Часть 7
10 сентября 2025 г., 20:24
Танос смотрит на шар в своих руках. Его пальцы сжимают ярко-синюю пластиковую поверхность, в глубинах сознания звучит невнятный, насмешливый шёпот.
Его челюсть напрягается, глаза поднимаются наверх к охраннику, который смотрит на него сверху вниз. Всегда одно и то же, стоит уставившись в своей чёртовой маске, без выражения, без человечности. Танос задаётся вопросом, что скрывается под этой маской? Улыбаются ли они там, в извращённом веселье? Чувствуют ли хоть каплю вины? Есть ли у них семьи к которой они возвращаются? И если (когда) они всё-таки вернутся к своим близким, узнают ли эти лица, встречающие их с радостью и распахнутыми объятиями о том, что они делали, что видели, о тех грехах, что они совершили? Когда они проходят мимо незнакомцев на улице, лица которых сливаются в сплошное пятно, вспомнят ли они другие размытые лица тех, кто бежал от них, спасающихся от людей с оружием?
«Я не хочу, чтобы ты умер, так что сделай всё, что угодно, лишь бы выжить». Эти слова отдаются эхом в его голове, пульсируют по всей нервной системе, пока он отворачивает взгляд от замаскированного существа перед собой. Именно существа, а не человека, потому что после всего, что они сделали, как Танос может назвать их людьми?
Хотя… сам он чем лучше? Охранники пускают пулю в голову игрокам, Танос толкает и пинает других, отправляя их навстречу гибели. Настолько ли они разные?
Это так странно… Танос сделал столько ужасных вещей, пока застрял в этом месте, но Нам-гю ни разу полностью от него не отстранился. Пока другие смотрят на него с отвращением, Нам-гю глядит с восхищением и любопытством.
(Это должно быть ложью. В Таносе нет ничего достойного восхищения, а единственное интересное в нём - это его внешность. Ярко-фиолетовые волосы и громкие слова, скрывающие тот факт, что он такой же обыкновенный, как и любой другой человек. Так устроена жизнь. Это не его вина.)
Он глотает таблетку ещё до того, как доходит до своего места в толпе, и даже не пытается скрываться. Всё равно никому из игроков до этого нет дела, да и охранникам, похоже, тем более наплевать на наркотики. Что они сделают? Подойдут и вырвут их прямо из его рук? Да какая разница. Всё равно. Он бы и убил себя, и всё это в итоге ничего бы не значило, как всегда.
Таблетка горькая, как всегда, и скользит по горлу так же, как всегда, с той же скоростью, давая те же ощущения и тот же никчёмный, половинчатый эффект.
В конце концов, всё то же самое. И это уже стало совершенно ясно.
Когда ножи и ключи раздают игрокам, Танос бросает взгляд на Нам-гю. Тот ведёт лезвием ножа по пальцу, наблюдая, как на бледной коже появляется тонкая красная полоска. Крошечный, незначительный порез. Едва заметный. Несущественный.
Танос в отчаянии. Иначе это не назвать, голая правда его состояния заключается в том, что оно чудовищно, катастрофически ужасно, и падение в бездну ужасающего страха кажется необратимым.
Будет ли скучать по нему мать, если он исчезнет? Задумается ли Нам-гю, куда он пропал, если его поглотит чистилище? Будет ли кто-то скорбеть о Таносе или Су-боне, или же оба будут забыты окончательно, сведены к именам без значения, к историям, которых никто не расскажет?
Танос хочет домой. Это звучит по-детски и жалко, пока он смотрит на ключ в своей руке. Но в этот миг всё, чего он желает - вернуться в свою убогую квартиру и свернуться клубком на неубранной постели. Он хочет взять Нам-гю за руку и завести его внутрь, показывая дурацкие фотографии своей детской собаки, и слушать глупые комментарии, которые Нам-гю обязательно отпустит, увидев его несуразный образ жизни.
Он хочет спать. Он хочет, чтобы всё закончилось.
Неужели именно так чувствовали себя остальные игроки, когда выбирали кружок, а не крестик? Всеобъемлющее предчувствие неминуемой гибели? Нашивка в виде круга на костюме Таноса словно насмехается над ним. Хорошо хоть что у него есть голубой жилет, прикрывающий её. Его вдруг начинает угнетать собственный прошлый выбор.
Он вспоминает ту девушку, что рыдала перед игрой с дверьми, умоляя остальных проголосовать за крестик, чтобы они все могли вернуться домой. Жалкое зрелище, Танос тогда посчитал её идиоткой. У них ведь всё равно нет ничего, к чему можно вернуться, так зачем голосовать за что-то, кроме кружка́? Какая разница, если смерть всё равно ждёт уже давно идущего мертвеца?
Теперь Танос уже не так уверен. Он просто… слишком устал. Он хочет нормальную постель и никакой наркотический угар не способен заменить это.
Крест дрожит в его руке. Его одолевают мысли, которым и с первого-то раза не стоило бы уделять внимания, а теперь они атакуют его мозг разом, без передышки.
Руки движутся сами. Он засовывает в рот ещё одну таблетку, прежде чем успевает отговорить себя.
Танос замечает маленькое пятно плесени в углу высокого потолка, никем не замеченное, незначительное пятнышко в стерильно чистой комнате. Недолго осталось, скоро и всё вокруг начнёт гнить.
Быстрые шаги. Сердце на блюде, готовое к жертвоприношению.
"Не волнуйся, хён. Мин-су поменяется с тобой. Правда, Мин-су?"
Нам-гю - крючок, впивающийся в рыбу, стервятник, пожирающий труп, перо, скользящее по бумаге и оставляющее на ней неизгладимый след. Ангельский и беспощадно жестокий, сплетение дрожащих рук и заострённых улыбок. Напуганный олень и безжалостный хищник в одном теле, вынужденные сосуществовать и сливаться друг с другом до полной неразличимости, так, что невозможно отделить одного от другого.
Нам-гю одновременно прекрасный и жестокий, ангел и дьявол. Он - раскрытая пасть, готовая проглотить Таноса целиком, то кусая безжалостно, то смакуя медленно и нежно.
Нам-гю, чьи пальцы всегда с жадностью обхватывают таблетки, глаза сверкают, будто это давно потерянный возлюбленный, единственное, что способно насытить его. Язык скользит по покрасневшим губам, рот приоткрывается в ожидании, пока таблетка коснётся вкусовых рецепторов. Глаза прикрываются от внимания, которое он получает в ответ.
Танос смотрит на Нам-гю, по-настоящему смотрит, рассматривает его таким, какой он есть. Перед ним ядовитый, увядающий цветок. Сорвать и выбросить? Или попытаться выходить, несмотря на риск уколоться о шип?
Но настоящий вопрос, что с самого начала стучит в глубинах его сознания, это тот самый шёпот из бездны. Насколько низко он готов пасть?
Нам-гю смотрит на него с нетерпением и слегка подталкивает Мин-су. Танос берёт себя в руки, игнорируя бурю, что начинает полностью поглощать его. Он точно знает, как всё выстроить в свою пользу. В конце концов, он уже проделывал это раньше.
"Нам-гю. У меня есть план."
Пальцы сжимаются вокруг стебля, давят на зелень и готовятся сорвать.
–––
Танос в синем, Нам-гю в красном. Танос старается в точности воспроизвести петлю, где он убил Мён-ги, ведь знает, именно в ней появлялось нужное ему окно. Именно там Нам-гю без колебаний протянул ему нож.
Именно в этот раз будет больно.
По правде говоря, Таноса отнюдь не радует то, как разворачиваются события. Честно говоря, если бы не наркотический туман, текущий по его венам, он скорее всего вообще бы не стал это обдумывать. Но слова Нам-гю вновь и вновь стучат в голове, и входя в лабиринт, Танос с тревогой замечает, пространство действительно кажется более тесным, словно стены понемногу, но неумолимо сжимаются, замыкая его в ловушке.
Когда Танос идёт по коридору, шаманка смотрит на него. И вместо обычного кошачьего любопытства в её взгляде неподдельный, целиком охватывающий ужас от одного лишь его появления.
Разве это само по себе не знак, что он ступает на неверный путь? Но коридоры становятся всё уже, глаза, нарисованные на стенах, всё больше, а Танос всё отчаяннее. Чистилище… чёрт возьми, кто вообще захочет застрять в чистилище?
Он говорил Сэ-ми, в одном из ранних циклов, что убьёт любого, лишь бы спасти себя. Это инстинкт, говорил он.
Это правда. Это и есть инстинкт. Он лишь следует тому, что уже прописано в его биологии. Это не его вина. Ему вручили полумёртвую бабочку, и теперь его обязанность - приколоть её и выставить напоказ. Но сначала, естественно, стоит избавить её от мучений.
Обязанность… точно. Это его цель. Он должен сделать это. У него нет настоящего выбора.
…Будут ли у Нам-гю похороны, если Танос убьёт его? Он говорил, что у него никого нет за пределами игр, но разве это абсолютная правда? Разве у него действительно нет ни единого человека, или это скорее ощущение одиночества, чем полное отсутствие? Ведь наверняка есть кто-то, правда? Кто-то, кто заметит его исчезновение. Коллеги в клубе, к примеру. Его клиенты. Клиенты вроде Таноса. Клиенты которые, как оказалось, вовсе не получают обязательную дрочку лишь за то, что приходят и веселятся.
Повторяя шаг за шагом пройденное, Танос задумывается над крошечной вероятностью того, что Нам-гю прав, и убийство действительно окажется единственным способом разорвать их узы и сломать петлю. И что тогда? Он убивает Нам-гю и идёт в следующую игру один? Он так погряз в абсолютном безумии временной петли, что едва ли останавливался, чтобы подумать: а что, если даже выжив в этой конкретной игре, он не получит свободы? Что если игры будут продолжаться снова и снова?
Он должен радоваться. Больше игр, больше денег. Больше риска умереть самому… но кого это волнует, правда? Больше риска, что умрёт Нам-гю… нет, это не так. В этом гипотетическом сценарии Нам-гю уже мёртв.
Как же так выходит, что одна таблетка в петлях почти ничего с ним не делала, а две выбивают его настолько из равновесия? Он слишком зациклен на том, сколько шагов делает сейчас, сравнивая с количеством шагов, сделанных в прошлых петлях, с тем, сколько шагов он сделал бы, сходя с моста, с тем, сколько шагов он делал, убивая других (резкий толчок на землю, быстрый удар ногой в живот, молниеносный удар ножом в грудь и шею), с тем, сколько шагов он делает на пути вниз, к аду.
Одна нога перед другой, перед другой, перед…
Всё то же самое. Важно помнить, что он уже был здесь раньше, пробиться сквозь туман мыслей и взять себя под контроль. Он не хочет убивать Нам-гю, он просто боится, что время закончится. Кто бы не боялся на его месте? Он не слабак и не трус. Это тоже важно помнить. Возможно, это самое важное, что нужно помнить.
Одна нога перед другой, перед другой, перед…
А походка всегда была такой шаткой? Если задуматься (он в последнее время слишком много думает, что само по себе уже тревожно), он принял две таблетки или три? Неужели он машинально проглотил третью после того, как протянул одну Нам-гю? Именно поэтому его глаза чуть расширились, когда он наблюдал за происходящим?
…Нет. Его память просто путается. Он свалит всё на усталость, которая постепенно его разъедает. Утомление смешивается с наркотическим кайфом, и это точно неудачная смесь.
Одна нога перед другой, перед другой, перед…
Он наступает в лужу крови, она хлюпает под подошвой его обуви. Для человека не нормально сталкиваться с таким количеством кровопролития, предполагает он. Интересно, всё это в итоге окажет разрушительное, необратимое воздействие на психику его мозга? Или, возможно, наркотики уже сделали это.
Одна нога перед другой, перед другой, перед…
Абсурдно, что он вообще подумывает о том, чтобы убить Нам-гю, после того ужаса, что он испытал, когда держал его умирающего на руках, в той петле, где его убил Мён-ги. Но ведь тогда Нам-гю сказал за мгновение до этого, что если ему и суждено умереть, то он хотел бы, чтобы это было рукой Таноса… является ли это само по себе знаком?
Одна нога перед другой, перед другой, перед…
Слюна скапливается под его языком, напоминая о тёплом, липком ощущении крови, собирающейся во рту, просачивающейся между зубами и пропитывающей вкусовые рецепторы. Умирать мучительно неприятно. Действительно ли у него хватит духу подвергнуть Нам-гю чему-то такому грязному? Хватит ли у него сил превратить Нам-гю в бесформенный кусок крови и разорванной плоти?
Его шаги ускоряются. Одна нога перед другой. Почему Танос должен умирать, а не Нам-гю? Почему именно он страдает так невыносимо? Его тело кипит от накопленных эмоций. Он не хочет причинять Нам-гю вреда, но Танос уже доказал, что причинять боль едва ли не единственное, что у него хорошо получается. Одна нога перед другой. Его положение в этом парадоксальном временном вихре слишком шаткое. Не Танос виноват в том, что их связали так, значит, почему он должен брать на себя вину за то, что разорвёт эту связь и уничтожит её полностью? Одна нога перед другой. Он же толкнул Кён-су вниз без колебаний. Это всего лишь повтор того, что он уже совершал. Бог явно наказывает его… хотя в Бога он, впрочем, и не верит. Было бы забавно, думает Танос, если бы Нам-гю на самом деле оказался неким воплощением божественного, а всё это было каким-то странным, извращённым испытанием веры и морали. Разве это не было бы до нелепого смешно?
Одна нога перед другой. Это его тысяча четыреста пятьдесят четвёртый шаг. Он считал их про себя, тщательно и мучительно, словно наказывая самого себя за то, что так яростно думает об убийстве того, кто ему дорог (почему он дорог? почему, почему, почему?) но потом он спотыкается, удерживаясь ладонью о стену. Чёрт, теперь придётся начинать заново. Он так устал, так болен и так...так накачан таблетками.
Раз, два, три, четыре… о чём он думал? Ах да, ангельская божественность и Нам-гю. Уверен, Нам-гю был бы просто в восторге узнать, что Танос видит в нём нечто потустороннее, с его милым прикусом и приглушёнными смешками. Всегда висящий у него на руках, словно маленький дьявол на плече. Только одновременно ещё и маленький ангел, метафорически. Может он и то, и другое. Может, он всё. Может, именно он и есть та сила, что держит его здесь.
(Всегда чья-то чужая вина, только не Таноса. Никогда.)
Тридцать два, тридцать три, тридцать два, тридцать один, чёрт, он даже считать толком не может! Абсолютно жалкий. Ему должно быть стыдно. Теперь придётся начать всё сначала во второй, мать его, раз.
Зачем он это делает? Какая разница. Раз, два, три…
Он сходит с ума. Это становится слишком очевидным, ведь ни при каких других обстоятельствах Танос бы не задумался о том, стоит ли увидеть глаза Нам-гю, застекленевшие и мёртвые, если это даст малейший шанс спастись самому. Но конечно, Танос знает себя, ведь он и есть он сам, и он знает, что эгоистичен. Он знает, что способен убить, и он знает, что Нам-гю - всего лишь ещё один человек в море незнакомцев. Просто человек. И всё. Ничего больше.
Кён-су был человеком. Те, кого Танос толкал в первой игре, тоже были людьми. Человек, в сущности, - это самое важное, чем человек может быть.
…Звучит нелепо, не так ли?
"Я спятил?" бормочет Танос в пустом коридоре, пока сверху монотонно гудит громкоговоритель.
«Да!» говорит голос из динамика. Разумеется, на самом деле он этого не говорит, а лишь продолжает бубнить номера игроков, которые были устранены, наряду с теми, кто прошёл дальше, что в свою очередь сбивает Таноса с его счёта уже в третий (четвёртый?) раз. Его мозг кажется мутным, будто в нём и по нему разрастается плесень, проникая в каждую складку. Может, это та же самая плесень, что он видел раньше, аккуратно присосавшуюся в углу потолка.
Он видит, как участника синей команды валят на землю и снова и снова вонзают нож в грудь, и на миг Танос забывает себя. Он опускает взгляд на синеву своей груди и на пустые руки, думает, ах да, и резко разворачивается, его шаги гулко раздаются по полу.
Танос снова сбился со счёта и отказывается от попыток начать заново. Он убеждает себя на ходу, что это невероятно дурное предзнаменование.
Он сворачивает за угол, налетает на мужчину в красном и с громким, позорным вскриком падает на землю.
Это Нам-гю. Даже сквозь пелену одурманенного наркотиками сознания он понимает, что уже проходил через это.
Тяжёлый вес сверху, его спина прижата к полу, дыхание перехвачено. Кровавая рука поднята для удара.
Пауза. Глаза нападающего встречаются с глазами жертвы. Нам-гю пока не знает этого, но на этот раз их роли поменялись местами.
"Хён?"
Что же сделал Танос в этот момент в прошлый раз, когда проходил через это? Улыбнулся ли он с облегчением «Нам-су, дружище!»? Сжались ли его лёгкие в уверенности? Легли ли его руки на икры Нам-гю, сжимая тяжесть сверху, борясь с желанием толкнуть бёдра вверх?
«Ты весь в крови.» вот что он сказал в прошлый раз. Низко и с хрипотцой, словно это было какое-то дешёвое, плохо сыгранное порно, а не смертельная игра, в которой он только что, блядь, едва не погиб. Какой же это грёбаный бред, что с ним не так? Вряд ли нормально смотреть на мужчину, залитого кровью, и думать о том, чтобы провести языком по этой жидкости, оставляя лёгкие укусы на запачканной коже. Всё это - животное, и его желание заботиться, и его намерение причинить боль.
"Чёрт, это ты! Извини, чувак," Нам-гю опускает нож, и Танос едва не предупреждает его не делать этого. "Не теряй бдительности, Нам-су. Не будь таким глупым!"
В глазах Нам-гю сверкает безумие, которое можно объяснить только тем, что он только что убил кого-то. Шаманку, если Танос помнит правильно. Иронично, ведь в прошлой петле она помогала им в надежде спастись в следующей. Во всех смыслах и значениях Нам-гю действительно весь мокрый, в крови, в поту, в разжиженном безумии.
То, как он опускает нож, держа его свободно у бедра, выглядит как абсолютное доверие, будто у него нет ни малейшего страха, что Танос может обратить это против него. И снова ирония, Танос вспоминает ту петлю, когда Нам-гю обвинил его напрямую, решив, что Танос собирается убить его, чтобы оставить наркотики себе.
Таносу кажется, что его жестокие, хищные описания убийства Мён-ги приводят Нам-гю в восхищение. В данном случае восхищение и беззащитность идут рука об руку.
Изначально, в самом начале всего этого, Танос решил, что будет повторять петлю до тех пор, пока Нам-гю сам не протянет ему нож, и тогда он выполнит то, о чём Нам-гю прямо просил его в прошлой петле - убьёт его. «Да какая разница,» говорил он себе, «всё равно всё, скорее всего, начнётся заново. Я просто проверяю. Любой нормальный человек поступил бы так на моём месте. Я ведь не несу вины. Правда, нет».
Но есть нечто особенно жестокое в том, чтобы пообещать Нам-гю убить Мён-ги, а потом обернуться и убить его самого. Настолько откровенное предательство тошнотворное и отвратительное во всех возможных проявлениях.
И всё же, всё в этой ситуации пропитано жестокостью. Сколько бы Танос ни убеждал себя, что нет ничего дурного в том, чтобы сорвать уже увядающий цветок, это не меняет того факта, что он уничтожает нечто, достойное спасения.
То, что связывает их, это привязанность, долгие прикосновения, делающие их пьяными друг от друга. Но,что важнее, эта связь хрупкая. Легко сломать, как тонкое стекло или хрупкую кость. Когда Танос осторожно тянется к небрежно зажатому ножу, он чувствует, что глаза, нарисованные на стенах коридора, внимательно следят за ним.
«А ты хоть раз задумывался, что эти глаза принадлежат тебе?» сказала Сон-нё, её голос был полон самоуверенности. Танос думает, не стоят ли там все его версии из каждой петли, призрачные осколки того, кем он был и что знал, наблюдая за происходящим с затаённым дыханием.
Он задаётся вопросом, ненавидят ли они его так же сильно, как он ненавидит самого себя за то, что он собирается сделать.
"Хён, ты…?"
Ярко накрашенные ногти обхватывают бледное запястье, нож раскачивается между тонкими пальцами. Танос видит тот самый миг, когда до Нам-гю доходит суть происходящего, наблюдает, как стремительно гаснет свет в глазах. Всего несколько секунд и обожание превращается в недоверие. И всё, что для этого нужно - пальцы, крепко сжатые вокруг запястья.
"Прости," хрипит Танос. Едва слышный шёпот, едва ли настоящие извинения.
Под кожей бурлит насилие, терпеливо ожидающее, когда вырвется наружу. Танос мог бы подождать, как планировал изначально, пока нож окажется у него в руках напрямую. Но ожидание никогда не приводило его ни к чему, а если он не сделает этого сейчас, когда наркотики бушуют в его крови на пике действия, то уже не сделает никогда.
Нам-гю - неуклюжий боец. Безжалостный и яростно жестокий, но всё же неуклюжий. Танос видел его в схватках достаточно раз, чтобы знать, какие приёмы тот повторяет снова и снова. И потому, что Нам-гю застигнут врасплох, Таносу не составляет труда столкнуть его с себя и оказаться сверху, сменив позиции с лёгкостью.
Нож падает на землю, бесполезно звякая рядом. Танос выбрал путь дурака, и теперь ему предстоит пройти его до конца.
Нам-гю извивается под его хваткой, руки яростно царапают лопатки. «Прости меня,» думает Танос, прижимая локоть к ключице Нам-гю, игнорируя крики, оскорбления и жгучие следы от ногтей, пока другой рукой вслепую тянется к упавшему клинку. «Прости за то, что обрёк тебя на такую жестокую судьбу, прости за пустые молитвы, прости за наркотики, что пульсируют во мне».
"Прекрати!" вскрикивает Нам-гю, размахивая руками, в истерике крича всё громче. Неверие и ненависть сливаются воедино. "Ты, сукин сын, да что ты блять делаешь?!"
Ладонь Таноса сжимает рукоять уже окровавленного ножа. Оружие поднято быстро, готово нанести удар. Нам-гю замирает, одной рукой яростно вцепившись в корни волос Таноса и дёргая их безжалостно, другой же сжимая кулак на его ярко-синем жилете. Он замирает, глядя на него снизу вверх словно мышь, что вот-вот окажется в когтях ястреба.
Самое ужасное в этом всём - его выражение лица. Оно полно сердечной боли. Разбитое сердце не кажется эмоцией, способной принадлежать Нам-гю,.слишком обнажённое, слишком человеческое. Но именно сейчас Таносу кажется, что он реально наблюдает, как сердце ломается у него на глазах, лицо застыло в такой ощутимой муке, что Танос не в силах пошевелиться.
А за разбитым сердцем всегда следуют не только отчаяние, но и ярость. «Как ты мог?» этот вопрос клокочет в горле Нам-гю, не произнесённый, но всё равно донесённый до него. «После всего, что я сделал для тебя, как ты мог поступить так?»
Замешательство Таноса оборачивается для него жестоким толчком. Новое падение, новый перекат, и прежде чем он успевает хоть что-то предпринять, позиции снова меняются. Теперь сверху Нам-гю, с гневным рывком вырывающий нож из оцепеневших пальцев Таноса и поднимающий его для удара.
Танос почти не сопротивляется. Нет смысла, он сделал фатальный шаг в сторону, и теперь должен заплатить за непростительный грех. Нам-гю - его напарник по наркотикам, его Бог, весь в чужой крови, пылающий злобой. Несколько быстрых морганий, тяжёлые вздохи и Танос лежит неподвижно внизу, не делая ни малейшей попытки сопротивляться. Он сдался, и они оба это знают.
"Я бы и так отдал тебе этот грёбаный нож, эгоистичная ты мразь," шипит Нам-гю, капли крови стекают с поднятого ножа и брызжут на щёку Таноса. "Ты не мог подождать хотя бы секунду?!"
"Нам-гю," тихо произносит Танос. Тихо! Жалко! Какая же это жалкая участь, описывать себя таким образом.
"Не смей," предупреждает Нам-гю, прижимая острие ножа к дрожащему горлу Таноса. "Даже не вздумай. Думаешь, если правильно произнесёшь моё имя, всё вдруг станет нормально? Думаешь, я прощу тебе, что ты, лживый кусок дерьма, нес всякую чушь про то, как убьёшь Мён-ги?"
"Нам-гю," снова пробует Танос, мягче, хотя и понимает, что не должен.
"Не верю, что ты попытался меня убить," кипит Нам-гю, наклоняясь так близко, что горячее дыхание касается щеки Таноса, "После всего дерьма, через которое ты меня провёл. После всего, что я для тебя сделал."
Даже если бы у Таноса хватило наглости оправдаться, он бы не смог. В конце концов, он далеко не всегда относился к Нам-гю с должным уважением. Лгал с самого начала, притворяясь, будто едва его помнит. Называл его наркоманом. Лицемерие чистой воды. Жестокие шутки, призванные скрыть страх потерять его «Я думал, всё время был рядом с тобой, Мин-су!»
А Нам-гю, беспощадный и острый на язык со всеми остальными, всё это сносил. Он всегда поддавался прихотям Таноса. Терпел, потому что ему нужны наркотики, которые тот оберегает, а может, и потому что нужна компания самого Таноса. Нам-гю всё прощал, и что он за это получил? Попытку убийства? Жалкого, трусливого партнёра?
Зрение Таноса затуманено, лишние дозы превращают мир в мутное месиво. Но даже сквозь пелену он видит месть, горящую в глазах Нам-гю, бесконечную, навязчивую. Впервые за долгое время Танос хочет быть трезвым.
"Ты всегда считал меня ебучим идиотом," бормочет Нам-гю, скорее себе, чем тому, кого вот-вот прирежет. "Но я думал… я думал, что мы…"
"Прости," шепчет Танос, и это шокирует их обоих. С каких пор Танос умел так искренне извиняться?
На миг Нам-гю замирает. Он жадно вбирает взглядом Таноса под собой, опустошённого, жалкого, человека, который отказался от всего за считанные секунды. На его лице проскальзывает замешательство, немое «что с тобой случилось?».
Миг заканчивается почти сразу. Лицо Нам-гю пустеет. Это пугающе холодное зрелище. Человек, наконец сломавшийся под давлением и решившийся на поступок, к которому всегда тянуло. "Лжец."
Нож падает вниз. Танос вздрагивает, лицо искажается от заранее предчувствуемой боли. Но боли нет. Ни потоков крови, ни мучительного огня под кожей. Только нож, вонзившийся в землю у самого горла, специально промахнувшийся. Нам-гю валится вперёд, головой упирается в ключицу Таноса, тяжело и рвано дыша.
"Я могу убить тебя," бормочет он, несмотря на промах. "Ты думаешь, не могу? Могу. Я убью тебя, убью, убью…"
Сколько бы раз ложь ни повторялась, она не меняет реальность. А реальность в том, что ни один из них не способен довести дело до конца, как бы ни хотелось иногда вырвать друг другу сердце.
«Я люблю тебя,» думает Танос, чувствуя, как Нам-гю оседает на него, дрожащий, потный, полный ярости, бормочущий жестокие слова во влажной шею. Он никогда не произнесёт этого вслух, не задержится на этом чувстве, не примет его как истину. Но глубоко внутри, в самых тёмных уголках разума, мысль распускается, как цветок под солнцем.
"Я ненавижу тебя," шепчет Нам-гю, слова отдаются дрожью на коже Таноса. "Я ненавижу тебя сильнее, чем когда-либо ненавидел кого-либо в своей жизни."
Цветок не срывают из его сада, а вырывают с корнем резким, беспощадным рывком и топчут грязным ботинком. Когда Танос чувствует горячее дыхание на своей коже, кровь от убийства Нам-гю размазывается по нему, он приходит к выводу, что одни лишь эти слова хуже, чем любая рана от ножа, вонзившегося в плоть, могла бы причинить.
Пальцы сжимаются на шее Таноса, змеиные, смертельные, цепляясь за цепочку, обвитую вокруг неё. Нам-гю вырывает её одним резким движением, и Танос смотрит неподвижно, как тот поднимается на ноги, сжимая крест в ладони так, будто хочет раздавить. Он может быть жив, но его глаза остекленели так, что выглядит он так, словно уже мёртв. Он смотрит на Таноса сверху вниз, не двигаясь, будто тот - ничто. Насекомое, букашка, вещь, которую можно отмахнуть, стереть, забыть.
Нам-гю сквозь зубы шипит поток оскорблений, начиная уходить, щёлкает крестом и жадно засовывает таблетку в рот. «Чёртов придурок,» бормочет он рассеянно, оставляя позади и Таноса, и нож, «Думает, что он лучше меня. Всегда Нам-су, Нам-су, Нам-су…»
В бреду Нам-гю продолжает что-то шептать самому себе, уходя прочь. Танос поднимается, опираясь на руки, и с дрожащим выдохом хватает нож. Идиот… оставил собственное оружие.
Танос откидывается спиной к стене, прижимает колени к груди. Даже столкнувшись с попыткой убийства, Нам-гю всё равно не смог убить его в ответ. «Я не могу» похоже применимо в каждой петле.
"Я тоже не могу." безжизненно произносит Танос, его мягкие слова тонут в далёком крике. У него никогда не получится убить Нам-гю. Не после всего, что он видел и что они пережили. Таносу не следовало бы заботиться, и всё же…
Разве это не было бы жестоким поворотом, если вдруг именно эта петля окажется последней?
(Широко распахнутые глаза, смотрящие на него с отчаянием, сердце, разбивающееся на куски. Обожание, ненависть, любовь и ярость, пронзающие связанную пару в идеальном, прекрасном унисоне.)
Танос без колебаний направляет острие выброшенного ножа к собственной шее. Нарисованные на стене глаза словно закатываются одновременно - метафорический жест отрицания, укор столь же явный, как и удушающая скорбь.
"В этот раз я сделаю всё правильно," говорит Танос, словно сама произнесённая вслух фраза сможет что-то изменить. "В следующий раз я сделаю всё правильно."
«Нет», будто насмехаются глаза. «Не сделаешь».
Металл вонзается в слабое горло. Танос знает, что глаза правы, и это знание само по себе причиняет боль куда сильнее, чем когда-либо смог бы нож, глубоко застрявший в его шее.
