всего того дерьма, что он пережил, Таносу уже плевать на то, что он целует мужчину на глазах у посторонних, и тем более плевать на то, что ему чертовски нравится каждое мгновение. (Невероятно важно, что он также замечает, что Нам-гю поддаётся прикосновению почти мгновенно. Легко раскрывает рот, позволяя Таносу жадно проникнуть внутрь. Неудивительно, что Мин-су издавал все эти глупые звуки потрясения, то, как они набросились друг на друга, выглядит по-настоящему неприлично. Или это Танос слишком сосредоточен, или же влажные звуки их поцелуя и правда звучат возмутительно громко.) Всё длится примерно пять секунд. Очень быстро, ведь они такие щедрые и заботливые к остальным игрокам. И когда Нам-гю отстраняется, лицо его горит, губы блестят от слюны, а в глазах отражается то, словно он только что пережил нечто потустороннее. Нож лежит рядом, забытый, неподвижный. Танос даже не заметил, как он выпал из рук. "Что…?" Нам-гю открывает, закрывает и снова открывает рот в непонимании. "Почему…?" Что и почему, два совершенно справедливых вопроса, на которые у Таноса абсолютно нет ответа. Его собственные действия начинают догонять его, пока он смотрит на смущённое лицо Нам-гю, который быстро моргает в полном ошеломлении. Кажется, он слышит, как кто-то прикрывает удивлённый смешок кашлем (скорее всего Сэ-ми), и когда Танос переводит взгляд в сторону, то видит Мин-су, который смотрит то на него, то на Нам-гю с явным шоком и трепетным восторгом, щеки у него красные. Чего он так всполошился? Казалось бы, взрослый мужик должен быть способен смотреть на то, как люди целуются, без того, чтобы вести себя так, будто увидел нечто запретное. "Эм," выдавливает Танос, когда тишина становится по-настоящему невыносимой. Ему нужно держаться уверенно, выглядеть спокойным и самодовольным. Может, получится списать всё на какую-то безумную, слишком откровенную шутку. "Я… сам не знаю, зачем это сделал." …Хм. Ну отлично. Это, по сути, полная противоположность «уверенно и спокойно». Абсолютно полная. ("Он что, под кайфом?" шепчет Мин-су Сэ-ми, которая подходит поближе. "А он когда-то не под кайфом?" отвечает та с недоверчивым покачиванием головы.) Если прислушаться, Танос почти слышит, как сами стены вокруг вздыхают с неверием, словно всё здание живое существо. Впрочем, в данный момент его бы это совсем не удивило. Нужно сосредоточиться, но после того как он так нагло прижался к Нам-гю, как можно думать о чём-то ещё, кроме едва слышного звука удивления, сорвавшегося с его губ? Чёрт. Похоже, он и правда сходит с ума. "Да твою ж мать, Танос, сколько ты этих таблеток сожрал?" бормочет Нам-гю, вытирая рот тыльной стороной ладони и оглядывая комнату с заметной нервозностью. Он, должно быть, надеется, что никто не видел. Что разумеется невозможно. На них таращатся десятки глаз, включая шаманку, прикрывшую рот рукой, губы которой вытянулись в удивлённое «о», и Мён-ги, который понимающе кивает себе под нос, будто думает: «Ага, ну конечно, теперь-то всё ясно. Надо было догадаться с самого начала.» …Это просто ебаный кошмар. Если судить по тому, как Нам-гю мнётся, переступает с ноги на ногу и неловко наклоняется, чтобы поднять нож, то ясно, он чувствует то же самое. "Танос," бормочет он после громкого, резкого покашливания, "тебе нужно..." "Я знаю. Знаю, что мне нужно поменяться," выдыхает Танос, проводя рукой по волосам. У него уже складывается впечатление, что он мог бы встать на колени и начать отсасывать Нам-гю, а тот всё равно нашёл бы силы пробормотать «тебе нужно поменяться с Мин-су», как минимум дважды. Абсолютный абсурд. …Стоит ли ему всё-таки поменяться с Мин-су? Чёрт его знает. Он уже перепробовал все очевидные методы. Что ещё остаётся? Было бы неплохо, думает Танос с горечью, если бы хоть что-то, где-то, наконец ответило на его мольбы. Но как он может ожидать, что кто-то разберётся в его мыслях, чувствах и отчаянных просьбах, если он сам в них не может разобраться? Таблетки на цепочке висят на его шее тяжёлым грузом. Он замечает, как взгляд Нам-гю скользит вниз. Тот, скорее всего, думает, что Танос в стельку обдолбан. Ведь Танос трезвым бы его не поцеловал. Никогда. Сам он, настоящий, в здравом уме, никогда. Нет, конечно. Это не в его натуре. «Когда всё будет сказано и сделано, я хочу, чтобы меня ценили.» Эти слова - слова Нам-гю, его внутренние мысли, вскрытые наружу, звенят в голове Таноса, будто звуки разбитого стекла. Почему он не может быть тем, кто будет его ценить? Какая у него причина не проявлять привязанность к этому человеку после всего, что они пережили? "Я сейчас вернусь," выдавливает Танос механически, неловко похлопывая Нам-гю по плечу и обходя его сбоку. "Жди здесь, my boy." "А? Что? Эй, стой…!" Танос не обращает внимания на растерянные возгласы Нам-гю, но по торопливым шагам за спиной ясно, тот вовсе не собирается оставаться на месте, как ему велели. Ну и пусть. Танос всё равно доведёт задуманное до конца. Таблетки в кресте, висящем на его шее, словно насмешливо позвякивают при каждом шаге, а пальцы дрожат от одной только мысли о том, что он собирается сделать. Но он всё равно идёт вперёд. Если он - это таблетки, а таблетки - это он, как его безумный мозг успел убедить самого себя, то нужно помнить, он не более чем клетки и молекулы. Тело постоянно теряет частицы самого себя (например, отмершие клетки кожи) и всё же умеет восстанавливаться. Всё будет в порядке. Он - лишь клетки. Лишь тело. Лишь оболочка из плоти. "Эй," Танос подходит к ближайшему охраннику, выпрямив плечи. "Мне нужно в туалет." Ответ следует слишком быстро, пугающе чётко "Отказано." "…Да ладно, чувак. Народ только начал меняться местами. Я знаю, что у меня ещё есть время, так что просто дай мне отлить, а?" "Отказано." Танос чувствует, как у него дёргается глаз. "Почему бы тебе не провести меня в сортир, пока я не взял вот этот нож," он хватает Нам-гю за запястье, поднимая его руку с зажатым ножом, "и не вогнал его себе прямо в ебучую шею, чтобы сдохнуть на месте. Okay?" Последнее слово он произносит по-английски, сверкая улыбкой, ослепительной и, вероятно, до ужаса безумной. Мгновение тишины и Танос отпускает запястье Нам-гю, тяжело и театрально вздыхая, нарочито громко. "Ну послушай, братан, разве тебе не показалось бы проблемой, если бы я тут истёк кровью? Моя кровь залила бы тебя с ног до головы и пришлось бы переодевать этот тупой костюмчик." Танос не отводит взгляда от безликого охранника, широко распахнув глаза, словно в ожидании. Секунды тянутся мучительно долго, пока тот наконец не сдаётся, выпуская тихий, едва слышный раздраженный вздох. Ха! Танос и подумать не мог, что сумеет вытянуть хоть какую-то эмоцию из одного из этих молчаливых истуканов. Странно… Жутковато осознавать, что под этим уродливым костюмом всё же скрывается живой человек. Он внимательно следит, как охранник идёт переговариваться с коллегой, вероятно, за подмогой, чтобы сопроводить его до туалета, но отвлекается, когда чувствует настойчивые рывки за плечо. "Что ты творишь?" шепчет Нам-гю, лицо его всё ещё пылает красным. И Танос, глядя на него, так и не решается ответить. Он знает, Нам-гю возненавидит его за это, когда всё будет сделано. ––– Охранники заставляют их сдать нож и ключ перед тем, как впустить в туалет. С ножом всё логично, вряд ли организаторы желают, чтобы игроки перерезали друг другу глотки на кафельном полу ещё до начала игры. Умереть в сортире… мерзость, аж пробирает дрожь. С ключом, правда, перебор. Но Таносу плевать. "Хён," шепчет Нам-гю едва они переступают порог, пока Танос идёт к ближайшей раковине. "…Зачем ты это сделал?" "Что сделал?" "Не прикидывайся идиотом, Танос." Танос выдыхает с усталостью, сжимает в ладони крест и хмуро уставляется на него. "…Я не знаю." "Ты не знаешь?" Нам-гю фыркает. "Ты засунул мне язык в глотку на глазах у всех и ты, мать твою, не знаешь...?" "А что, мне обязательно нужна причина, чтобы поцеловать тебя?" раздражённо бросает Танос. "Захотелось, вот и сделал." Нам-гю издаёт звук, будто его душат. Театрал. "Прямо перед всеми? Серьёзно?" "Да ладно тебе. Они же уже видели, как мы заползаем друг к другу на кровати и пихаем таблетки в рот. Уверен, если бы мы потрахались прямо при всех, удивление продлилось бы секунды две, максимум." "Танос!" "Что?" огрызается он, но взгляд не отрывает от креста, который дрожит в его руках. Надо торопиться, пока решимость не вытекла сквозь пальцы. "Ты ведь уже держал мой член в руке, чувак. Что ты вдруг разыгрываешь из себя монашку?" "Ага, значит, это ты помнишь?" Танос кривится и с щелчком открывает крест дрожащим пальцем. Было бы в тысячу раз проще, если бы Нам-гю, чёрт возьми, помнил прошлые петли. "Нам-су..." "Нам-гю." "Это значит «южная красота»," процедил Танос, чувствуя себя заезженной пластинкой. Таблетки глядят на него насмешливо. "Я… пытаюсь тебе комплимент сделать блять." Нам-гю молчит. Если бы Танос поднял голову и посмотрел в зеркало, он наверняка увидел бы за своей спиной Нам-гю с открытым ртом и приподнятыми бровями. Но Танос продолжает сверлить взглядом разноцветные таблетки. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Танос тщательно пересчитывает таблетки и почти наслаждается самим их видом, словно от этого что-то изменится. Рука дрожит. Чёрт. Он не уверен, что сможет это провернуть. Всё похоже на то, будто он уговаривает себя отрезать собственную руку. Безумное сравнение, и именно поэтому ему необходимо сделать это. Он бросает быстрый взгляд в зеркало перед собой. Нам-гю уставился в пол пустым взглядом, наверняка прокручивая в голове все те моменты, когда слышал «Нам-су» и обижался, даже не уловив настоящего смысла. Его волосы свободно свисают на лицо, без сгустков засохшей крови, что липли к ним в прошлых петлях. Танос смотрит на своё отражение, оболочка того человека, которым он был когда-то. Ни следа привычного обаяния. Вместо него он видит напуганного, растерянного мужчину. Стоит ему огромных усилий не согнуться пополам и не блевануть прямо в раковину. Раковина. Таблетки. Точно. У него ведь есть цель. Есть задача. То, чего он ещё не пробовал. Таблетки - это скорее паразит, чем продолжение его самого. Ненормальный нарост. Часть его тела, прилипшая лишь из-за злосчастных обстоятельств. Что-то, от чего следовало бы избавиться немедленно, но что он терпел рядом лишь потому, что привык к этому грузу. Всё это болтовня о разрыве петли в её основе… а что если именно это и есть петля? Эти мерзкие на вкус таблетки с горьким, песчаным послевкусием? Что, если на самом деле Таносу нужно просто взять топор и отрубить часть себя - наркотики, чтобы избавиться от той самой путы, которая держит его взаперти? Что, если всё это время именно он и Нам-гю были жертвами, а таблетки - это тот самый пожиратель, что оставляет их залитыми кровью, забытыми, сведёнными до куска мяса и костей? Именно так. Конечно. Виноваты таблетки. Не Танос, не Нам-гю. Эти чёртовы таблетки. Они полностью разрушили его, и всё же именно благодаря им он дошёл до этого момента. Он знает, без наркотического подъёма он бы не прошёл ни одну из игр. Ему следовало бы благодарить их. Возносить таблетки как самодельного бога и молиться им. Но он не делает этого и не сделает. Потому что даже если именно таблетки позволили ему выжить, они же стали причиной чужих смертей. Он толкнул Гён-су во время игры с дверьми, будучи настолько обдолбанным, что едва понимал, что всё происходящее не просто игра, а выбросить его не невинная шутка, над которой они потом посмеются. Он убил его. Танос убил Гён-су с равнодушной жестокостью, и сделал это потому, что не в состоянии был осознать, где находится. Сделал бы он то же самое, если бы был трезвым? Танос не знает. Может быть. Но ему нравится думать, что, возможно, он поступил бы тогда хоть чуточку достойнее. Ему не нужен тот, кто возьмёт его за руку и скажет, что всё в порядке и что он ни в чём не виноват. Он знает, что виноват. Он совершал ошибку за ошибкой, и во временной петле, и вне её. Всё, чего он сейчас хочет, принять хоть одно правильное решение. Всё, чего он хочет, это чтобы Нам-гю выбрался отсюда живым. Конечно, он мог бы сидеть, в отчаянии сжимая голову руками, и твердить себе, что Нам-гю не значит для него столько, сколько кажется. Мог бы притворяться, что поцелуй с ним ничего не значит. Что слова ненависти и любви, вырвавшиеся из уст Нам-гю, ничего не значат. Что его привычка сидеть и разглядывать Нам-гю, словно произведение искусства в музее тоже ничего не значит. «Всё это ничего не значит», мог бы он повторять, как мантру. Мог бы, но не стал. Потому что лгать себе бессмысленно. Слова уже проросли в нём тогда, когда Нам-гю приставил кончик ножа к его горлу. Есть лишь одна причина, по которой Танос снова и снова выбирает Нам-гю среди всех игроков, по которой позволяет ему цепляться за себя и терпеливо принимает его тактильность. И несмотря на это, он всё же пытался его убить. Глотал таблетки одну за другой, позволил наркотикам подавить его истинное «я» и в какой-то момент по-настоящему замахнулся на его жизнь. То, что он сдался почти сразу, значения не имеет, сам поступок остаётся необратимым. Он переворачивает крестик в руке, следя за тем, как каждая таблетка падает на ладонь. Раз, два, три, четыре, пять. Пять крошечных крупинок, созданных, чтобы превратить его существование в ад под маской краткого, обманчивого блаженства. Как что-то такое лёгкое и ничтожное может оказывать на него столь всепоглощающее влияние? "Эй," тихо произносит Нам-гю позади. "Что ты делаешь?" «Пытаюсь понять, входят ли таблетки в мою плоть, кости и кровеносную систему, и не станет ли их смыв в раковину равносилен тому, будто я сам себя выпотрошил», думает Танос. Но вслух произносит "Думаю." "О чём?" В его голосе слышится нарастающая тревога, ведь вся их «сокровищница» лежит теперь в ладони Таноса. Чья-то ладонь ложится ему на плечо. Рука дрожит. Сможет ли он пройти игру без наркотиков? Сможет ли Нам-гю? Ведь это может стоить им обоим жизни. "Танос?" Нам-гю чуть трясёт его за плечо, голос срывается на непривычный страх. "…Су-бон, что ты делаешь?" Танос прикусывает внутреннюю сторону щеки так сильно, что удивляется, почему не пошла кровь. Слышать в голосе Нам-гю такой ужас неестественно. Ему кажется, что Нам-гю страшится потери наркотиков сильнее, чем смерти. И, с горечью, Танос понимает, что сам ощущает то же самое. Глубокий вдох. Затрепетавшие веки. Зубы впиваются в язык. Рука дёргается резким, неровным движением, и таблетки без промедления осыпаются в раковину. "Нет! Чёрт, чёрт, чёрт!.." срывается Нам-гю. Это одна из самых мучительно-депрессивных сцен, которые Таносу когда-либо доводилось наблюдать. Нам-гю наваливается на раковину, словно одержимый, судорожно пытаясь выхватить падающие таблетки. Но пальцы его дрожат, а таблетки падают слишком быстро, с гулким звоном исчезая в сливе. В последнем акте отчаяния Нам-гю засовывает пальцы в грязный сток, пытаясь вытащить их из мерзкой трубы. Танос знает, если бы Нам-гю действительно смог выудить хоть одну таблетку, пусть и грязную, он всё равно проглотил бы её. Вина Таноса только растёт. Вина за то, что он вообще когда-либо дал Нам-гю таблетки. Вина за то, что ему нравится Нам-гю больше, чем следовало бы. Вина за то, что он жаждет его, но при этом отказывается по-настоящему уважать. Проходят секунды бесполезных метаний. Танос стоит и смотрит, как Нам-гю вытаскивает пальцы из слива, они измазаны в грязи, под ногтями тёмные сгустки. Он вцепляется в края раковины так сильно, что костяшки становятся белыми, и содрогается, сгорбленный в отчаянии. "Нам-гю..." "Да пошёл ты." Слова обрушиваются с неслыханной яростью, сорванные в ненавистном рыке. Танос вздрагивает, хмурясь, наблюдая, как Нам-гю выпрямляется, всхлипывает и начинает тщательно отмывать грязь с пальцев. Таносу удалось довести его до такого состояния, что он почти довёл его до слёз. Чёрт. "Я не хотел..." "Не хотел чего, Танос?" голос Нам-гю пугающе спокоен, пока он вытирает мокрые руки. "Не хотел намеренно выбросить нашу единственную возможность выбраться из этой дыры живыми? Как ты серьёзно можешь ожидать, что я смогу убивать людей трезвым и в ломке? Мог бы просто взять пистолет у одного из этих грёбаных охранников и застрелить меня, чтобы всё закончилось быстро." Танос пытается протянуть к нему руку, чтобы хоть как-то утешить и заодно, эгоистично, успокоить самого себя. Таблетки выбросил он, но чувство паники накатывает не только на Нам-гю. Сожаление начинает грызть его изнутри так же яростно, как и вина. Нам-гю с силой отталкивает его прикосновение, отступая назад, и челюсть его ходит от сдерживаемой ярости. "Что, блять, с тобой не так? А?" он выливает поток слов. "Ты целуешь меня на глазах у всех так, будто умираешь от голода, хотя всё это время ведёшь себя так, будто едва меня знаешь, будто не кончал из-за меня уже несколько раз. Ты вешаешься на меня перед толпой, потом тащишь сюда и выбрасываешь наши таблетки у меня на глазах… Ты что, наказываешь меня, да? Хочешь, чтобы я чувствовал себя в аду ради твоего удовольствия?" "Да это не..." "Сначала даёшь надежду, а потом ведёшь себя как эгоистичный мудак. Очень умно, Су-бон. Даже не знаю, почему я вообще удивляюсь," Нам-гю кривит губы. Танос рад, что у него отобрали нож перед входом в туалет, злость Нам-гю настолько живая, что он почти уверен, окажись оружие под рукой, тот бы и вправду мог его убить. "Я не вешался, мудак," огрызается Танос. "А таблетки… они были мои. Не наши. Я пытался сделать тебе одолжение, делясь ими. Но потом… понял, что нам лучше без них." Пальцы Нам-гю сжимаются и разжимаются в кулаки по бокам. "Да ну?" "Ага, чувак. Эпи…фония или как там." "Эпифания, придурок," устало выдыхает Нам-гю, проводя руками по волосам. "…Я серьёзно не могу тебя выносить." Танос раздражённо цокает. "Знаю." "Я ненавижу тебя," выдавливает Нам-гю, но голос его дрожит, и ясно, что он сам не верит в сказанное. "Ненавижу также, как сильно я…" Нам-гю замирает, кончиками пальцев касаясь своих губ. Его взгляд пробегает по Таносу, словно он просчитывает его целиком, пытаясь найти финальную точку в хаосе собственной мысли. На миг лицо его полностью пустеет, как компьютер, уходящий в перезагрузку, гаснет до полного ничто, а затем снова загорается. И вот лавина эмоций обрушивается разом. Злость, тоска, отчаяние, обожание, преданность, ненависть, любовь, паника, страх, всё сразу, спрессованное в одно. И всё это снова сворачивается в гремучую смесь желания и раздражения. Всё остальное становится далёким. Танос стоит молча, с пустым крестом на шее, пока Нам-гю смотрит на него так, будто готов броситься, как кот на рыбу. Вдруг Нам-гю решительно, вернее, почти спотыкаясь, рвётся к нему. Танос уже наполовину ждёт долгую и мучительную смерть от рук оскорблённого мужчины, руки, что вот-вот сомкнутся на его горле, сжимая до хруста сосудов. Наказание, более чем заслуженное, думает он. Но вместо этого Нам-гю вцепляется ногтями в его плечи, резко тянется вперёд и с силой врезается губами. «С силой» здесь не преувеличение. Это грубое столкновение губ, языка и зубов. Танос лишь хрипло выдыхает от боли такого напора. Иронично, что человек, только что обвинявший его из-за поцелуя, сам оказывается смехотворно лицемерным. Нам-гю вгрызается в его рот так, будто это последнее, что он сделает в жизни. Влажно, беспорядочно, напрочь лишённо изящества. Признаться, среди всего, чего Танос мог ожидать в ответ на выброшенные таблетки, такого варианта он не предусмотрел. Нам-гю двигает руки резко, одну кладёт на его щёку, другой с болью цепляется в волосы. Танос принимает всё это охотно, распахивает рот навстречу горячим, рвущимся губам, отвечает таким же рьяным напором. Ему следовало бы стыдиться того, как легко он срывается на жалобные стоны прямо в рот Нам-гю, как быстро позволяет прижать себя к ближайшей кафельной стене. Ведь он - Танос, ловкий, самоуверенный бабник. А вовсе не тот, кто должен получать удовольствие от роли ведомого. Сейчас Таносу абсолютно плевать. Он никогда в жизни не чувствовал себя настолько собой. "Ублюдок," выдыхает Нам-гю, едва отрываясь от его губ, но всё ещё удерживая контакт. "Я ненавижу тебя. Я… я люблю..." Тебя. Последнее слово он подчёркивает резким укусом за губу Таноса, не до крови, но достаточно, чтобы кожа вспыхнула красным и загорелась болью. Одновременно пальцы жестко дёргают за его волосы, и двойное ощущение прорывает из Таноса непристойно громкий стон. "Чёрт," сдавленно стонет Танос, когда Нам-гю, сбросив руки вниз, ловко расстёгивает молнию на его кофте и тут же впивается в обнажённую ключицу. Рука Таноса инстинктивно зарывается в жирные, немытые, но абсолютно идеальные волосы Нам-гю, пальцы жёстко сжимают чёрные пряди, пока на коже методично вырисовываются засосы. "Так завёлся всего лишь от прелюдии?" усмехается Нам-гю у его шеи, скользя ладонью вниз. Его пальцы накрывают чужую эрекцию, сжимая через ткань штанов. "Девственник что ли?" "Пошёл ты," простонал Танос, но в его голосе нет ни капли настоящей злости. Нам-гю кусает его, как собака руку, что её кормит, прокатывает кожу между зубами, облизывает следы укуса. "Нам-гю…" хрипло зовёт Танос, дрожа от твёрдого давления его ладони. "Вот теперь сказал правильно," фыркает Нам-гю, прикусывая мочку его уха. "Ты что, на ходу придумал всю эту хрень про «южную красоту»?" "Я не выдумал," ворчит Танос, зашипев от особенно сильного движения его руки, тело рефлекторно дёргается. "Ты… чёрт… Ты так всегда с парнями, на которых злишься? Или я у тебя особый случай?" Сарказм оборачивается болью. Зубы Нам-гю жестко впиваются в его ухо. "Догадайся," цедит он сквозь зубы. "Так лучше," глухо бормочет Танос, проводя пальцами по его голове, успокаивающе и мягко. "Я знаю, что ты злишься на меня, знаю, что это всё выглядит как полный бред, но я не могу…" его взгляд мечется к двери, мысли о времени жгут в затылке, словно песочные часы. "Я не успею всё объяснить сейчас. Просто доверься мне, ладно?" "Как я могу?" шипит Нам-гю, отстраняясь, чтобы устремиться глазами прямо в него. Зрачки расширены, голос дрожит от сдержанных эмоций. "Ты столько всего обещал мне ещё в клубе, Су-бон. И за наркотики ни разу не расплатился." "Сейчас другой случай," упорно отвечает Танос, дрожь пробегает по нему, когда пальцы Нам-гю спускаются к поясу его штанов, медленно, насмешливо задевая резинку. Каждый раз, когда Нам-гю заводил их "случайные" встречи в клубе, Танос ловил этот взгляд. Вниз, туда, где он хотел оказаться, прикусывая губу, будто удерживая слюну от желания. И он сам принимал это без раздумий, напускная лёгкость - только маска, чтобы не показать, что мечтал об этом ещё вчера ночью. В ту первую ночь, после того как всё случилось, Танос почти был уверен, что больше никогда его не увидит. Получил от Нам-гю дрочку, пробормотал ленивое «спасибо, чувак» и пошёл дальше танцевать и пить, будто ничего и не произошло. Но дома, улёгшись на свою жёсткую, словно доска, кровать, он заснул и увидел сон. Нам-гю медленно, дразняще его раздевает и жестко вбивает в мягкий, роскошный диван клуба. Он проснулся в липкой агонии собственного оргазма и поклялся себе, что забудет этот сон, будто его и не было. Он же Танос, чёрт возьми. Он любит женщин. Он спит с ними постоянно. Пара дрочек от парня и сны о том, как тебя жёстко имеют, ещё ни о чём не говорят. Просто сбой в мозге. К тому же, он и сам не раз фантазировал о том, как трахает Нам-гю, так что это вовсе не значит, что он всегда склоняется к пассивной роли. Хм. Вряд ли всё это помогает его «я не люблю парней, я не люблю Нам-гю». Танос всё сильнее убеждается, что он самый лицемерный человек на свете. "Чем же именно «другой случай»?" Нам-гю смотрит на него широко раскрытыми глазами, не моргая, пальцы скользят по его коже, чуть выше бедра. Другой, потому что в этот раз Таноса преследуют не сны о плотских удовольствиях, а картины смерти Нам-гю. Он видел, как его мозг размазывается по полу розово-серой массой, без мысли и сознания. Держал его кровь на руках, липкую, тёплую, обжигающе алую. Видел, как он заваливается вперёд, умирает прямо перед ним… И если это повторится ещё раз, Танос не уверен, что выдержит. После бесчисленных циклов он сам стал напоминать призрак, полупрозрачное существо, лишённое сути. Но вот сейчас, когда пальцы Нам-гю скользят по его коже, а зубы впиваются в плоть, он ощущает себя живым. Настоящим. Танос выдыхает, берёт лицо Нам-гю в ладони, так же, как в прошлых циклах, где они были другими, и целует его в лоб. Долго, мягко, так, будто в этот жест он вложил всё, что осталось от его души. Кожа Нам-гю влажная от пота, волосы пахнут сыростью и усталостью, а сам поцелуй звучит нелепо громко, с мокрым чмоком. Со стороны это, наверное, выглядит глупо. Но для Таноса это самое искреннее, что он когда-либо сделал. Его преданность, высказанная не словами, а касанием губ к лбу. И по тому, как Нам-гю потом смотрит на него, лицо его горит, рот приоткрыт от изумления, Танос понимает - смысл уловлен. Настолько ясно, насколько это вообще возможно в их положении. "Я могу быть лучше, чем таблетки," шепчет он, прижимая их лбы друг к другу "Эти таблетки… порой мне кажется…" "Кажется что?" одними губами произносит Нам-гю, почти беззвучно. Будто боится, что их услышат. И правильно боится, Танос уверен, то, что наблюдает за ними, вслушивается с жадным интересом. "Иногда я думаю, что моё тело состоит больше из таблеток, чем из меня самого," говорит Танос. "Будто они меня заменяют, понимаешь? Таблетки упали в сток, и такое чувство, что я сам туда вместе с ними провалился." Он на секунду закрывает глаза, позволяя словам повиснуть в воздухе. "Мне вообще не стоило давать тебе эти чёртовы таблетки. Они прямо из ада… Я их ненавижу. Но, блять, я их люблю." "…Ты начинаешь звучать как я." Танос смеётся. Тихо, сдавленно, почти фыркает от веселья. Смех, совершенно неуместный в их положении, но настоящий. Наверное, впервые за всё время он звучит именно так, а не так, как обычно, громко, наигранно, слишком театрально, будто он играет роль. Перед Нам-гю он такого ещё не позволял. Когда глаза снова открываются, уголки губ всё ещё дрожат от улыбки. А напротив Нам-гю, уже без прежней ярости, с лицом, где гнев растаял до лёгкого остатка. "Зачем ты меня поцеловал?" спрашивает Танос. "А зачем ты первым меня поцеловал?" Немедленный ответ Нам-гю звучит насмешливо. "Зачем ты слил таблетки в сток? Наверное, не всё в этой жизни можно объяснить, да? Какие-то вещи просто не должны иметь смысла." Танос тянется вперёд, убирает прядь волос за ухо Нам-гю и внимательно следит за тем, как тот чуть подаётся в его ладонь. "Ты всё ещё ненавидишь меня?" "Немного, да." честно признаётся Нам-гю. "Я тебя тоже немного ненавижу." соглашается Танос. Но звучит это почему-то как признание в любви. "Да?" "Да." Нам-гю подаётся вперёд, и на этот раз вместо безумного, яростного столкновения губ поцелуй выходит мягким и неторопливым. Они двигаются так, будто у них впереди вечность. Руки упрямо скользят вверх по спине Таноса, ныряя под его кофту и футболку, пальцы проходят вдоль каждого позвонка. Таносу больше всего на свете хочется, чтобы они могли сбросить с себя всё и почувствовать друг друга целиком, прижавшись телами. Но у них нет ни условий, ни времени, чтобы предаться тому, чего Танос действительно хочет, поэтому ему остаётся довольствоваться тем, что есть. "Ты правда думаешь, что можешь быть лучше наркотиков? Что можешь дать мне кайф, которого таблетки не дадут?" шепчет Нам-гю, когда они отрываются друг от друга ради глотка воздуха, горячее дыхание щекочет губы. "Докажи." Время у Таноса уходит, во всех смыслах какие только можно представить и ему отчаянно хочется, чтобы Нам-гю понял глубину его чувств. Если это и есть ненависть, перемешанная с любовью, то Танос не уверен, правильно ли у него устроен мозг. Он поглощён им до безумия. Не похоже на него, падать так глубоко в яму собственных эмоций. Докажи. Танос кивает, коротко, решительно, и опускает голову, прижимая губы к коже. Нам-гю на вкус землистый. Если прямо, то он на вкус как человек, который давно не мылся, что неудивительно в их обстоятельствах. На его коже есть пятнышки засохшей крови, мелкие следы прошедших игр. Танос проводит языком по ним без малейшего колебания, смакуя вкус Нам-гю, ощущая его на языке до конца. "Оставь на мне следы," умоляет Нам-гю, голос дрожит от желания. "Нужно, чтобы все знали, что я…" Они уже довольно давно отсутствуют в общем зале. Танос почти уверен, что любой, у кого в голове есть хоть капля здравого смысла, после их маленького спектакля понял, зачем они пошли в туалет. И всё же он не собирается отказывать Нам-гю в его просьбе. "Нужно, чтобы все знали, что ты… что?" спрашивает Танос, сделав паузу, чтобы тщательно присосаться к покрасневшей коже. "Что ты мой?" Танос всегда считал, что вся эта фраза «ты мой», которую так любят в выдуманных постельных сценах, звучит нелепо. Слишком уж собственнически, аж смешно. Он прекрасно помнит, как однажды, во время быстрого перепихона с девушкой из клуба, она прошептала ему эти самые слова прямо в ухо, и ему пришлось изо всех сил сдерживать смешок. И вот теперь он стоит, оставляя засосы на шее Нам-гю и бормочит эти же слова так, будто ждал возможности произнести их всю свою жизнь. Нам-гю кивает отчаянно, выдыхая тихое «угу» надломленным, прерывистым голосом. В ответ Танос оставляет особенно глубокий укус прямо под его челюстью, как награду за такие красивые звуки. Он скользит рукой под его футболку, ладонью очерчивает изгиб талии и ребра, останавливается лишь тогда, когда пальцы касаются груди, и всё это время усердно покрывает его шею ярко-красными отметинами. Нам-гю вздрагивает, когда Танос настойчиво прижимает большой палец к его соску, дразня чувствительный бугорок. "Хён," выдыхает Нам-гю, судорожно подаваясь вперёд к тому месту, где бедро Таноса упирается в его член, стянутый тканью. "Танос, я…" "Ты слишком чувствительный," заканчивает за него Танос, хищно улыбаясь у его ключицы и ещё настойчивее надавливая на сосок, смакуя, как Нам-гю дрожит у него в руках. Каждый плохо сдержанный всхлип подталкивает его к большему, кусать сильнее, тереть упорнее. "Я мечтал об этом," признаётся Танос, и если бы не уверенность, что всё это вскоре снова уйдёт в петлю, стерев до основания момент их общей страсти и нежности после вспышки гнева, он бы никогда не сказал этого вслух. Но сейчас можно, всё равно ведь всё вернётся к нулю. "Мечтал о тебе." "Тогда почему…?" Нам-гю запрокидывает голову ещё выше, позволяя Таносу жадно лизнуть по яремной вене. "Почему ты делал вид, будто не помнишь?" Правда слишком длинная и запутанная, у него нет времени. "Подумал, будет проще, если я всё проигнорирую." "Проигнорируешь…" Нам-гю осекается с шипением, вздрагивая, когда Танос впивается зубами в новый участок кожи, оставляя за собой влажные поцелуи. "Что именно проигнорируешь?" "То, как сильно ты мне нравишься," тихо произносит Танос, надеясь, что признание растворится в его же стонущем дыхании и всхлипах Нам-гю. "То, как часто я о тебе думаю. Каждый раз, когда видел тебя в клубе с другими, как ты раздавал выпивку, а под руку у тебя была девушка… меня это сводило с ума." И правда сводило. Боже, как же сильно. Он сам себя долго убеждал, что это всего лишь раздражение, мол, злость от того, что Нам-гю уделяет внимание другим клиентам, а не ему. Таносу хотелось бесплатных выпивок, таблеток, дрочки потому что, разумеется, именно он один достоин всего этого. Но на деле его сводило с ума другое. Наркотики, клуб, Нам-гю, он сам, его собственные мысли, его влажный сон о том, как Нам-гю трахается с ним так, будто он какая-то шлюха, сгибает его пополам и заставляет стонать в подушку, как девчонку. Безумие. Абсолютное, грёбаное безумие. Как он вообще мог потом смотреть Нам-гю в глаза? Тот, скорее всего, просто выкуривал сигарету и спокойно ложился спать после их первой встречи, а Танос оставался с перевёрнутым миром и настоящим сексуальным кризисом. Может, если повезёт, его признание и для самого себя, и для Нам-гю рассеется в их головах, превратится в бессмысленный набор звуков, будто слова, но не уловимые, не осознанные. Таносу не везёт. Это уже установленный факт. "А?" Нам-гю вдруг хватает его за лицо, прижимая ладони к щекам, заставляя смотреть прямо в глаза. "Что?" "…Что?" с самым невинным видом переспрашивает Танос, опуская руки и рассматривая своё «творение». На шее Нам-гю целое созвездие отметин, будто кто-то пытался откусить её целиком. Чёрт, кажется, он никогда ещё не видел столько засосов сразу. "Ты…" Нам-гю облизывает пересохшие губы, переводит дух. "Ты всегда вёл себя так, будто тебе наплевать." Танос пожимает плечами неловко. Не его вина, что он иногда слишком хорошо играет безразличие. (...Ну, ладно. На самом деле это целиком и полностью его вина. Абсолютно некому больше предъявить претензии.) "Ты такой тупой," произносит Нам-гю, дыхание его сбивается всё сильнее. Танос начинает подозревать, что тот вот-вот кончит лишь от того факта, что Танос признался, он ему нравится. В каком-то смысле это даже трогательно. Странно ли, что Таноса это заводит? …Плевать. "Такой долбаный идиот." "Эй," пытается возразить Танос, вскинув руки и готовя защитную речь. Но в голосе Нам-гю уже нет злости, только другое, обжигающее тепло. Он резко тянется вперёд и припечатывает его долгим, жадным поцелуем, не дав вымолвить ни слова. Отстранившись, Нам-гю бросает тревожный взгляд на дверь, ведущую из туалета, и сжимает кулаки в ткани синего жилета Таноса, дёргая его назад. "Быстрее." Танос позволяет утащить себя (скорее даже втащить) в ближайшую кабинку, торопливо захлопывает дверь и прижимает Нам-гю к холодному металлу. На миг между ними воцаряется пауза. Нам-гю смотрит на сжатый в пальцах жилет, а Танос на красные отметины, украшающие Нам-гю. Синий. Красный. Противоположные команды. И катастрофическая нехватка времени. Их обоих накрывает одновременно. Обратно к группе они уже вряд ли успеют. Шансов поменяться больше нет. Так и остаётся, Танос в синей, Нам-гю в красной. И когда начнутся игры, придётся разбираться с картами, которые им достались. "Не думай об этом," выдыхает Танос, хоть в его голосе дрожит собственное волнение. "Всё нормально." Мелькает раздражение. "Если бы ты просто поменялся, когда я сказал..." "Нам-гю, времени нет," настаивает Танос, и тот отвечает сдавленным всхлипом, прижимаясь бёдрами к его ноге. "Доверься мне. Всё будет хорошо." Нам-гю кивает, грудь его тяжело поднимается и опускается. "Су-бон…" Таноса пронзает дрожь. Услышать, как Нам-гю выдыхает его имя таким тоном уже достаточно, чтобы выбить его из колеи. И вместо того чтобы думать о неизбежном, он хочет сейчас, в эти несколько украденных минут, заставить Нам-гю чувствовать только одно - удовольствие. Хочет забыть обо всём и утонуть в его прикосновениях. "Хочу наверстать упущенное," бормочет он, целуя Нам-гю снова, мягко и жадно. "За все разы, когда мог взять тебя в клубе…" Нам-гю глушит жалобный стон, ударяясь затылком о дверь кабинки, и направляет руки Таноса к резинке штанов. "Пожалуйста..." "Пожалуйста что?" мурлычет Танос. "Хочешь, чтобы я довёл тебя? Хочешь мои руки на себе?" "Угу… хочу кончить для тебя," скулит Нам-гю. Слова обжигают Таноса, отправляя разряд прямо в пах. Чёрт, они толком ничего ещё не сделали, а он уже едва держится. "Конечно хочешь, baby," он сжимает его бёдра. "Я позабочусь о тебе." Их руки действуют синхронно. Штаны Нам-гю сползают вниз и смяты у щиколоток, следом тонкие боксеры. И хоть Танос понимает, что каждая секунда на счету, он всё равно замирает, чтобы просто уставиться на открывшийся вид. Нам-гю, мать его… огромный. Это немного бьёт по хрупкому самолюбию Таноса, если честно. Нам-гю явно на добрых несколько сантиметров длиннее его, да ещё и заметно толще. Головка налита нежно-розовым, на кончике блестит прозрачная капля, и Таносу даже кажется, что он видит, как член вздрагивает под его взглядом. "Пялишься," бормочет Нам-гю, смущённо пылая. "Ничего не могу поделать," Танос проводит пальцем по венистой линии снизу, присвистывая с одобрением. "Ты только глянь на себя. Да у тебя целый арсенал между ног." Нам-гю прикусывает губу, чтобы не застонать, и по скатившейся вниз капле предэякулята видно, что внимание действует на него прекрасно. Чёрт с этими проклятыми петлями времени увидеть Нам-гю в таком состоянии само по себе благословение. "Повернись," велит Танос, дразня большим пальцем влажную головку. "Руки на стену, baby." "«baby»?" переспрашивает Нам-гю со смешком, но без колебаний разворачивается и упирается ладонями в дверцу кабинки. "Я тебе не одна из клубных шлюшек." Слова звучат укоризненно, словно Танос и правда на секунду забыл, с кем имеет дело. Он уже хотел оправдаться, мол, вырвалось по привычке, но язык заплетается, когда он осматривает открывшийся вид. "Охренеть…" Танос тянется вперёд, совершенно бесстыдно раздвигая его ягодицы так, будто собирается войти (как же он этого хочет). "Большой член и большая задница? Да я точно в раю." "Су-бон…" простонал Нам-гю, его имя слетает с губ сладко, как мёд. "Обожаю, когда ты так меня называешь," честно признаётся Танос, прижимая свой стояк между его ягодиц и глухо рыча от жара даже сквозь ткань. "Чёрт… как жаль, что я не оттрахал тебя, когда была возможность." "Когда выберемся…" шепчет Нам-гю, и в его голосе так много сомнения, что грудь Таноса сжимается от боли. "Выберемся," заверяет он, хотя и сам с трудом верит в собственные слова. "Возьмём призовые, и тогда я трахну тебя так, как ты заслуживаешь. Медленно. С музыкой… и лепестками роз, или что-то в этом духе." "Лепестками роз?" хохочет Нам-гю, толкаясь назад с нетерпением. "Романтиком заделался?" "Только для тебя," рычит Танос, подставляя ладонь к губам Нам-гю. Тот всё понимает без слов и проводит по коже языком. "Эй, чтобы довести тебя, мне нужно куда больше слюны," Танос подчёркивает слова плавным, ленивым толчком бёдер. "Давай, оближи всё." "Извращенец," поддразнивает Нам-гю, но в голосе звучит взволнованная нотка. Он стонет, жадно облизывая ладонь, покрывая её обильно слюной. Это, конечно, не смазка, слюна быстро подсохнет, и будет немного грубовато, но сгодится. "Вот так," быстро обхватывает его член Танос, двигая рукой в бешеном ритме. "Нравится? Нравится, как моя рука обхватывает твой член?" Тёплая ладонь, скользящая по всей длине с такой безжалостной скоростью, движение твёрдого члена Таноса, вдавливающегося сквозь ткань между ягодиц Нам-гю, да ещё и горячий, ядовито-сладкий шепот прямо в ухо, всё это обрушивается на него разом. Нам-гю дёргается, прижимаясь к стенке кабинки, тщетно ища опору. Щека упирается в дверцу, пока Танос яростно трётся о него. И хотя проникновения нет, ощущения такие, словно они действительно трахаются. Дико, в поту, без стыда, слишком громко. "Чувствуешь?" Танос дышит ему в шею, скользнув языком по влажной, раскалённой коже. "Ты так меня завёл, Нам-гю. Такой красивый, идеальный…" Похоже, похвала на Нам-гю отлично работает. Слова вытягивают из него долгий протяжный стон со сбивчивыми мольбами "Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста..." "Давай, baby. Пусть все узнают, как тебе хорошо со мной," подзадоривает Танос, его движения становятся только скользче от предэякулята. Хорошо ещё, что туалеты находятся достаточно далеко от игрового зала, Нам-гю стонет во всю силу, и сам Танос не тише. Охранники снаружи несомненно слышат всё. Если это нарушение правил и они ворвутся, чтобы застрелить их обоих, Танос умрёт счастливым. Но сейчас он не хочет думать о смерти. Её и так было слишком много в его мыслях, хватит на целую жизнь. В этот момент существует только Нам-гю и то, как он трётся о него, как его член пульсирует в ладони, скользкий и горячий, запах пота и секса, жизни и смерти. Всё сразу, всё слишком сильно. И, если смотреть со стороны, всё это до абсурда нелогично. Если бы Таносу из первого цикла сказали, что однажды он будет доводить Нам-гю до оргазма в облезлой туалетной кабинке, тот наверняка рухнул бы в обморок от чистого шока или устроил другую драматическую сцену. Будто он сам не прокручивал подобный сценарий в голове снова и снова. Нелепое, лицемерное отрицание. С циклами изменилось не только помещение с плесенью в углах потолка и глазами, нарисованными на стенах. Изменился и он сам. Вот это ли имела в виду шаманка, когда велела ему искать ответ внутри себя? Танос ускоряет движения, и стоны Нам-гю становятся выше, пронзительнее. Тело того дрожит на грани, он захлёбывается в мольбах "Не могу больше, пожалуйста, дай кончить, Танос, я буду хорошим, буду самым хорошим…" и Танос знает, что так и будет. Нам-гю всегда был хорош к нему, даже если был жесток к другим. Три слова Танос шепчет в изгиб его влажной, солёной шеи, пока доводит его до конца. За ними следуют яростные, болезненно-жадные поцелуи в линию челюсти, словно он пытается перебить нежность слов яркостью укусов. Сперма марает руку Таноса, дверцу кабинки, стекает на плитку. Нам-гю дёргается, задыхаясь в остатках оргазма. Он стоит, привалившись к дверце, весь в собственной сперме, с каплями пота, стекающими по шее и собирающимися в ложбинке ключиц, с жирными прядями, липнущими к красноватому, влажному лицу, и шеей, усеянной укусами. "Ты красивый," говорит Танос. И глубоко внутри себя, как никогда прежде, он надеется, что именно этот цикл станет настоящим. Впервые он может с уверенностью сказать, что хочет жить. И больше всего он хочет, чтобы Нам-гю жил вместе с ним. Похвала заставляет румянец на щеках Нам-гю стать ещё ярче. Обернувшись и подарив довольную улыбку, он всё же не может не скользнуть взглядом вниз к всё ещё напряжённой эрекции Таноса. Тот слышит тихий вздох осознания (и понимает, что Нам-гю в этот момент вспоминает о том, как мало у них времени). Следом Нам-гю хватает его за руку и направляет пальцы, заставляя стереть сперму с уже смягчающегося члена. "Что ты…?" начинает Танос. "Ты можешь…" Нам-гю тяжело вздыхает, вздрагивая от сильной чувствительности. "Можешь трахнуть меня между бёдер… если используешь сперму как лубрикант." На миг мозг Таноса будто вовсе отключается. "Тебе не нужно…" начинает было Нам-гю, но Танос вдруг выпаливает. "Думаю, ты, наверное, ангел. Нам-гю, правда… Я клянусь, я вытащу тебя отсюда." "Хён," Нам-гю усмехается глухо, с горечью в голосе. "Если бы ты правда хотел, чтобы мы отсюда выбрались, ты бы не выкинул эти дурацкие таблетки." «Всё гораздо сложнее…» хочет ответить Танос, но время утекает сквозь пальцы, и он понимает, что нужно действовать, а не объяснять. Нам-гю стонет нагло, жадно, когда Танос размазывает сперму между его бёдер, торопливо стягивает штаны и освобождает свой член, смазывая его остатками жидкости. Всё это безумно грязно, тёплая сперма размазывается по коже, скользит, пачкает. Пошло. Вульгарно. Грязно. И никогда в жизни Танос не был настолько возбуждён. "Сожми меня крепче, baby." рычит он на ухо Нам-гю, двигаясь между его мягких, заляпанных бёдер, удерживая его крепко за них же. Они стонут одновременно, слыша влажный звук трения, и Танос на мгновение позволяет себе полюбоваться видом. Его член скользит прямо под упругой задницей Нам-гю, окружённый жаркими бёдрами, почти полностью поглощённый ими. "Ты когда-нибудь думал о том, как я трахаю тебя вот так?" спрашивает Танос, начиная двигаться. Он прекрасно понимает, что это не настоящий секс, но что плохого в небольшой игре? "Спорю, думал. Я вижу, как сильно ты хочешь, чтобы тебя заполнили по тому, как жадно ты сжимаешься вокруг меня." "Я… я думал об этом," выдыхает Нам-гю. "Много." Эти слова приятно тешат его эго. Танос удваивает усилия, вбиваясь между горячих бёдер Нам-гю с такой силой, что того подбрасывает на носочки. Их кожа с громкими хлопками сталкивается снова и снова, ритмично, безумно. "А ты?" Нам-гю срывается на всхлип, всё ещё дрожа от остатков оргазма. "Ты думал…?" "Думал трахнуть тебя? Думал, как ты трахаешь меня? И то, и другое, my boy." стонет Танос, открываясь полностью, выкладывая всё, потому что знает, всё это потом будет стёрто. (Его сердце в отчаянии твердит одно и то же, пусть этот цикл закончится хорошо. Пусть он сохранится. Пусть не придётся всё начинать сначала. Пусть не будет боли. В самом начале Танос задавался вопросом, что значит смерть для человека, который хочет умереть? Теперь вопрос изменился. Что значит смерть для человека, который хочет жить?) Их связь строилась на наркотиках, но теперь они выброшены. Нам-гю злится на него за это, и всё же он остался. Даже без таблеток он поцеловал его, прижал к себе, потянул в тесную кабинку, чтобы утолить желание рядом с ним. Даже без наркотиков между ними вспыхнуло желание, забота, нежность. Может быть, именно ради этого Танос и выкинул таблетки, чтобы проверить, останется ли Нам-гю. …А он сделал куда больше, чем просто остался. "Ты мне нужен," всхлипывает Нам-гю, вздрагивая от особенно грубого толчка. "Давай, Су-бон, прошу…" Слышать, как его имя звучит так откровенно, так жадно, именно это сбивает Таноса с ног. Его прорывает, он кончает, дрожа и вгрызаясь зубами в шею Нам-гю, пытаясь заглушить свой сдавленный стон. Тёплые капли падают вниз, оставляя грязные разводы на двери и стекая на плитку. Когда они оба, тяжело дыша, постепенно возвращаются из оглушающей эйфории, реальность снова накрывает их. Никаких таблеток. Разные команды. Целый вихрь чувств, где страсть сталкивается со страхом потерять друг друга. Они молча приводят себя в порядок. Тяжёлое осознание предстоящей игры смывает сладость только что пережитого. "Мы справимся," пытается заверить Танос, но Нам-гю лишь смотрит в отчаянии на синюю жилетку, обтягивающую его тело. И когда дверь скрипит, и голос охранника извещает, что их время истекло, Танос знает, Нам-гю его словам не верит. В конце концов, Таносу никогда не везло.